— Сколько дают за эту твою синюю стекляшку в ломбарде у вокзала? — спросил Денис, бросая связку ключей прямо на мои распечатанные таблицы.
Я даже не подняла головы от монитора, только сдвинула чугунного черного медведя — тяжелое каслинское пресс-папье, которым бабушка когда-то придавливала рецепты, а я держала квартальные сводки.
— Это сапфир в золоте, — ответила я ровным голосом. — И он не продается. Убери ключи, ты испачкал мне титульный лист.
— Ой, какие мы важные, — Денис усмехнулся своей привычной мягкой, скользящей улыбкой и плюхнулся на угол стола, отчего монитор качнулся. — Викуль, ну ты же видишь ситуацию. Илюхе надо помочь перекантоваться. Он пару недель у нас в зале на диване поспит, ты же не против?
— Я против, — я аккуратно перевернула страницу отчета. — Твой брат взрослый парень. Ему двадцать шесть лет. У него есть комната в маминой трешке в поселке.
— В поселке работы нет, ты сама знаешь, — Денис потянулся к тарелке с остывшим сырником, отломил половину и сунул в рот, роняя крошки мне на колени. — А здесь у него перспективы. Ну оступился пацан, ну с кем не бывает. Мы же семья.
— Оступился на триста тысяч? — я наконец посмотрела мужу в глаза. Взгляд у него был чистый, безмятежный, как у ребенка, который стащил конфету и уверен, что взрослые только посмеются.
— Триста пятьдесят, — поправил он добродушно. — И вообще, ты аналитик, могла бы и посчитать, как нам выгоднее выкрутиться. Сними кулон, а? Завтра вместе сходим, оценщик знакомый глянет.
— Отойди от стола, Денис.
— Вика, ты опять включаешь свою ледяную королеву, — он вздохнул, встал и пошел на кухню, напевая какой-то дурацкий мотив из рекламы.
В коридоре щелкнул замок. В квартиру, не вытирая кроссовок о коврик, ввалился Илья. В грязной серой куртке, с банкой дешевого энергетика в руке, он прошел прямо в гостиную и завалился на бежевый диван, закинув ноги на подлокотник.
— Здорово, начальство, — буркнул деверь, уставившись в экран своего телефона.
— Разуйся, — сказала я из комнаты.
Илья даже не шевельнулся. Он только демонстративно зевнул и прибавил звук на видео с какими-то автомобильными авариями. Из кухни показался Денис с кружкой растворимого кофе.
— Илюх, ты поел? — заботливо спросил муж. — Там Вика суп с фрикадельками варила, погреть тебе?
— Не, я шаурму на остановке вточил, — отозвался брат, не отрывая взгляда от экрана. — Че там со счетом, Денис? Звонили опять. Сказали, до пятницы если не закину полтинник, приедут к подъезду.
— Разберемся, — Денис подмигнул брату и выразительно покосился в мою сторону. — У нас есть резервы. Вика просто пока не вошла в положение.
Я молча открыла кошелек, лежавший в сумке. Две пятитысячные купюры, которые я сняла утром для оплаты коммунальных услуг и взноса за домофон, исчезли. Осталась только мелочь и пластиковые карточки. Месяц назад я уже находила пустой кармашек после того, как Денис «чинил радиатор» в своей кредитной машине, и промолчала. Подумала тогда: ну забыл предупредить, ну перехватил, вернет с зарплаты. Сама приучила. Сама закрыла глаза, решив, что лишний разговор только испортит вечер.
— Где деньги из моей сумки? — спросила я, выходя в коридор.
Денис даже не смутился. Он широко улыбнулся и развел руками:
— Викуль, ну бензин был на нуле, а мне Илюху с вещами с автовокзала встречать надо было. Я же для нас стараюсь. Завтра премию капнут, я все до копейки положу обратно.
— Ты взял без спроса.
— В семье нет чужого спроса, — мягко, почти ласково ответил он и потрепал меня по плечу. — Не заводись из-за бумажек, лицо морщинами пойдет.
Илья на диване коротко хохотнул, глядя в сторону окна...
Я вернулась к столу. Таблица была открыта там же, где я её оставила. Курсор мигал в ячейке с итогами за август, и минуты две я смотрела на эту ячейку, не понимая, что в ней посчитано. Потом свернула файл и открыла новый. Пустой лист. В первой строке написала: «Дата. Сумма. Что взято. Объяснение». Во второй: двенадцатое сентября, десять тысяч, наличные из сумки, радиатор. В третьей поставила сегодняшнее число: десять тысяч, наличные из сумки, бензин, встречать Илью.
