— Даша, отойди от калитки, не мешай мясо заносить! — Антон протиснулся мимо меня с ведром маринованного шашлыка.
Я посмотрела на двор. Вместо обещанного тихого приезда вдвоем муж привез целую компанию: его брата Костю с женой и детьми, свекровь и еще нескольких родственников.
— Антон, почему сарай открыт? — Замок Костя монтировкой сорвал. Решетки для мангала искали. Ты ключ в городе забыла.
— Ключ у меня в сумке. — Какая разница? Замок старый был. Новый потом поставим. Костя тем временем уже заносил вещи в дом, вытирая замасленные руки о штаны.
— Бабка твоя все под замок прятала, будто там золото. Даже сервант пришлось гвоздодером открыть.
На крыльце валялись щепки и металлическая дужка от замка. Я посмотрела на мужа, но он лишь улыбнулся:
— Праздник же. Иди огурцы помой, стаканы достань. Свекровь внесла в дом ярко-розовые занавески с бахромой. — Сними старую тюль, — распорядилась она. — Эта желтая, пыльная. Жизнь в доме должна быть, порядок женский.
— Бабушка сама вышивала ее три месяца. — Ой, Даша, ну сколько можно жить с покойниками? Живым надо думать. У Кости двое детей, съемная квартира, долги. А дом пустует.
— Он не пустует. Мы с Антоном приезжаем каждые выходные. — И что вы тут делаете? Цветы поливаете? — вмешался Антон. — Земля мужских рук требует. Забор покосился, крышу чинить надо. Ты эти расходы со своей зарплаты в цветочном ларьке потянешь?
— Я уже заплатила четырнадцать тысяч за электричество, которое Костя с друзьями нажег за два месяца. И взносы в СНТ закрыла сама. Антон отвел глаза, но быстро снова заговорил уверенно: — Косте сейчас тяжело. Я старший брат и обязан помочь. Ты этот дом не покупала, тебе он просто достался.
— Его построили мои бабушка и дед. Своими руками. — Вот именно, сорок лет назад, — подхватила Вера Михайловна. — Все сгнило. Костя утеплит, обошьет сайдингом. Только надо оформить все по-честному, чтобы у него был стимул.
Я молча подняла с пола бабушкину тюль и положила на подоконник.
Внутри медленно нарастала холодная ясность..
Я взяла миску, пошла к бочке и стала мыть огурцы. Бабушка всегда держала бочку под водостоком: дождевая вода для полива лучше. Огурцы были мои, с этих же грядок. Свекровь привезла свои, магазинные, в пакете, но их никто не мыл.
Мангал Костя поставил у сарая, прямо возле дедовой поленницы. Плеснул розжига так, что пламя подскочило выше крышки.
— Костя, отодвинь от дров.
— Да нормально всё, Даш. Я ж не первый раз.
Его Мишка вместе с соседским мальчишкой, которого кто-то зачем-то позвал, носился по клумбе с флоксами. Соня, маленькая, сидела на ступеньке и ела зефир из пачки. Лена, Костина жена, резала хлеб на перевёрнутом ящике и ни на кого не смотрела. Мне показалось, что она тут бывает так же часто, как и я, а чувствует себя ещё хуже.
Народ всё прибывал. Приехала тётя Тамара, сестра свекрови, с мужем. Потом Костин друг Денис с девушкой, которую я видела впервые. Потом двоюродный брат Антона с женой. Я пересчитала тарелки: двенадцать человек, не считая нас с Антоном и детей. Стол вытащили из дома во двор. Столу было лет пятьдесят, тащили его волоком, по плитке, и одна ножка треснула.
— Подложим чего-нибудь, — сказал Антон и подложил бабушкину разделочную доску.
Я смолчала. Подумала: ладно, вечером уедут, переживу.
Первые полчаса всё было почти как у людей. Тётя Тамара хвалила воздух. Денис травил анекдоты. Свекровь раскладывала оливье и следила, чтобы Косте досталось побольше. Потом она встала с рюмкой.
