Когда я выходила замуж, не сказала ни мужу, ни свекрови, что квартира, где я живу, — моя
Алина стояла у окна своей двухкомнатной квартиры и смотрела на первый снег, который медленно укрывал двор. Дом был старый, с высокими потолками и скрипучим паркетом, но для Алины эти стены были самым дорогим, что у неё осталось от бабушки. Женщина ушла два года назад, оставив внучке не только жильё, но и множество тёплых воспоминаний о совместных вечерах на этой самой кухне.
Когда в жизни Алины появился Дмитрий, всё случилось быстро и неожиданно. Познакомились на работе, через месяц начали встречаться, ещё через полгода заговорили о свадьбе. Дмитрий был обходительным, внимательным, умел красиво ухаживать. Алина чувствовала себя рядом с ним защищённой и нужной. Но когда дело дошло до разговоров о совместной жизни, внутри что-то щёлкнуло.
— Съёмная у тебя неплохая, — заметил Дмитрий, впервые зайдя в гости. — Просторная. Сколько платишь?
Алина тогда промолчала, сославшись на то, что хозяйка — дальняя родственница и берёт символически. Дмитрий кивнул, принял объяснение без лишних вопросов. А Алина поняла, что не хочет говорить правду. Не хочет слышать эти разговоры о том, кто на кого записал жильё, кто за что платит, кому что полагается. Бабушка оставила квартиру ей, оформив дарственную ещё при жизни, и Алина вступила в права собственности без всяких проблем. Но зачем об этом рассказывать, если можно просто жить спокойно?
После свадьбы Дмитрий переехал к Алине. Свадьба была скромной, без лишнего пафоса, зато с искренней радостью. Свекровь, Людмила Борисовна, приняла невестку вполне тепло, хотя и не упускала случая вставить пару замечаний о том, что молодым надо бы думать о собственном жилье.
— Хорошо, конечно, что съёмная такая удобная попалась, — говорила свекровь, разглядывая комнаты. — Но всё-таки это временно. Надо копить, ипотеку брать. Своё жильё — это другое дело.
Алина слушала и молча кивала. Дмитрий соглашался с матерью, рассуждая о будущем, о том, как они обязательно купят квартиру побольше, может, даже трёхкомнатную. Алина не возражала. Пусть думают, что живут на съёмной. Пусть чувствуют себя временными жильцами, которым повезло с условиями.
Через неделю после переезда Дмитрий поднял вопрос об оплате.
— Слушай, давай я буду половину за квартиру вносить, — предложил муж. — Справедливо же. Вдвоём живём, вдвоём и платим.
Алина посмотрела на мужа и медленно кивнула.
— Хорошо.
— Сколько в месяц выходит? Пятнадцать? Двадцать?
— Восемнадцать, — ответила Алина, назвав первую пришедшую в голову цифру.
— Так, значит, по девять тысяч с каждого, — подытожил Дмитрий. — Нормально. Сейчас переведу.
Алина открыла банковское приложение и приняла перевод. Девять тысяч рублей легли на её счёт. Муж выглядел довольным собой, словно совершил благородный поступок. Алина не стала говорить, что никакой арендной платы не существует, что эти деньги просто переходят из одного кармана семейного бюджета в другой. Зачем портить мужу настроение?
Людмила Борисовна заходила в гости раз в неделю. Приносила пироженые, расспрашивала о делах, давала советы по хозяйству. Чаще всего разговоры сводились к тому, как молодым повезло с жильём.
— Надо же, какую квартиру сняли, — повторяла свекровь, оглядывая комнаты. — Просторная, светлая. И недорого, наверное?
— Вполне приемлемо, — отвечала Алина, не вдаваясь в детали.
— Хозяйка небось старушка какая-то? — не унималась Людмила Борисовна. — Они обычно проще относятся, не дерут три шкуры.
— Родственница дальняя, — коротко пояснила Алина.
Свекровь удовлетворённо кивала и переходила к другим темам. Дмитрий на эти разговоры не обращал внимания. Муж был уверен, что живёт на съёмной квартире, честно платит свою половину и исправно выполняет обязанности главы семьи. Алина наблюдала за этим спектаклем с лёгким любопытством. Ей было интересно, как долго продержится их уверенность в собственной щедрости.
Месяцы шли своим чередом. Дмитрий исправно переводил девять тысяч, Алина принимала деньги без комментариев. Иногда муж размышлял вслух о том, что неплохо бы начать откладывать на первоначальный взнос по ипотеке, но до конкретных действий дело не доходило. Жизнь текла размеренно и спокойно, без особых потрясений.
Зима подошла к концу, когда всё изменилось. Дмитрий возвращался с работы и встретил в подъезде соседку с третьего этажа, Тамару Ивановну. Пожилая женщина знала бабушку Алины ещё с советских времён, а после её смерти не раз помогала внучке советами по хозяйству.