На кухне бубнили. Денис говорил тихо и рассудительно, как всегда, когда хотел казаться самым разумным в комнате. Илья растягивал гласные, будто его кто-то обижал.
— ...а я тебе говорю, они реально приедут. К Тохе приезжали, ему тачку краской облили.
— У тебя нет тачки.
— Ну так твой подъезд обольют! — Илья заржал над собственной шуткой.
— Тише ты.
Потом послышались шаги. Денис встал у меня за спиной, положил ладони мне на плечи и начал разминать, как в первый год, когда я сидела ночами над годовым отчётом и он приносил мне чай с лимоном и сахаром, хотя я пью без сахара.
— Вик. Ну давай по-взрослому. Послезавтра пятница. Ты же понимаешь, я не отстану. Я его не брошу, он мне брат. Мама с ума сойдёт.
— У мамы тоже есть золото.
— Вика, — руки на плечах потяжелели. — Это просто вещь.
— Это бабушкина вещь.
— Бабушки твоей восемь лет как нет, ей уже без разницы.
Я развернулась на стуле, чтобы ответить, но он уже держал цепочку. Он рванул её. Цепочка была тонкая и порвалась не сразу: сначала врезалась сзади в шею, и меня дёрнуло вперёд, к нему, как собаку на поводке. Потом что-то щёлкнуло.
— Это на долги брата, овца! — сказал он.
Улыбки не было. За пять лет я, кажется, ни разу не слышала его голос без этой мягкой подкладки. Он сунул кулон в карман джинсов и пошёл из комнаты с таким видом, будто вынес мусор.
В дверях стоял Илья со своей банкой.
— О. Вот это разговор, — сказал он.
Я потрогала шею сзади, и палец стал влажным. Денис в коридоре уже говорил брату что-то про оценщика с Привокзальной, который «не обует, свой человек».
Его ноутбук лежал на гладильной доске в зале. Денис третий месяц работал из дома по средам и пятницам и гладильную доску называл «стоячим столом», по-моему, всерьёз. Серый ThinkPad с наклейкой «Инв. № 0417» и логотипом фирмы, которая возит по Уралу промышленные кондиционеры. Крышку он никогда не закрывал. Всю неделю за ужином рассказывал, что завтра в десять у него созвон с «Уралстроймонтажем», что если те подпишут, он «закроет квартал красиво». На экране висела презентация с синими графиками. Графики, кстати, ему делала я.
Я взяла медведя. Он весил килограмма два, бабушка говорила, что чугун не стареет. Прошла в зал. Илья на диване поджал ноги, хотя я в его сторону даже не смотрела.
С первого удара по экрану разбежалась белая паутина. Со второго, по клавиатуре, клавиши подпрыгнули и рассыпались по доске, как семечки. С третьего корпус выгнулся, внутри что-то хрустнуло и затихло.
Денис влетел на звук.
— Ты что творишь?! Ты чё... Это рабочий! Он на мне числится! У меня завтра в десять...
Он схватил ноутбук. Экран повис на одной петле, мигнул полосами и погас. Денис держал его двумя руками, как держат кошку, попавшую под машину, и смотрел то на него, то на меня.
— Кулон на стол, — сказала я.
Медведя я не опускала. Замахиваться я не собиралась, просто не догадалась его поставить. Денис посмотрел на медведя.
— Денчик, — сказал с дивана Илья, и голос у него уже не тянулся, — она поехавшая. Отдай ты ей.
Денис вытащил кулон из кармана и бросил его на журнальный столик. Камень проехал по стеклу и упал на ковёр. Я подняла его вместе с обрывком цепочки и зажала в кулаке.
— Ты знаешь, сколько он стоит? — Денис наконец нашёл голос. — Ты мне его до копейки вернёшь, поняла? До копейки!
— Посчитаю, — сказала я. — До копейки.
Я поставила медведя на подоконник и повернулась к дивану.
— Илья, собирайся. Сегодня.
— В смысле? — он сел. — Ночь на дворе. Электрички до шести не ходят.
— Брат тебя отвезёт. Бензин у него есть, я оплатила.
Денис положил ноутбук на гладильную доску. Положил аккуратно, будто его ещё можно было починить.
