- Эта жилплощадь наша! - заявила свекровь, однако элитная квартира устроила золовке встречу с охраной.
— Поставь этот чемодан в дальний угол, — распоряжалась свекровь, не поворачивая головы. — И плед с дивана собери, Светлане нужно свежее.
Я стояла на пороге собственной прихожей с небольшим больничным пакетом в руках. Пахло чужими дешёвыми духами, подгоревшим маслом и суетой. В узком коридоре громоздились огромные тканевые баулы и пыльный пластиковый чемодан.
— Вы что здесь делаете? — спросила я. Голос после четырёх дней в стационаре звучал глухо.
Валентина Петровна резко обернулась. В руках она держала мои махровые полотенца, только что вытащенные из бельевого шкафа.
— О, выписалась, — поджала она губы. — А мы обустраиваемся. Светуле нужно где-то жить. Её из съёмной конуры выжили, негодяи. Так что пока у вас побудет.
Из спальни вышла золовка в моём шелковом халате — подарке коллег на тридцатилетие. Рукава были ей коротки, но она беззаботно крутилась перед зеркалом:
— Ира, привет! Слушай, а где у тебя шкатулка с золотом? Искала расчёску, смотри, что нашла. Померить взяла, ладно? Она подняла руку. На запястье болтался тонкий плетеный браслет — подарок моего отца перед смертью.
— Сними, — ровно произнесла я. — Чего ты сразу колючая? — фыркнула Светлана, пряча руку в карман. — Мы с мамой чай пьём. И Макс с нами. Из кухни вынырнул муж с виноватой улыбкой и моей любимой кружкой в руках:
— Ириша, вернулась? А я за тобой через час собирался… — Я просила встретить меня в одиннадцать. Такси обошлось в шестьсот рублей. Почему здесь чужие вещи? Валентина Петровна прошла мимо на кухню, бросив полотенца на тумбу:
— Не стой в дверях. Разговор есть. Серьёзный. На кухне всё переставили. Дорогой листовой чай был просыпан прямо на ламинат. Свекровь уселась на моё место у окна:
— Света переезжает сюда. Ей тридцать, с работой пауза, за аренду платить нечем. Год поживёт у вас. — У нас две комнаты, — ответила я, глядя на мужа. — Спальня и мой кабинет с серверным оборудованием и закрытой линией связи.
— Была кабинет, станет Светиной комнатой, — отрезала свекровь. — А железяки выстави на балкон.
— Макс, скажи что-нибудь, — потребовала я. Муж помялся, разглядывая скатерть:
— Ир, ну куда ей? К маме в Златоуст? Там работы нет. А тут центр, сорок пять квадратов. Поместимся. Ты ведь знаешь, как ей тяжело. — Макс, ты забыл, чья это квартира?
Свекровь с грохотом опустила кружку.
— Ты мне тут не начинай про «чья». Сын три года здесь живёт. Кухню кто ставил? Максим ставил. Двести восемьдесят тысяч, я помню, он кредит брал. Так что эта жилплощадь наша, семейная. А семья — это когда своих на улицу не выкидывают.
— Кредит закрыли с моей премии, — сказала я. — В марте.
Макс поднял на меня глаза и тут же опустил.
— Ир, давай не при маме.
— А при ком? Мама тут уже живёт, судя по полотенцам.
Я поставила пакет на подоконник. Шов под пупком тянуло, хирург на выписке два раза повторил: ничего тяжелее двух килограммов, никаких наклонов, никаких нервов. Про нервы он, наверное, сказал для порядка.
Из кухни я пошла в кабинет. Дверь там с кодовым замком, я поставила его, когда подписывала с банком договор на удалённое дежурство. Код знал только Макс — на всякий случай, если что-то загорится, а меня не будет дома. Дверь стояла приоткрытой, и в щель торчал угол клетчатого баула.
Внутри было два баула, коробка с надписью «Света обувь» и гладильная доска, которую мы держали на антресоли. На моём кресле лежала стопка Светиных джинсов. Стойку с оборудованием сдвинули к стене сантиметров на двадцать, чтобы вписался баул. Экран бесперебойника был чёрным. В его розетку была воткнута зарядка с телефоном в розовом чехле, а вилка от модема защищённого канала валялась на полу, рядом с моими тапками.
