Пока я лежала в больнице, свекровь решила отпраздновать свой день рождения у нас дома, пригласила 40 гостей, а весь беспорядок и грязную посуду оставила мне. Когда я вернулась и увидела, во что превратился дом, я была в ярости и решила ей отомстить...
Меня экстренно доставили в больницу с подозрением на аппендицит. В итоге пришлось делать операцию, после которой я провела три дня под капельницами и обезболивающими.
Перед выпиской врач предупредила: — Несколько дней никаких нагрузок. Больше отдыхайте и ни в коем случае не поднимайте тяжёлое.
Я мечтала только о том, чтобы вернуться домой и лечь в свою кровать. Но стоило мне открыть дверь, как я замерла. На полу были грязные следы, в гостиной валялись салфетки и пустые бутылки, а на кухне меня ждала огромная гора немытой посуды. На столе осталась еда, пол был липким, повсюду стояли грязные бокалы и тарелки.
Сначала я вообще не понимала, что здесь произошло. А потом заметила открытку с надписью: «С юбилеем, мама!» И сразу всё поняла.
Пока я восстанавливалась после операции, свекровь решила устроить у нас свой юбилей. Она пригласила около сорока человек, прекрасно повеселилась, а после просто ушла, оставив весь бардак мне. Я была настолько зла, что первым желанием было сразу ей позвонить. Но потом передумала. Я знала, что в ответ услышу что-нибудь вроде:
— Ну и что такого? Мы же семья. Потом уберёшь. И тогда я решила не устраивать скандал. Вместо этого мне в голову пришёл другой способ преподать свекрови урок.
То, что я сделала после этого, она точно не ожидала..
Сначала я села на табуретку в прихожей, прямо в куртке. Шов тянуло, после такси меня немного мутило, и стоять посреди этого было тяжело. Пакет с больничными вещами я поставила у ног и какое-то время просто смотрела на ботинки. На коврике кто-то оставил чужой зонт, мужской, чёрный, со сломанной спицей.
Потом я достала телефон. Позвонила не свекрови, а Диме.
Он ответил на шестом гудке, и голос у него был такой, будто я его разбудила. Было почти двенадцать.
— Оль? Ты чего, всё нормально?
— Я дома.
Он помолчал.
— В смысле дома? Тебя же завтра выписывают.
— Сегодня. Я тебе утром писала. В восемь.
Было слышно, как он шуршит одеялом, а где-то рядом гремит посуда и Тамара Викторовна говорит кому-то: «Да не эту кастрюлю, вон ту». Значит, ночевал он у мамы.
— Блин. Оль, я не видел. Я честно хотел всё убрать, я собирался с утра поехать, мы просто поздно закончили, я выпил, за руль не сел…
— Вы закончили, — повторила я.
— Ну да. Слушай, мама попросила, у неё же однушка, а кафе на сорок человек — ты знаешь, сколько это стоит. Я подумал, ты всё равно в больнице, никто никому не помешает. Я бы всё убрал. Я сейчас приеду.
«Никто никому не помешает». Я даже переспрашивать не стала.
— Не надо сейчас, — сказала я. — Приезжай к четырём.
— Почему к четырём?
— Потому что.
Я сбросила звонок и пошла по квартире с телефоном. Медленно, держась за стену, как бабушка. Фотографировала всё подряд. Гору тарелок в раковине и на столешнице. Бокалы на подоконнике, в одном плавал окурок, хотя у нас никто не курит и на балконе это запрещено даже Диме. Салатницу с остатками селёдки под шубой, которая простояла ночь в тепле. Пятно на ковре в гостиной. Два разбитых бокала из свадебного набора, их кто-то аккуратно сложил осколками в пакет из-под хлеба и оставил на полке.
Дольше всего я стояла в спальне. На нашей кровати, видимо, складывали верхнюю одежду, а потом кто-то сел на неё с бокалом. На светлом покрывале расплылось красное пятно, и на простыне под ним тоже. Это была та самая кровать, о которой я думала три дня под капельницей.
Я сфотографировала и её.
Потом открыла семейный чат. Он назывался «Родня Соколовых», и его когда-то завела сама Тамара Викторовна, чтобы поздравлять всех с праздниками открытками с розами. Там было человек тридцать: её сёстры, племянники, двоюродные, крёстная Димы, какие-то люди, которых я видела один раз на свадьбе. Почти все они, я была уверена, вчера сидели у меня в гостиной.