— Если он уйдёт, я тоже уйду.
Он сказал это и стал ждать. Я знала этот его взгляд: такой бывает у человека, который бросил на стол козырь и уже тянется за взяткой.
— Ключи от машины в прихожей, на полке, — сказала я.
Он собирался шумно. Швырял вещи в спортивную сумку, задевая дверцей шкафа о стену, дважды прошёл мимо меня в ванную за бритвой и зубной щёткой, хотя мог взять всё за один раз. Положил в сумку зарядку от ноутбука, вынул её, постоял и снова положил. Илья так и не разулся, поэтому собирать ему было нечего, он просто ждал у двери с рюкзаком на одном плече. Когда Денис ушёл вниз греть машину, Илья вдруг спросил, глядя куда-то в коврик:
— Вик. А они правда могут приехать? Ну, сделать чего-нибудь?
— Не знаю, Илья. Я твоих договоров не видела.
Он кивнул и вышел, не завязав шнурки. Через минуту вернулся Денис за сумкой. На пороге он обернулся.
— Тебе тридцать два года. Кому ты нужна со своими таблицами?
Я закрыла за ним дверь и задвинула щеколду, потому что ключи он, конечно, забрал.
В ванной я повернулась к зеркалу спиной и через плечо посмотрела на шею в маленькое круглое зеркальце для бровей. Красная полоса шла от уха к уху сзади, в одном месте кожа была содрана. Я сфотографировала её телефоном, сама не зная зачем. Наверное, потому, что всё, что можно зафиксировать, я привыкла фиксировать. Потом вернулась к столу и добавила в таблицу четвёртую строку: сегодняшнее число, ноутбук, Вика. В графе «Сумма» поставила вопросительный знак. Кулон я положила в блюдце для скрепок, а медведя вернула на сводки.
Утром я надела водолазку, хотя на улице было плюс восемнадцать и в бухгалтерии работал кондиционер, который никто не умел выключать.
— Ты чего в горлышке? — спросила Марина из соседнего кабинета, ставя чайник. — Заболела?
— Знобит немного.
— Пей с имбирём. И мёд не в кипяток, а то он ядовитый становится.
— Хорошо.
Денис позвонил в начале двенадцатого. Говорил он полушёпотом, видимо, из переговорки.
— Довольна? Я в офисе с семи утра. Айтишник полчаса ржал. Созвон я с телефона вёл, презентацию показать не смог, они сказали, что подумают. «Подумают», Вика. Ты знаешь, что это значит.
— Что тебе сказали насчёт ноутбука?
— Остаточная стоимость шестьдесят четыре триста. Будут удерживать по двадцать процентов с каждой зарплаты. Полгода! Я сказал, что уронил с доски.
— Почему не сказал, что это я?
— А что мне сказать? Что меня жена утюгом... медведем этим? Меня бы весь отдел потом...
Он не договорил. Я слышала, как за стеной переговорки кто-то смеётся.
— А премия? — спросила я. — Которую тебе вчера должны были капнуть?
Он помолчал.
— Какая премия, квартал не закрыт. Я ж говорю, они подумают.
— Понятно.
— Чего тебе понятно? — он снова завёлся. — Мне полгода на голую зарплату жить, а у Илюхи завтра...
— Шестьдесят четыре триста я тебе отдам.
Повисла пауза: в трубке было слышно, как он дышит.
— Вот так просто?
— Не просто. Приезжай завтра вечером, поговорим.
Я положила трубку, открыла таблицу и вместо вопросительного знака вписала цифру.
Вечером позвонила его мать. Людмила Петровна жила в посёлке в семидесяти километрах от города, в той самой трёшке, где у Ильи была комната. Звонила она мне редко, только поздравить с днём рождения или спросить, как варить мою аджику, которую ей однажды понравилось есть у нас.
— Вика, что у вас там творится? — голос у неё был усталый, без нападения. На фоне работал телевизор, ведущий кричал про угаданную букву. — Денис ночью приехал с Ильёй, спит на раскладушке на кухне. Говорит, ты технику крушишь.
— А из-за чего, он сказал?
— Ну, повздорили из-за денег. Из-за Илюши.
— Он вам рассказал, что снял с меня бабушкин кулон? Прямо с шеи. Сорвал.
Телевизор продолжал кричать. Людмила Петровна долго не отвечала, и я уже подумала, что связь пропала.
— Не рассказал, — сказала она наконец.