Я села на край баула, потому что больше было некуда, и открыла телефон.
В субботу, в четырнадцать двадцать, мне написал Гена, мой руководитель смены: «Ир, у тебя канал лёг, ты в курсе?» Я тогда лежала под капельницей и переслала его сообщение Максу с вопросом: «Посмотри, пожалуйста, что там, лампочки горят?» Через десять минут Макс ответил: «Всё горит, всё мигает, не переживай, лечись». И ещё сердечко.
Ниже было сообщение от Гены, вчерашнее, которое я не открывала, потому что меня с утра гоняли на УЗИ: «Ира, инцидент открыт, канал не поднимается трое суток. В среду в десять приедет человек из безопасности банка, проверять помещение. Позвони, как сможешь».
Макс стоял в дверях. Видимо, пришёл за мной следом.
— Ты сказал, что всё мигает, — сказала я.
— Ир, там правда мигало. Ну, сначала. Светке надо было телефон зарядить, а розеток нет...
— В субботу в два часа дня. Значит, в субботу вы уже заносили вещи. Я в пятницу легла, а в субботу вы уже заносили вещи.
Он не ответил. Из кухни громко сказала Валентина Петровна:
— Максим, не стой там, она тебя сейчас накрутит.
Я набрала Гену прямо при нём. Гена взял сразу, на фоне у него гудела вентиляция серверной.
— Живая? — спросил он.
— Живая. Гена, у меня в помещении были посторонние. С субботы. Модем выдернули из розетки, стойку двигали. Я не знаю, трогали ли что-то ещё.
Он помолчал. Я слышала, как он перестал стучать по клавиатуре.
— Ир, ты понимаешь, что я это должен записать как есть?
— Понимаю. Поэтому и звоню, а не говорю, что пробки выбило.
— Пробки бы я, может, и съел, — вздохнул он. — Ладно. Человек приедет в среду, как договаривались. Скорее всего, канал у тебя снимут. Будешь пока на Северо-Западе, в офисе, с понедельника. Дальше не знаю. Объяснительную пришли сегодня.
— Пришлю.
Я положила телефон на колено. Макс смотрел на меня так, будто я сделала что-то странное.
— Зачем ты ему сказала? Можно было...
— Что можно было? Сказать, что это ты? Это и так ты.
Я встала, придержав живот рукой, и пошла обуваться.
— Ты куда? — испугался Макс. — Тебе лежать надо.
— Вниз. Я ненадолго.
Наш дом был из тех, где в лифт без карты не войдёшь, а в холле стоит кожаный диван, на котором никто никогда не сидит. Два года назад папа долго выбирал между ним и квартирой побольше на окраине и выбрал этот, потому что «тут охрана, а ты одна». Тогда я ещё действительно жила одна.
За стойкой сидел Руслан, тот самый, который прошлой зимой помог мне занести ёлку и потом неделю спрашивал, не осыпается ли.
— Ирина Андреевна, с выпиской вас. Вам ваши гости уже ключ от почты спрашивали.
— Руслан, а какие у меня гости оформлены?
Он развернул монитор. Два гостевых пропуска на тридцать дней, Кузьмина Валентина Петровна и Кузьмина Светлана Олеговна. Заявка подана в субботу в одиннадцать утра из приложения, с аккаунта Максима. Значит, утром он оформил пропуска, а днём написал мне, что всё мигает.
— Можно их аннулировать?
— Вы собственник, конечно можно. — Руслан замялся. — Только предупреждаю сразу, чтобы потом претензий не было. Выпустить мы выпустим, на выход карта сработает. А обратно не пустим. Но из квартиры выводить мы права не имеем, это частная территория. Это если что — только полиция.
— Мне из квартиры не надо. Мне только чтобы обратно не входили.
— А Максима Олеговича?
Я подумала секунды три. Руслан ждал и делал вид, что смотрит камеры.
— Максима оставьте.
Он нажал что-то, и строчки на экране стали серыми.
Наверху я сказала всё как есть, стоя в прихожей и не снимая кроссовок, потому что нагнуться за шнурками мне было тяжело. Пропуска аннулированы. Кто выйдет из подъезда, обратно не войдёт. Вещи можно забрать в любое время с Максом, он проведёт.
Валентина Петровна засмеялась. Смеялась она с удовольствием, даже глаза протёрла.