— Здравствуйте, Дмитрий, — поздоровалась Тамара Ивановна. — Как дела? Как Алиночка?
— Здравствуйте. Всё хорошо, спасибо.
— Вот и славно. Я так рада, что вы поженились, — продолжала соседка. — Алине нужен был хороший человек рядом. После смерти бабушки совсем одна осталась в этой квартире. Хорошо, что вы её сюда впустили, не стали жадничать.
Дмитрий замер на месте.
— Простите, что?
— Ну, квартира же ваша, — Тамара Ивановна удивлённо посмотрела на мужа. — Бабушка Алине ещё при жизни передала. Мы все в подъезде знаем. Валентина Петровна такая молодец была, всё заранее оформила, чтобы внучка без проблем осталась.
— Бабушка... передала? — медленно повторил Дмитрий.
— Ну да. Года три назад, по-моему. Или два? Точно не помню. Главное, что Алина теперь хозяйка. Хорошая квартира, между прочим. В нашем доме такие планировки редкость.
Тамара Ивановна улыбнулась и пошла дальше по лестнице. Дмитрий остался стоять у лифта, переваривая услышанное. Квартира... не съёмная? Алина... хозяйка? Тогда зачем весь этот спектакль с арендной платой?
Муж поднялся на свой этаж и остановился перед дверью. Рука потянулась к ключам, но он замер. Внутри закипало что-то тяжёлое, неприятное. Дмитрий всегда гордился тем, что честно платит за жильё, что не живёт за чужой счёт. А теперь выходит, что больше года его водили за нос? Что деньги, которые он переводил Алине, вообще никуда не уходили?
Он открыл дверь и прошёл в квартиру. Алина стояла на кухне, помешивая что-то в кастрюле. Обернулась на звук шагов и улыбнулась.
— Привет. Ужин почти готов.
— Алина, — голос Дмитрия прозвучал жёстче, чем он планировал. — Нам надо поговорить.
Жена отставила ложку и повернулась к мужу. По его лицу было понятно, что разговор предстоит серьёзный.
— Что случилось?
— Я встретил Тамару Ивановну в подъезде, — начал Дмитрий. — Соседку с третьего этажа.
Алина напряглась. Внутри всё похолодело.
— И?
— Тамара Ивановна сказала очень интересную вещь, — продолжал муж. — Поблагодарила меня за то, что я пустил тебя в свою квартиру. В свою. В бабушкину квартиру, которую она тебе оставила.
Алина медленно выдохнула. Вот оно. Год тишины закончился одной случайной встречей в подъезде.
— Дмитрий...
— Значит, квартира твоя? — перебил муж. — Не съёмная, а твоя собственная?
— Да.
— И ты год молчала об этом?
— Молчала.
— Зачем? — Дмитрий шагнул ближе. — Зачем ты брала с меня деньги за несуществующую аренду? Зачем врала?
— Я не врала, — спокойно возразила Алина. — Ты сам решил, что квартира съёмная. Я просто не стала тебя разубеждать.
— Не стала разубеждать? — муж усмехнулся. — Ты год собирала с меня деньги! По девять тысяч каждый месяц! Это больше ста тысяч за год!
— Эти деньги остались в семье, — заметила Алина. — Никуда они не ушли.
— Не в этом дело! — Дмитрий повысил голос. — Дело в обмане! Ты считала меня идиотом, который не разберётся?
Алина посмотрела мужу в глаза.
— Я не считала тебя идиотом. Я просто не хотела этих разговоров. О том, кто главнее, кто больше вложил, кто кому должен. Бабушка оставила мне квартиру, это моё наследство. И я имела право никому об этом не рассказывать.
— Мы муж и жена! — возмутился Дмитрий. — У нас не должно быть секретов!
— Секретов у нас нет, — спокойно ответила Алина. — Есть моё личное имущество, полученное до брака. По закону я не обязана была тебе об этом докладывать.
Муж замолчал. Алина была права формально. Но от этого становилось только хуже.
Дмитрий ушёл тогда, хлопнув дверью. Алина осталась на кухне одна, прислушиваясь к тишине. Кастрюля на плите давно остыла, но аппетита всё равно не было. Жена понимала, что этот разговор — только начало.
Вечером следующего дня Дмитрий вернулся. Лицо горело, глаза блестели от гнева. Алина сидела в комнате, когда муж ворвался в квартиру и остановился посреди прихожей.
— Я всю ночь думал, — начал Дмитрий, говоря быстро и сбивчиво. — Думал, как ты могла так поступить. Год! Целый год ты молчала! Выставила меня дураком перед всеми!
— Перед кем? — спокойно спросила Алина.
— Перед всеми! Перед соседями, перед мамой! Я платил за аренду! Гордился тем, что не сижу на чужой шее! А ты... ты просто брала деньги и молчала!