— Ну вот.
— Дурак, — сказала она тихо, и я так и не поняла, про кого из сыновей. — Вика, я его не оправдываю. Но ты меня тоже пойми. Мне звонят. Мне! Сегодня с утра три раза. Говорят, я контактное лицо. Я Илюшке в мае пятнадцать тысяч с пенсии отдала, в июле ещё восемь, у меня зуб так и стоит недоделанный. Я не знаю, сколько там, он мне каждый раз новую цифру называет.
— Пусть Илья пришлёт мне все договоры, — сказала я. — Фото. Все, сколько есть. И СМС, если угрожали.
— Ты поможешь? — в её голосе что-то сразу поднялось.
— Денег не дам. Посмотрю, что там.
— А какой толк смотреть, если денег не дашь?
— Может, и никакого. Пусть пришлёт.
Илья прислал фотографии в половине двенадцатого ночи, когда я уже лежала с выключенным светом. Девять снимков, кривых, на двух в кадр попал его большой палец, на одном — бутылка кетчупа. Я села на кухне с ноутбуком и просидела до двух.
Займы были в шести микрофинансовых конторах: по пятнадцать, по двадцать, по тридцать тысяч, самый первый взят в феврале. Он перекрывал один заём другим, классическая карусель. Тела долга набиралось сто сорок одна тысяча. Остальное начислили сверху: проценты, пени, какая-то «услуга продления». Два долга уже продали коллекторам. Ещё было расписка Антону Ширяеву на сорок тысяч, написанная от руки на тетрадном листе в клетку, без даты возврата. Это, видимо, и был Тоха.
На третьем договоре, в графе «Контактные лица», стояло: «Виктория, сестра» — и мой номер. На пятом то же самое, только «сестру» уже исправили на «родственницу». Свой номер я Илье никогда не давала. У него не было причин его знать, разве что от брата.
Я завела отдельный лист и расписала всё, что видела: какие займы ещё маленькие и их проще закрыть, пока не набежало; какие всё равно уйдут в суд, и тогда сумма перестанет расти, а платить можно будет по решению; что по закону проценты и пени не могут бесконечно превышать то, что он взял; что коллекторы имеют право звонить и даже приехать, но не чаще, чем разрешено, и ничего не обливать, а если обольют, это уже дело участкового, а не моей бабушкиной цепочки. И что сорок тысяч Тохе — единственный долг, где никакие законы ему не помогут, и с этого человека надо начинать разговор, а не прятаться от него на нашем бежевом диване. В конце я написала, что без официальной работы всё это бессмысленно: с неофициальной у него ничего не удержат, и через полгода он будет там же, только злее.
Всё это я отправила Илье и Людмиле Петровне. Денису — нет.
Утром Илья ответил одним словом: «понял». Через час добавил: «а вот этот номер который мне пишет про близких это законно?» Я ответила, что нет, и написала, куда жаловаться. Он поставил лайк.
Денис приехал в пятницу в начале восьмого. Позвонил в дверь, хотя ключи были у него: щеколду я днём, уходя на работу, не задвигала. В руках у него был пакет из того магазина у дома, где мы обычно брали вино по пятницам. В пакете оказались пельмени, которые он любит, и коробка «Птичьего молока», которое люблю я.
— Мир? — сказал он с порога и улыбнулся своей прежней улыбкой. Глаза у него были красные, и выбрит он был плохо: мамина ванная никогда не была рассчитана на двух взрослых мужиков.
— Проходи.
Он прошёл, по-хозяйски разулся, сунул пельмени в морозилку, а торт поставил на стол. Гладильная доска в зале была уже пустая, ноутбук он забрал ещё в среду, вместе с зарядкой. Денис оглядел зал, будто проверял, что ещё я успела разбить.
— Слушай, — начал он, садясь на край дивана. — Я погорячился. Признаю. Но и ты, согласись...
— Сядь сюда, — я показала на стул рядом с собой.
Он сел. Я повернула к нему монитор с таблицей.
— Двенадцатое сентября, десять тысяч, — сказала я. — Среда, ещё десять. Итого двадцать. Ноутбук — шестьдесят четыре триста. Разница сорок четыре триста. В мою пользу, если смотреть с твоей стороны.
Он смотрел на экран и, кажется, сначала не понял, что это за таблица. Потом понял.
— Ты серьёзно? Ты мне счёт выставляешь? Мы пять лет...