— Напугала. Мы что, по-твоему, на улицу пойдём? Никуда я не пойду. Это квартира моего сына.
— Мама, — сказал Макс.
— Что «мама»? Ты прописан где? В Златоусте ты прописан, у меня. Значит, и я тут имею. — Логика у неё была своя, и спорить с ней было бесполезно. — Светочка, сядь, не дёргайся.
Светлана сидеть не стала. Она уже стояла в куртке и держала в руке телефон.
— Мам, у меня посылка в пункте до восьми. Шторы. Если не заберу, их назад отправят, там предоплата.
— Ну так и иди, кто тебя держит. Максим потом встретит.
Шторы она заказала в «свою» комнату. Я видела их потом, серые, блэкаут, двести восемьдесят сантиметров. Ровно под моё окно в кабинете, мерила, значит, рулеткой.
Светлана ушла. Макс стоял в коридоре между мной и кухней и, кажется, не знал, в какую сторону ему развернуться. Я ушла в спальню, легла поверх покрывала, на котором кто-то уже полежал в уличных джинсах, и стала писать объяснительную. «В период моего нахождения на стационарном лечении с 14 по 17 число доступ в помещение был предоставлен третьим лицам без моего ведома». Я переписала эту фразу четыре раза, потому что слово «без моего ведома» звучало так, будто я оправдываюсь, а я не оправдывалась. В итоге оставила.
Через сорок минут у Макса зазвонил телефон. Светлана кричала так громко, что я слышала её через закрытую дверь, а потом Макс включил громкую связь, чтобы слышала мама.
— Меня не пускают! Тут какой-то чурбан стоит и говорит, что меня нету в списке! Макс, я с коробкой стою, тут люди ходят!
На заднем плане спокойный голос Руслана сказал:
— Девушка, я вас прошу, не надо на меня коробкой.
— Я сейчас полицию вызову! — крикнула Светлана.
— Вызывайте, — сказал Руслан. — Только они вам то же самое скажут.
Валентина Петровна вскочила, схватила с вешалки моё пальто вместо своего, поняла, бросила его на пол и надела свою куртку.
— Максим, вниз. Немедленно.
Он пошёл. Свекровь осталась — видно было, как она сделала шаг к двери и остановилась, потому что если выйти из подъезда, то обратно уже не войдёшь, а этого она не собиралась допускать. Она вернулась на кухню и села на моё место.
Я подняла пальто, повесила его и тоже спустилась. Не знаю, зачем. Наверное, потому что не хотела, чтобы Макс там внизу разбирался за меня. Он бы разобрался так, что Светлана через десять минут ехала бы в лифте наверх.
В холле Светлана сидела на том самом кожаном диване, на котором никто не сидит. Коробка со шторами стояла у её ног. Тушь потекла, и она тёрла глаза рукавом. Руслан стоял у стойки, а рядом с ним был второй охранник, которого я раньше не видела, высокий, с рацией. Макс что-то тихо говорил Руслану, а тот качал головой.
— Не могу, Максим Олегович. Собственник отменил. Вы же сами видели.
Когда Светлана увидела меня, она выпрямилась.
— Довольна? Перед всем подъездом. Там женщина с собачкой снимала на телефон, между прочим.
— Не снимала, — сказал Руслан. — Она в лифте фонарик искала.
Я села на другой конец дивана. Сидеть было легче, чем стоять.
— Свет, сколько ты платила за ту квартиру, откуда тебя выжили?
Она посмотрела на меня с подозрением.
— Двадцать две. Однушка на Комсомольском. А что?
— Почему выжили?
— Потому что хозяйка — тварь. — Светлана помолчала. — Я два месяца не платила. Меня в мае сократили. Я ей говорила, что найду работу, а она... Ну, в общем.
Макс отвернулся. Про два месяца он, кажется, тоже не знал. Мама рассказывала ему про негодяев.
— Найди комнату, — сказала я. — Сейчас, на телефоне. Я заплачу за первый месяц и залог. Переведу хозяйке напрямую, тебе в руки не дам.
— С чего вдруг такая доброта?
— Это не доброта. Это дешевле, чем год.
Она хмыкнула, и это было почти похоже на смех.
— Мама не разрешит.
— Тебе тридцать лет.