Алина встала и прошла к окну. За стеклом медленно опускались сумерки, окрашивая снег в синеватые тона.
— Так не поступают в семье, — продолжал Дмитрий. — Семья — это доверие. А ты обманывала меня каждый день!
— Я никого не обманывала, — возразила Алина, не поворачиваясь. — Ты сам придумал себе историю и поверил в неё. Я просто не стала тебя разубеждать.
— Это то же самое! — Дмитрий шагнул ближе. — Ты знала правду и молчала! Это ложь!
Жена медленно развернулась и посмотрела мужу в глаза.
— Хочешь знать правду? Вот она.
Алина прошла в спальню и открыла ящик комода. Достала оттуда папку с документами и вернулась в комнату. Аккуратно положила бумаги на стол перед Дмитрием.
— Свидетельство о праве собственности, — спокойно пояснила Алина. — Дата оформления — три года назад. Задолго до того, как мы познакомились. Дарственная от бабушки. Всё законно, всё чисто.
Дмитрий взял документ дрожащими руками. Пробежал глазами по строчкам, увидел имя жены, дату, печати. Лицо побледнело. Муж опустил бумагу на стол и вдруг засмеялся — нервно, зло, будто не верил в происходящее.
— Значит, всё это время... — Дмитрий покачал головой. — Всё это время ты играла со мной?
— Я не играла, — ровно ответила Алина. — Я наблюдала.
— За чем?
— За тем, кто ты на самом деле. — Жена скрестила руки на груди. — Мне не нужны были твои деньги. У меня есть работа, есть жильё, есть всё необходимое. Но мне нужно было понять, кто рядом со мной — партнёр или человек, которому просто удобно.
— Что ты несёшь? — Дмитрий нахмурился.
— Ты никогда не спросил, в чём я нуждаюсь, — продолжала Алина. — Не поинтересовался, хватает ли мне денег, не тяжело ли одной. Ты просто решил, что платишь свою половину, и этого достаточно. Чувствовал себя щедрым, великодушным.
А на деле просто жил в готовом, не задумываясь ни о чём.
— Наблюдала, — повторил Дмитрий. Он взял слово так, будто оно было единственным во всём разговоре. — То есть я тут у тебя, получается, под наблюдением жил.
— Я неудачно сказала.
— Нет, ты как раз удачно сказала. — Он собрал документы обратно в папку, аккуратно, уголок к уголку, и положил её на стол. — Знаешь, что самое смешное? Я в феврале маме говорил, что мы, наверное, к осени на взнос выйдем. Она мне: не тяните. А я такой: ну, у нас же аренда, никуда не денешься.
— Дмитрий.
— Мне надо выйти.
Он ушёл в спальню и минут десять там что-то складывал. Алина слышала, как открывается и закрывается дверца шкафа, как звякает молния на спортивной сумке. Потом он появился в прихожей, уже в куртке, с сумкой на плече, и остановился у двери.
— Переведи мне сто восемь тысяч.
— Ты же сказал, что дело не в деньгах.
— Не в деньгах. Но переведи.
Алина открыла приложение и перевела. Телефон в его руке коротко пискнул. Дмитрий посмотрел на экран, ничего не сказал и вышел. Дверь он на этот раз закрыл нормально, без хлопка, и почему-то от этого было хуже.
Ночью Алина спала плохо, а в семь сорок утра позвонила Людмила Борисовна.
— Алина, я не буду сейчас ничего говорить, — сказала свекровь голосом человека, который собирается говорить долго. — Но ты объясни мне одну вещь. Я в прошлом месяце своей Наташе рассказывала, какие вы молодцы, что сами за жильё платите, ни у кого не просите. Я этим гордилась. Я на что гордилась, Алина?
— Людмила Борисовна, это моя квартира. От бабушки. Я не обязана была объявлять об этом на семейном совете.
— Да господи, никто и не спорит, твоя так твоя. — Свекровь помолчала. — Ты деньги-то зачем брала?
Алина стояла на кухне босиком, на холодном полу, и не могла придумать ответ, который не звучал бы отвратительно.
— Он сам предложил.
— Он много чего предлагает. Он мне в двадцать лет предлагал в Питер уехать без работы.
На работу Алина приехала к десяти. Они с Дмитрием работали в одной фирме, продавали и обслуживали холодильное оборудование, только он в отделе продаж на четвёртом этаже, а она в снабжении на втором, и обычно это было удобно: спускаться-подниматься, вместе обедать, вместе ехать домой. В этот день он не спустился. К обеду в общий рабочий чат прилетело его сообщение: «Алина Сергеевна, по счёту от Ижевска нужна отсрочка, посмотрите, пожалуйста». Алина Сергеевна. Она смотрела на эти два слова минуту, потом ответила «посмотрю» и пошла в столовую одна.