Я переписывала сообщение раза четыре. Первый вариант был злой, второй — жалобный, третий — длинный. Я стёрла все три и написала коротко:
«Дорогие гости! Спасибо всем, кто вчера поздравил Тамару Викторовну с юбилеем у нас дома. Меня сегодня выписали после операции, поднимать тяжёлое мне пока нельзя, поэтому уборку проводим вместе: сегодня в пять. Ключи у Димы. Тамара Викторовна, с юбилеем вас ещё раз!»
И прикрепила двенадцать фотографий. Кровать последней.
Палец над кнопкой я держала долго. Я понимала, что после этого обратно уже ничего не отыграешь. Можно сколько угодно ругаться на кухне, потом помириться, и об этом никто не узнает. А тут будут знать все: тётя Валя, крёстная, Светка, которая всё пересказывает своей свекрови. Я подумала про пятно на простыне и нажала.
Потом позвонила сестре.
— Ир, можно я у тебя поживу несколько дней? Мне вставать часто нельзя, а дома... В общем, дома сейчас нельзя.
Ира ничего не стала спрашивать, только сказала, что Сашку переложит к себе, а мне отдаст его комнату, и что за мной приедет её муж. Пока я ждала Костю, телефон в кармане начал вибрировать. Я не смотрела. Собрала в сумку пижаму, зарядку, таблетки, которые мне выписали, и чистую футболку из шкафа. Сумку до машины донёс Костя. Выходя, я забрала чужой зонт с коврика и поставила его за дверь, на площадку.
В машине я наконец открыла чат.
Первой ответила Светка, через четыре минуты: «Ой». Потом крёстная Димы, Нина Павловна: «Олечка, а нам Тамара сказала, что ты сама предложила, раз всё равно в больнице. Выздоравливай, деточка». Потом кто-то поставил сердечко, а кто-то, видимо по ошибке, смеющийся смайлик, потом его убрал. Тётя Валя, старшая сестра свекрови, написала: «Буду в пять. Перчатки свои возьму».
Тамара Викторовна в чате не написала ни слова. Она позвонила мне лично. Я сбросила. Она позвонила ещё раз, и ещё. Потом пришло голосовое на две минуты сорок секунд.
Я прослушала его уже у Иры, на диване, когда Сашка ушёл гулять, а Ира поставила передо мной тарелку бульона.
— Оля, я не знаю, как тебя воспитывали, — начала свекровь тем ровным голосом, каким она обычно говорит самые неприятные вещи. — Но в нашей семье грязное бельё на людях не полощут. В прямом смысле. Ты меня перед всеми опозорила. Перед Ниной, перед Валей. У меня юбилей был, шестьдесят лет, один раз в жизни. Я собиралась в понедельник прийти и всё убрать, Дима тебе разве не сказал? Никто тебя не заставлял ничего делать. Ты могла позвонить, по-человечески спросить. А ты сразу фотографии. Очень некрасиво, Оля. Очень.
Ира слушала, стоя в дверях с полотенцем на плече.
— В понедельник, — сказала она. — Ага. В понедельник с утра, когда ты была бы уже дома.
— Может, и правда пришла бы, — сказала я.
— Ты сама в это веришь?
Я не ответила. Я не знала. За шесть лет Тамара Викторовна ни разу ничего у нас не убирала, но и такого раньше не устраивала. Ключи от нашей квартиры были у неё «на всякий случай» с тех пор, как мы въехали. Обычно этот случай означал, что она заходила, пока нас нет, и оставляла в холодильнике банку своих огурцов, а на столе записку, что у нас пыльный фикус.
Дима приехал в квартиру в начале пятого. Это я знаю, потому что в половине пятого он мне написал: «Ты серьёзно? Зачем в чат?» А потом сразу: «Тётя Валя пришла. С ведром».
Я ответила: «Ты сказал маме, что я согласилась?»
Он долго печатал. Потом стёр. Потом снова печатал.
«Я сказал, что ты не будешь против. Я думал, что ты не будешь против, если всё будет убрано».
Я положила телефон экраном вниз и уснула. Проснулась уже в темноте, от того, что Ира тихо включила ночник. Телефон был весь в уведомлениях.
Что происходило в квартире, я потом собирала по кусочкам: от Димы, от тёти Вали, которая неожиданно позвонила мне сама, и немного из чата, куда Светка выложила фотографию: она, тётя Валя и Нина Павловна в фартуках у раковины, подпись «Субботник!». По ней было понятно, что Светка из всего этого сделала себе развлечение.
Пришли пять человек. Тётя Валя, Нина Павловна, Светка со своим мужем Артёмом и какой-то троюродный брат Димы, которого я не помнила по имени. Сам Дима. И через сорок минут — Тамара Викторовна.