Светлана долго смотрела на коробку со шторами. Потом сунула руку в карман куртки, вытащила браслет и положила его на диван между нами. Не протянула мне, а положила.
— На. Я не воровать брала. Просто красивый.
Я взяла браслет и зажала в кулаке. Застёжку она погнула, когда снимала второпях.
Комнату она нашла за двадцать минут, на ЧМЗ, в трёшке с хозяйкой-пенсионеркой, шестнадцать тысяч в месяц, залог шестнадцать. Позвонила при нас, говорила вежливо, неожиданно взрослым голосом, сказала, что работает «в сфере продаж» и что не курит. Хозяйка согласилась показать в восемь вечера. Макс стоял рядом и молчал, и было видно, что ему стыдно, только непонятно, за кого именно.
— Ты понимаешь, что мама наверху? — спросил он меня, когда Светлана отошла к окну договариваться про ключи.
— Понимаю.
— Она же не уйдёт.
— Значит, ты её уведёшь. Или она останется, и тогда я вызову полицию, как Руслан говорил. Выбирай, Макс. Я выбирать за тебя больше не буду.
Он посмотрел на меня так, будто я его ударила. Наверное, раньше я никогда так не говорила. Раньше я говорила «ну ладно», «ну как хочешь», «ну пусть приедет на выходные». Его мама приезжала на выходные девять раз за последний год, я как-то посчитала.
Мы поднялись втроём. Светлана — со мной, с моего разрешения, Руслан проводил её до лифта взглядом. Ей нужно было забрать хотя бы сумку с документами и косметикой.
Валентина Петровна встретила нас в прихожей. Увидела Светлану и обрадовалась, но потом заметила, что я стою рядом, и лицо у неё поменялось.
— Ну? Договорились?
— Мам, я комнату нашла, — сказала Светлана, глядя куда-то в сторону вешалки. — На ЧМЗ. Ира залог платит.
— Какой залог? Какое ЧМЗ? Ты с ума сошла? У брата квартира в центре!
— Это не у брата квартира, мам.
— Это тебе она сказала? — Свекровь повернулась ко мне. — Откупиться решила. Шестнадцать тысяч — и семьи нет. Дёшево ты нас ценишь, Ирина.
— Тридцать две, — сказала я. — С залогом.
Я не хотела шутить, это вырвалось само. Светлана фыркнула и прикрыла рот ладонью.
Свекровь развернулась к сыну.
— Максим. Ты слышишь, что творится? Твою сестру выкидывают, мать унижают перед охранниками, а ты стоишь. Ты мужчина или кто?
Макс снял куртку, повесил на крючок, снова снял. Потом взял с тумбочки ключи от машины.
— Мам, собирай сумку. Я тебя отвезу.
— Куда?
— Домой. В Златоуст. Сейчас выедем, к одиннадцати будем.
— Это она тебя так...
— Это я, мам. — Он сказал это не громко, но она замолчала. — Я ей код дал от комнаты. Я пропуска заказал. Ты сказала: поставим перед фактом, она увидит, что всё уже, и смирится. Я и поставил. Человека из банка завтра пришлют из-за этого. Её на работе в офис переводят.
— Подумаешь, в офис. Все в офис ездят.
— Мам. Собирай сумку.
Она собиралась долго. Демонстративно, с паузами, со вздохами, с фразами в пустоту: «Вот так вот растишь», «Ничего, Бог всё видит», «Светочка, кофту мою не забудь». Светочка кофту не забыла. Светлана вообще всё делала быстро и молча, и я вдруг поняла, что ей неловко. Не передо мной, а вообще, от всей этой сцены. Тридцать лет, сократили, два месяца долга, мама, которая решает за тебя, и брат, который делает, что скажет мама. Мне на секунду стало её жалко, и я сразу себя одёрнула, потому что погнутый браслет всё ещё лежал у меня в кармане.
Баулы из кабинета в машину не влезли. У Макса старый «Солярис», в багажник поместились мамина сумка, Светина сумка с документами и коробка со шторами — шторы Светлана взяла, хотя я не представляла, куда она их повесит в чужой комнате. Два баула, коробка с обувью и гладильная доска остались в кабинете.
— Человек приедет в десять, — сказала я Максу в прихожей. — Чтобы в девять там ничего не было.