— Я скажу. Можно я скажу? — Она постучала вилкой по стакану. — Мы тут все свои. И я хочу выпить за то, чтобы в этом доме наконец была семья. Настоящая. С детьми. Чтобы Мишенька с Сонечкой летом бегали не по асфальту, а по траве.
— Они и так по траве бегают, — сказала я. — По флоксам.
Кто-то хмыкнул. Свекровь не сбилась.
— Антон, скажи.
Антон отложил шампур. Видно было, что он готовился.
— В общем. Я договорился с нотариусом на Ленина, на понедельник, на одиннадцать. Даша, ты отпросишься. Дарственную на Костю оформим, там недолго. Костя берёт на себя крышу, забор, всё. Мы приезжаем когда хотим, нас никто не выгоняет. Всё по-семейному.
Он сказал это так, как будто сообщал, что купил билеты в кино.
— Нет, — сказала я.
— Даш, давай не при людях.
— Это ты при людях начал. Нет.
— Я старший брат!
— Ты старший брат. А дом мой.
Тётя Тамара тихонько потянулась за огурцом. Лена перестала жевать. Костя усмехнулся и посмотрел на мать: давай, мол.
Свекровь поставила рюмку. Наклонилась над столом, через салаты, ко мне, и прошипела, но так, что услышали все:
— Твоя бабка сдохла, отдай дом брату!
Тётя Тамара положила огурец обратно.
Я встала. Мне даже не было обидно. Странно, но первым делом я подумала, что бабушка эту женщину видела всего один раз, на нашей свадьбе, и потом сказала: «Даш, она хорошая, просто громкая». Бабушка про всех так говорила.
Шланг лежал свёрнутый у бочки. Насос я включила ещё утром, для полива. Я пошла к шлангу, открутила кран до упора и вернулась к мангалу.
— Ты чего? — Костя привстал.
Я направила струю в мангал. Угли зашипели, вверх пошёл пар с пеплом. Шампуры с мясом, двенадцать штук, лежали поверх решётки. Я полила и их тоже, ровно, слева направо, как бабушка поливала огурцы.
— Ты больная?! — заорал Костя. — Там мяса на шесть тысяч!
— Электричество было на четырнадцать, — сказала я. — Потом сочтёмся.
Антон вскочил, пошёл на меня. Я опустила шланг, струя била в землю у его ног. Он остановился. Ботинки у него были замшевые, новые.
— Даша, выключи.
— Праздник окончен. Через двадцать минут все за калиткой. Кто останется, будет мокрый. Я не шучу.
— Да она ненормальная, — сказала свекровь, уже не шипя, а в полный голос. — Антон, ты видишь? Я тебе говорила!
— Тётя Вера, — вдруг сказал Денис, — пойдёмте, правда. Неудобно.
Ему, может, и правда было неудобно. А может, просто не хотелось под шланг.
Расходились со скандалом, но быстро. Тётя Тамара молча сгребала салаты в контейнеры, которые у неё, оказывается, были с собой, и вид у неё был такой, будто она так и знала. Костя сорвал с окна розовые занавески, которые свекровь успела повесить, и запихнул их в пакет. Лена взяла Соню на руки, Мишку за шиворот, и на выходе сказала мне тихо, не поднимая головы:
— Флоксы он потом поправит. Я скажу.
Антон уходил последним.
— Ты понимаешь, что ты сделала? При всех. Мать унизила.
— Она мою бабушку при всех назвала…
— Она пожилой человек! Сорвалось!
— Ей пятьдесят девять.
— Даша, я сейчас уезжаю. С ними. Ты как хочешь.
— Хорошо.
Он постоял, ждал, наверное, что я передумаю. Потом пошёл к машине. Машина была его, ещё до свадьбы купленная, и я подумала, что до станции четыре километра, а последняя электричка в 21:40. Это было не страшно. Просто посчитала.
Когда все уехали, я выключила насос. Двор был в лужах и пепле. Мокрое мясо я сложила в пакет и вынесла соседской собаке Найде. Её хозяин, Пётр Ильич, выглянул из-за забора.
— Чего у вас тут было-то? Я думал, пожар тушите.
— Почти, — сказала я.