— Она не хотела ехать, — рассказывала мне по телефону тётя Валя. Голос у неё был хриплый и довольный. — Я ей позвонила, говорю: Тома, мы тут твои тарелки моем, а ты где? Ну и всё, приехала. Куда ей деваться.
Свекровь, по словам тёти Вали, сразу встала у плиты и сказала, что посуду будет мыть сама, потому что «все всё делают не так». Мыла молча, часа два. Нина Павловна протирала бокалы. Артём с братом выносили мусор, восемь больших мешков, и бутылки отдельно. Ковёр Светка пыталась оттереть каким-то средством, которое нашла у меня под раковиной, но сделала только хуже, пятно расползлось и посветлело по краям.
— А кровать твою Дима сам разбирал, — сказала тётя Валя. — Никого не пустил. Покрывало в машинку засунул, а матрас там, конечно, всё. Ты, Оль, не обижайся на меня. Я ведь правда думала, что ты разрешила. Тома так и сказала — Оля в курсе, Оля не против. Я бы иначе не пошла. Я что, не понимаю? Человека разрезали, а мы у неё в доме пляшем.
— Я не обижаюсь, тёть Валь.
— Ну и хорошо. А Томе урок. Она у нас с детства такая: сначала сделает, потом скажет, что все сами виноваты.
Мне было странно это слушать. Я ожидала, что родня встанет на сторону свекрови, а меня запишут в истерички. Кто-то, наверное, и записал: из чата молча вышли двое, одна из них — её подруга по работе. Но те, кто пришёл, пришли.
Дима позвонил после девяти, когда все разъехались. Он был очень уставший и очень злой, только не понятно было, на кого.
— Чисто, — сказал он. — Почти. Ковёр надо в химчистку, я узнал, на дом приезжают, тысяч пять. Матрас я выкинул. Бокалы ещё два нашёл под диваном, целые.
— Хорошо.
— Оль, мама плакала.
Я ничего не сказала.
— Не при всех, — продолжил он. — Потом, когда Валя ушла. Она говорит, ты её унизила. Что можно было решить всё внутри семьи.
— А как бы мы решили внутри семьи? — спросила я. — Я бы позвонила, она бы сказала, что я неблагодарная. Ты бы сказал, что вы всё уберёте. Я бы три дня ждала, пока вы уберёте, а потом встала бы сама с этим швом и помыла. Как мы обычно решаем внутри семьи.
— Это нечестно.
— Почему?
— Потому что я правда собирался убрать.
— Ты собирался убрать до того, как я приеду. Чтобы я не узнала.
Он помолчал.
— Ну... да. Чтобы ты не расстраивалась.
— Дим. Ты мне за три дня ни разу не сказал, что у нас дома будет праздник на сорок человек. Ты мне каждый вечер звонил. Спрашивал, болит ли шов.
— Ты бы стала нервничать. Тебе нельзя было.
— А маме сказал, что я разрешила.
На это он уже ничего не ответил. Только сказал, что ляжет на диване, раз матраса нет, и что завтра закажет новый.
Я осталась у Иры на пять дней. Это были на удивление спокойные дни. Утром Ира уезжала на работу, Сашка в школу, я лежала, смотрела сериалы, медленно ходила по квартире, как мне советовали, грела себе суп. Один раз сама дошла до аптеки внизу и обратно и очень этим гордилась. Шов заживал. Перевязку мне сделали в поликлинике в Ирином районе, медсестра посмотрела и сказала: «Красота, ещё неделя — и забудете».
Дима приезжал два раза. Первый раз привёз мне вещи, которые я просила, и пакет мандаринов, хотя я их не особенно люблю. Посидел на кухне с Ирой, попил чай. Мы говорили про новый матрас — он выбрал какой-то ортопедический, с независимыми пружинами, за двадцать шесть тысяч, и показывал мне фотографии в телефоне, будто это сейчас самое главное. Я сказала, что матрас хороший. Он кивнул и долго крутил в руках крышку от сахарницы.
Во второй раз он сказал:
— Мама хочет, чтобы ты удалила сообщение из чата.
— Его уже все прочитали.
— Она говорит, оно там висит. Каждый, кто заходит, видит.
— Там после него уже двести сообщений. С днём рождения Артёма поздравляли, и Светка свой салат выкладывала.
— Оль. Ну удали. Тебе что, сложно? Она тогда, может, успокоится.
Я посмотрела на него. Он не давил, он скорее просил. И я понимала, что ему сейчас тяжелее, чем мне. Мне-то было понятно, на чьей я стороне. А он оказался посередине, и с одной стороны мать, которая плачет, а с другой я, которая не плачет и сообщение удалять не собирается.
— Пусть она сама попросит, — сказала я.
— Она не попросит.
— Тогда пусть висит.