— Ты в среду просил посчитать, как нам выгоднее выкрутиться. Я посчитала.
Я взяла телефон, открыла банк и перевела ему сорок четыре тысячи триста рублей. В комментарии написала: «Ноутбук минус двадцать». У него в кармане звякнуло. Он достал телефон, посмотрел на экран и долго не убирал.
Отказываться он не стал. Он даже не сделал вид, что хочет отказаться. Убрал телефон обратно в карман и потёр лицо ладонями.
— Ладно, — сказал он. — Ладно. Слушай, раз уж ты перевела... Там у Илюхи одна контора, самая злая, им до понедельника хотя бы десятку закинуть. Может, накинешь? Я с зарплаты...
— Я Илье всё расписала. Какая контора злая, какая нет, кому платить первым. Он тебе не показывал?
— В смысле — расписала? — Денис поднял голову. — Когда?
— В четверг ночью. Ему и маме.
— Ты с ним за моей спиной переписываешься?
Я ничего не ответила. Он и сам, кажется, услышал, как это прозвучало, потому что встал, подошёл к окну, постоял там и вернулся.
— Он мне ничего не сказал. Сидит весь день в телефоне, я думал, видосики смотрит. — Денис хмыкнул, вышло жалко. — А мама сегодня с утра какая-то странная. Борщ мне налила и спрашивает: «Ты Вике хоть шею-то смазал чем-нибудь?»
Я и на это промолчала.
— Вик. Ну хорошо, ну давай так. Илюху я к тебе больше не привожу, честно. Деньги из сумки — всё, понял, не трогаю. Давай я вещи обратно...
— Я заполнила заявление на Госуслугах, — сказала я. — Подтвердишь — через месяц всё. Делить нам нечего, детей нет. Не подтвердишь — будет через суд, дольше.
Он сел обратно на стул. Пакет из магазина так и лежал на столе, сквозь полиэтилен просвечивала коробка торта.
— Из-за стекляшки, — сказал он. Не спросил, а именно сказал.
— Нет.
— А из-за чего тогда? Из-за Илюхи? Я же говорю, больше не...
Я смотрела на него и подбирала слова, чтобы объяснить. Про двенадцатое сентября, когда я промолчала. Про среду, когда я сама себе сказала: ну перехватил. Про то, как он вечером в среду на секунду перестал улыбаться и как я увидела под этой улыбкой то, что, видимо, было там всегда. Слова получались или длинные, или из сериала. В итоге я ничего не сказала, и он, кажется, принял это за то, что ответа у меня нет.
— Ты в своём кабинете вообще живых людей видишь? — спросил он устало. — Или только строчки?
— Ключи, пожалуйста.
Он сидел ещё с минуту. Потом выложил связку на полку для обуви, ту самую, с брелоком-открывашкой, которой в среду испачкал мне титульный лист. Сходил в спальню, вынес оттуда вторую сумку, в которую я ещё вчера сложила его зимнюю куртку, свитера и коробку с проводами, назначения которых не знал никто, включая его самого. Обулся. Шнурки он, в отличие от брата, завязал, причём двойным узлом, долго.
Уже взявшись за ручку двери, он оглянулся и посмотрел на мою водолазку.
— А шея как?
— Заживает.
Он кивнул, будто я сказала что-то про погоду, и вышел. Пельмени остались в морозилке, торт на столе. Минут через десять я убрала торт в холодильник, потому что «Птичье молоко» в тепле течёт, а выбрасывать его было глупо.
В девять сорок зазвонил телефон. Номер был незнакомый, московский.
— Виктория? — сказала женщина приветливым голосом, каким разговаривают в банках. — Вы указаны контактным лицом по обязательствам Ильи Сергеевича Корнеева. Мы не можем с ним связаться. Не могли бы вы передать...
— Я не давала согласия указывать мой номер, — сказала я. — Своё несогласие на взаимодействие фиксирую в этом разговоре. Если позвоните ещё раз, подаю жалобу в приставы. Ваше название и ИНН я знаю, договор у меня есть.
На том конце помолчали. Я слышала шум колл-центра: десятки голосов, говорящих одно и то же.
— Но вы же семья, — сказала женщина уже другим голосом, почти обычным, человеческим.
— Нет, — сказала я и нажала отбой.
Потом занесла номер в чёрный список, открыла таблицу с итогами за август, которые так и не досчитала в среду, и досчитала их.