Дверь сарая я замотала проволокой. Сервант внутри дома был вскрыт: петля вырвана, дверца висела на одном шурупе. Бабушкины рюмки стояли на месте, а коробка с открытками и квитанциями была перерыта. Я поняла, что искали документы на дом. Документы лежали у меня в городе, в папке на антресоли. Хорошо, что не здесь.
Ночевала я одна. Печку топить не стала, август, тепло. Лежала на бабушкиной кровати и слушала, как тикает холодильник. Телефон молчал. Антон не написал ни слова. Свекровь, наоборот, написала три сообщения подряд, и все три я удалила, не читая дальше первой строчки, где было слово «психопатка».
Утром позвонила Лена.
— Даш, это я. Можно я приеду? Одна. Мне надо сказать, а при Косте не получится.
Она приехала на электричке к одиннадцати, с пакетом пирожков из привокзального ларька. Села на крыльце, где ещё валялась дужка от замка, подняла её, повертела.
— Это он, да?
— Он.
— Прости. — Она бросила дужку в ведро. — Я не за этим приехала. В общем. Мы съёмную квартиру освободили. То есть до пятнадцатого сентября должны освободить. Хозяйка дочь из Питера ждёт. Мы ей ещё в июле сказали, что съезжаем.
— Куда съезжаете?
Лена посмотрела на меня.
— Сюда, Даш. Антон Косте в июне сказал, что ты согласна. Что вопрос решён, остались бумажки. Костя даже в садик Соню записал, тут, в посёлке, при станции. Мишку в школу перевёл. Документы уже там.
Я молчала. Взяла пирожок, не стала есть, положила обратно.
— Я так и думала, что ты не знала, — сказала Лена. — Когда ты вчера сказала «нет», у тебя лицо было… ну, как у человека, который в первый раз слышит. Я Косте ночью сказала, а он говорит: «Антоха разберётся».
— И что вы будете делать?
— Не знаю. К свекрови нельзя, у неё однушка, и я с ней в одной однушке… Ну ты поняла. Денег на новую квартиру с залогом нет. У Кости микрозаймы, три штуки. Я в декрете была, только в мае вышла, на полставки.
Она говорила ровно, как будто про чужих людей. Только пальцы всё время отрывали от пирожка тесто и скатывали в шарики.
— Я дом не прошу, — сказала она. — Мне правда не надо, чтобы он был Костин. Он его продаст через год, я своего мужа знаю. Мне надо, чтобы дети зиму где-то пережили.
— Здесь печка. Зимой тут надо уметь жить.
— Я в деревне выросла. Умею.
Я проводила её до электрички. Потом сама уехала следующей.
Антон был дома. Сидел на кухне с ноутбуком, на меня не посмотрел.
— Ты Косте в июне сказал, что я согласна, — сказала я с порога, даже не разувшись.
Он закрыл ноутбук.
— Лена приезжала, да? Вот же…
— Сказал или нет?
— Я думал, ты согласишься! Ты всегда соглашаешься, когда нормально объяснить. Я хотел объяснить нормально, при всех, чтобы ты увидела, что все за.
— Все за мой дом.
— Да что ты заладила — мой, мой! Мы семья. Восемь лет. У нас всё общее.
— Наследство не общее. Ты это знаешь, ты сам мне говорил, когда бабушка умерла. Говорил: «Хорошо, что это только твоё, не будет потом вопросов». Помнишь?
Он помнил. Отвернулся к окну.
— У них дети, Даша. Пятнадцатого сентября на улицу. Ты этого хочешь?
— А ты? Ты зачем им обещал, не спросив меня? Если бы я узнала в сентябре, когда они с вещами приедут?
— Ты бы не выгнала.
Тут он был прав. Наверное, поэтому он так и сделал. Я разулась, пошла в ванную и долго мыла руки. Ногти были чёрные от углей и пепла, никак не отмывались.
Ночью я не спала. Считала. Свет зимой с обогревателем тысяч пять-шесть в месяц, если по-умному. Дрова — машина на зиму, тысяч двенадцать. Взносы в СНТ. Крыша над верандой течёт, но над домом пока держит. Если Лена с детьми поживёт до весны, дом хотя бы не промёрзнет, трубы никто не разморозит, никто в пустой не залезет. Прошлой зимой в соседнем доме бомжи жили неделю, пока Пётр Ильич не заметил.