Дима уехал расстроенный. Ира, закрыв за ним дверь, сказала:
— А ты жёсткая стала.
— После наркоза, — сказала я. И сама не поняла, пошутила я или нет.
На шестой день я вернулась домой. Дима забрал меня на машине и нёс сумку, хотя она весила килограмма два. В подъезде пахло чьей-то жареной картошкой. Чёрного зонта на площадке уже не было.
В квартире было чисто, и это было очень заметно. Видно было, что убирали люди, которые никогда здесь не убирали. Чашки стояли не на той полке. Соль переехала в другой шкаф. Мой фикус кто-то поставил на подоконник, на самое солнце, и у него пожелтели два нижних листа. Ковра в гостиной не было, его забрали в химчистку, и без него комната казалась больше и холоднее. В спальне лежал новый матрас, ещё в плёнке по краям, и пахло от него магазином.
Я ходила по квартире и переставляла вещи обратно. Дима ходил за мной и не мешал.
— Ключ мама отдала, — сказал он, когда я вешала на место полотенца в ванной. — Сама. Я не просил.
Он достал из кармана ключ на брелоке в виде маленькой божьей коровки. Этот брелок я когда-то сама ей подарила, ещё до свадьбы, когда старалась понравиться.
— Что она сказала?
— Сказала: «Раз я тут чужая, пусть у вас будет». И больше ничего.
Я взяла ключ и положила его в ящик в прихожей, к батарейкам и инструкциям от техники. Выбрасывать не стала. И мужу отдавать обратно тоже.
Вечером мы впервые за всё это время поговорили по-нормальному, на кухне, без телефона. Я спросила, сколько стоил юбилей. Он сначала сделал вид, что не понял. Потом сказал, что продукты мама покупала сама, а алкоголь — он. Тысяч на восемнадцать. С нашей общей карты. С той, на которую мы откладывали на отпуск.
— Я бы вернул, — сказал он. — Я хотел с премии.
— Ты всё хотел, — сказала я. Без злости. Мне правда уже не хотелось злиться, я слишком устала.
— Я знаю.
Мы ещё посидели. Он помыл две чашки, вытер, поставил на место — на правильную полку, я заметила. Потом сказал, что поменял пароль от общей карты, и теперь там нужно подтверждение от нас обоих на всё, что больше пяти тысяч. Не я это предложила, он сам. Я сначала даже не поняла, зачем он мне это говорит. Потом поняла.
Тамара Викторовна не звонила мне три недели. В чате она поздравила с днём рождения кого-то из племянников, поставила открытку с розами, а мои сообщения обходила стороной, как будто меня там нет. Дима ездил к ней по выходным один. Возвращался тихий, ничего не рассказывал, я не спрашивала.
Тётя Валя за это время звонила мне дважды. Спрашивала про шов, рассказывала про давление и про внука, который не хочет поступать в институт. Один раз между делом сказала:
— Тома на Новый год хочет у себя собирать. Тесно, конечно, но говорит — как-нибудь. Ты придёшь?
— Не знаю, тёть Валь. Как позовёт.
— Позовёт, куда она денется. Она же без Димки не может, а Димка без тебя не поедет.
Я не была в этом так уверена, как она.
Ковёр вернули из химчистки через десять дней. Пятно почти отошло, только если присмотреться против света, на ворсе оставался чуть более светлый круг. Химчистка стоила пять тысяч двести, заплатил Дима.
А в пятницу вечером, когда я уже вышла на работу на удалёнку и сидела с ноутбуком на новом матрасе, мне пришло уведомление из банка. Перевод от Тамары Викторовны С. Восемнадцать тысяч рублей. В комментарии было одно слово: «Отпуск».
Я долго смотрела на экран. Потом позвала Диму. Он пришёл из кухни с полотенцем, прочитал, сел рядом на край кровати.
— Ты ей говорил про карту? — спросила я.
— Говорил. Неделю назад. Она сказала, что это мои проблемы.
— А это тогда что?
Он пожал плечами. Повертел телефон в руках, вернул мне.
— Я не знаю. Она никогда никому денег не возвращала. Даже Вале, а там вообще давно было.
Я открыла чат с ней. Последним сообщением там до сих пор висело её голосовое на две минуты сорок секунд, которое я так и не удалила. Я написала: «Спасибо, Тамара Викторовна». Подумала и стёрла «Тамара Викторовна». Потом вернула. Отправила.
Через минуту под сообщением появились две синие галочки. Ответа не было ни в тот вечер, ни на следующий день.
Деньги я перевела на общую карту, на ту самую. Подтверждение пришло Диме, и он нажал «да», даже не глядя.