— Я Светку завтра в семь заберу, перевезём.
— В девять, Макс.
— В девять, — кивнул он.
Валентина Петровна вышла на площадку первой, не попрощавшись. Потом обернулась, когда двери лифта уже открывались.
— Останешься ты, Ирина, одна со своими железками. Попомнишь.
Я ничего не ответила. Двери закрылись.
Сначала Макс должен был завезти Светлану на ЧМЗ, на показ комнаты, а потом ехать в Златоуст. Хозяйке я перевела тридцать две тысячи в восемь двадцать вечера, после того как Светлана прислала фото договора, написанного от руки на тетрадном листке. В графе «наниматель» она расписалась так старательно, будто сдавала экзамен.
Я осталась дома одна. Первым делом я подмела чай с пола. Это заняло минут двадцать, потому что нагибаться было нельзя, и я сгребала его веником на длинной ручке, по чуть-чуть, а потом сидела на табуретке и отдыхала. Чай был хороший, улун, коллега привёз из Тайваня. Подгоревшее масло на плите я оттирать не стала, оставила на потом.
Потом я отправила Гене объяснительную. Он ответил через минуту: «Принял. Не геройствуй, лежи». И потом отдельным сообщением: «Если что, я за тебя скажу, что ты сама сообщила. Это засчитывается».
Потом я зашла в кабинет и поменяла код на замке. Инструкция лежала в ящике стола, под Светиными джинсами, которые она тоже забыла. Новый код я никуда не записала.
В половине одиннадцатого Светлана прислала мне фото комнаты. Узкая, с советской стенкой, с ковром на полу, на подоконнике герань. Подпись: «норм. хозяйка вроде ничего, кошка есть». Через минуту пришло ещё одно: «спасибо. маме не говори что я сказала».
Я не знала, что ответить, и ответила: «Не скажу».
В банковском приложении я видела, что Макс заправился на трассе на две тысячи сто и купил в «Ростиксе» что-то за четыреста девяносто. Карта у нас была общая, к одному счёту, с тех пор как поженились. Я смотрела на эти две строчки и думала, что надо бы это тоже поменять, а потом решила, что не сегодня.
Он вернулся в час сорок. Я не спала, лежала в темноте и слушала, как на улице кто-то долго не может припарковаться. Потом в замке повернулся ключ. Карта у него сработала, Руслана как раз сменил ночной охранник, и тот пропустил его без вопросов.
Макс долго стоял в прихожей и не включал свет. Потом прошёл в спальню и сел на край кровати в куртке.
— Мама всю дорогу молчала, — сказал он. — Только под Миассом сказала, что я подкаблучник. Потом опять молчала.
— Поесть хочешь?
— Ел. — Он потёр лицо. — Ир. Я правда думал, что ты смиришься. Мама так говорила: Ира умная, она скандал устраивать не будет, она посмотрит, что Светка уже живёт, и всё. Ну и я... Я подумал — ну год. Ну потерпим.
— А про канал ты что подумал?
— Ничего не подумал. Светка спросила, можно ли воткнуть телефон, я сказал — да, наверное. А потом ты написала, и я... Я не хотел, чтобы ты в больнице психовала. — Он замолчал. — Нет. Не поэтому. Я не хотел, чтобы ты узнала раньше, чем выпишешься.
Это было честнее, чем я ожидала. Я лежала и смотрела на полоску света из коридора.
— Меня переводят на Северо-Запад, — сказала я. — Час в одну сторону, если без пробок. На полгода минимум, пока они решают, давать мне канал обратно или нет. Может, и не дадут.
— Я буду тебя возить.
— Ты в восемь на работе на Свердловском. Это в другую сторону.
Он не стал спорить. Посидел ещё, потом всё-таки снял куртку.
— Светке я сказал, что следующий месяц за комнату плачу я, — сказал он. — Со своей зарплаты. Не с общей.
— Со своей.
— Со своей, — повторил он. — Я завтра сам открою отдельную карту.
Я ничего на это не сказала. Он встал, дошёл до двери, остановился.
— Какой теперь код от кабинета? Мне же баулы выносить.
— Утром открою.
Он кивнул, как будто ожидал именно этого. Достал телефон, поставил будильник на семь тридцать и повернул экран ко мне, чтобы я видела, будто я могла ему не поверить.