Утром, пока Антон собирался на работу, я сказала:
— Я сдам дом Лене. До тридцать первого мая. По договору.
Он застыл с ботинком в руке.
— Сдашь? Брату? За деньги?
— Не брату. Лене. За свет, дрова и взносы. Аренды сверху я не возьму. Но платить будут они, а не я.
— Ты издеваешься. Мать узнает, что ты с родни деньги берёшь…
— Твоя мать вчера сказала, что моя бабушка сдохла. Пусть узнаёт что хочет.
— Костя не согласится.
— Я не Косте предлагаю.
Он ушёл, хлопнув дверью не сильно, а так, вполсилы, как хлопают, когда хотят, чтобы заметили, но не хотят ссоры с соседями.
Договор я скачала из интернета, типовой, поправила под себя. Срок до 31 мая. Коммунальные и взносы за счёт нанимателя. Дальняя комната с бабушкиными вещами закрыта, ключ у меня. Сарай не трогать. Переделки только с моего письменного согласия. Посторонние не проживают. Над последним пунктом я долго сидела и потом дописала в скобках: «в т. ч. родственники нанимателя на срок более трёх суток». Перечитала и оставила.
Лене я отправила файл в тот же день. Она ответила через сорок минут: «Можно приеду в субботу подписать?»
Через час позвонил Костя.
— Ты чё, совсем? Договор? С моей женой? Ты мне ещё счёт выстави за то, что я у тебя в туалет ходил.
— За свет я тебе уже выставила. Четырнадцать тысяч. Ты не заплатил.
— Да подавись ты своим домом. Я у бабы снимать не буду, поняла? Лучше к матери пойду.
— Иди, — сказала я. — Только Лена с детьми куда?
Он бросил трубку. Ответить было нечего.
Свекровь звонить не стала. Она написала Антону, а Антон показал мне. Длинное сообщение, без запятых, где было «меркантильная», «на чужом горе наживается», «я всегда знала что она из простых». Последнее меня почему-то рассмешило. Бабушка тридцать лет проработала технологом на хлебозаводе. Дед был водителем. Да, из простых.
— Тебе смешно, — сказал Антон.
— Немного.
— Она плачет. Давление сто шестьдесят.
— Пусть выпьет таблетку.
Он посмотрел на меня, как на незнакомую. Я, наверное, такой и была. Раньше я бы уже поехала к ней с тонометром и тортом.
В субботу Лена приехала с детьми и двумя сумками. Подписали за кухонным столом, в двух экземплярах. Мишка пересадил флоксы. Криво, но пересадил, и даже полил из лейки, а не из шланга. Соня ходила за мной хвостом и спрашивала, почему у бабушки на стене столько тарелок.
— Она их собирала. Из разных городов.
— А можно я одну потрогаю?
— Можно. Только не снимай.
Лена смотрела на дальнюю комнату, где я поворачивала ключ.
— Там ничего такого, — сказала я. — Вещи. Платья её, швейная машинка, письма. Я ещё не разобрала.
— Я понимаю. Я туда не полезу.
Костя приехал через десять дней. Без предупреждения, с тремя пакетами и удочкой. Лена позвонила мне сама.
— Даш. Он здесь. Говорит, у матери невозможно. Я не знаю, что делать. По договору — трое суток.
Я подумала. Удочка почему-то меня добила: человек явился на один день, а удочку прихватил.
— Дай ему трубку.
Костя взял не сразу.
— Ну?
— Ты можешь жить там. Но я тебя впишу в договор. Тогда ты тоже отвечаешь. За свет, за дрова, за всё. И подписываешь, что сарай и комната не твои. И забор. Забор ты обещал.
— Я тебе ничего не обещал.
— Ты матери обещал, когда тебе дом дарить собирались. Вот и сделай. Мне не дарят, но жить будешь ты.
Он долго сопел в трубку.
— Сайдинг не потяну.
— Сайдинг не надо. Забор.
— Ладно, — сказал он. И потом, совсем другим голосом, буркнул: — Лена говорит, ты Соне тарелки показывала. Она теперь по всем городам спрашивает.
Подписывать допсоглашение я поехала сама. Антон в ту субботу работал. Или сказал, что работает. Я не проверяла.
Он вообще за эти недели стал тихий. Ужинали мы молча, спали на одной кровати, но как в поезде, в купе с чужим человеком: каждый к своей стенке. Однажды я пришла с работы, а он сидит на кухне и смотрит на мою папку с документами на дом. Достал с антресоли. Я застыла в дверях.
— Не бойся, — сказал он, не оборачиваясь. — Я просто посмотреть. Я ни разу не видел. Тут дед твой расписывался, смотри. Восемьдесят третий год. Разрешение на строительство. Почерк как у тебя.
— Положи, пожалуйста.
Он положил. Убрал на антресоль сам, ровно на то же место.
В конце сентября он сказал:
— Мама хочет, чтобы ты извинилась. Тогда она тоже. Ну, за бабушку.
— Тоже — это после меня?
— Ну, Даш. Она старше.
— Я не буду извиняться за шланг.
— Я так ей и сказал.
Я удивилась, что он так и сказал. Он, кажется, тоже удивился.
В октябре Лена прислала первую фотографию: показания счётчика и скрин перевода. Шесть тысяч четыреста двенадцать рублей. Я сохранила скрин в отдельную папку. Не знаю зачем. Восемь лет я платила за этот дом одна, и бабушке до этого помогала, а тут впервые кто-то другой.
Потом прислала фотографию забора. Новые столбы, металлические, вкопанные ровно. Профнастил не поставили, оставили старый штакетник, но он теперь стоял. В углу кадра Костя в бабушкиной телогрейке что-то пилил. Телогрейка висела на гвозде в сенях, в комнату он не лазил.
Ещё через неделю она написала: «Мишка в школе первое место по рисунку взял. Нарисовал дом. Можно я тебе покажу, когда приедешь?»
Я ответила: «Приеду в субботу. Посмотрю печку заодно, дед говорил, задвижку надо чистить до морозов».
Антон стоял у меня за спиной, читал. Я не стала закрывать экран.
— Ты поедешь? — спросил он.
— Поеду.
— А я?
Я повернулась. Он стоял с полотенцем, вытирал руки, хотя руки давно были сухие.
— Ты Косте брат. Он там живёт. Хочешь — езжай к брату.
— Я с тобой хотел.
Я долго думала, что ответить. Ведь не о субботе он спрашивал, и мы оба это понимали.
— Электричка в восемь сорок, — сказала я наконец. — На машине я не поеду. Хочешь со мной — бери билет.
Он кивнул. Ничего не сказал. Вечером я видела, как он полез в приложение РЖД и долго выбирал, хотя выбирать там было нечего: одна электричка, один вагон, одна станция.
В субботу он поехал. Всю дорогу молчал, смотрел в окно. На станции купил в ларьке пакет пирожков, тех же, что Лена тогда привозила, с капустой. Шёл рядом, на полшага сзади.
У калитки стоял Костя. Новый замок на сарае блестел, хотя я его не ставила.
— Это я, — сказал Костя, глядя куда-то мимо. — Два ключа. Оба тебе. Мне не надо.
Он протянул мне ключи на проволочном колечке. Антон посмотрел на брата, потом на меня. Хотел что-то сказать, но не сказал.
Ключи я взяла. Оба.
— Задвижку покажи, — сказала я Косте. — Пока светло.
Мы втроём пошли в дом. Лена в сенях снимала с Сони сапоги и крикнула из-за двери, что чайник уже поставила. Свекровь в ту субботу не приехала. В следующую тоже.
Извиняться за шланг я так и не стала. Свекровь за бабушку тоже не извинилась.
На майские Костя спросил, нельзя ли продлить договор до осени. Я сказала, что подумаю. Антон в тот вечер ничего не советовал. Только спросил, на какой срок я собираюсь продлевать, и отдельно уточнил, будут ли они сами платить за свет.
Он теперь всегда это уточнял.