— А Димка где? — спросила Оксана из бухгалтерии, ставя на стол компот.
— На встрече.
— Ага. — Оксана размешала компот ложкой, хотя там нечего было мешать. — Ну ладно.
Вечером Алина вернулась в пустую квартиру и обнаружила, что не знает, куда себя деть. Она вымыла холодильник, хотя он не был грязный. Позвонила по объявлению мастеру, потому что в ванной третий месяц капал смеситель, и мастер сказал, что придёт в субботу с десяти до двух. Потом села на кухне с телефоном и написала Дмитрию: «Ты вернёшься?» Стёрла. Написала: «Нам надо поговорить нормально». Стёрла и это. В итоге отправила: «Смеситель починят в субботу». Он прочитал и не ответил.
В подъезде на следующий день её остановила Тамара Ивановна. У соседки было такое лицо, будто она уронила чужую вазу.
— Алиночка, я ведь не знала, что там у вас с этим как-то... по-особенному. Я же от души.
— Тамара Ивановна, вы ни при чём.
— Я ему сказала, что бабушка тебе всё оформила, а он побелел весь. Я думала, ему плохо.
— Всё нормально. Правда.
Она поднялась к себе, села в бабушкино кресло у окна и впервые за эти дни подумала не про Дмитрия, а про себя. Ей было тридцать один. Она жила в этой квартире с четырнадцати лет, с тех пор как мать вышла замуж второй раз и уехала в Тюмень, а бабушка сказала: пусть девочка школу закончит нормально. Школу Алина закончила, а из квартиры так и не уехала. И весь этот год с фальшивой арендой был не про деньги и даже не про проверку. Просто ей нравилось знать про Дмитрия то, чего он про неё не знал. Это давало какое-то преимущество, тихое и уютное, как деньги в конверте под бельём. Формулировать это словами не хотелось.
Дмитрий пришёл в субботу, в половине двенадцатого, когда мастер уже разложил на кафеле свои ключи. Открыл своим ключом, разулся, кивнул мастеру и прошёл на кухню.
— Чай будешь? — спросила Алина.
— Буду.
Они молча сидели, слушая, как в ванной что-то скрежещет. Дмитрий похудел за неделю или ей так показалось. Рубашка была мятая — у Людмилы Борисовны утюг стоял в кладовке, и он никогда его не искал.
— Я квартиру нашёл, — сказал он.
— В смысле?
— В смысле однушку на Куйбышева, в новом доме, десять минут от работы. Тридцать плюс коммуналка. Я уже задаток отдал и агенту заплатил. Из тех денег, что ты перевела.
Алина поставила чашку.
— То есть ты уходишь.
— Я не ухожу. — Он потёр лоб. — Я тебя туда зову. Хозяйка с первого мая пустит.
— Дмитрий, у меня есть квартира. Двухкомнатная. Своя. Ты предлагаешь мне переехать в чужую однушку и платить за неё тридцать тысяч.
— Да.
— Объясни зачем.
Он долго молчал, вертел чашку и явно подбирал слова, которых не находил.
— Я тут в декабре хотел полку в коридоре повесить. Помнишь? Ты сказала: не надо, стена старая, там штукатурка сыпется. И я не стал. Мне тогда нормально было, я думал — ну да, чужая стена, хозяйская. А теперь мне не нормально. Я год прожил гостем и даже не знал, что я гость.
— Я тебе не запрещала...
— Ты не запрещала. Ты просто всё знала, а я нет. — Дмитрий поднял на неё глаза. — Я не могу тут больше. Я захожу и первым делом думаю: это её бабушки паркет, её бабушки кресло, её бабушки чашки, а я тут с сумкой стою.
— Это и мой дом тоже, я в нём живу с четырнадцати лет.
— Я знаю. Поэтому я тебя не прошу его продавать.
Из ванной вышел мастер, вытирая руки, и сказал, что кран-букса была вся в извёстке, поменял, гарантия год, с вас две восемьсот. Алина расплатилась, проводила его, вернулась. Дмитрий стоял у окна, спиной, и она подумала, что за неделю он ни разу не сказал ей ничего злого — а неделю назад орал. Это почему-то тревожило больше, чем крик.
— И как ты это видишь? — спросила она. — Мы платим тридцать чужой женщине, а моя квартира стоит пустая?
— Не пустая. Сдай её.
— Кому?
— Людям. — Он обернулся. — Я в объявлениях смотрел. Такие, как твоя, идут от тридцати восьми. У нас ещё восемь тысяч в месяц останется.
— Почти те же девять, — сказала Алина.
Дмитрий усмехнулся, но не зло.
— Почти те же девять.
Он уехал обратно к матери, а Алина осталась и до вечера ничего не делала. Потом всё-таки открыла на телефоне объявления и вбила свой район. Первое, что вылезло, — квартира из соседнего подъезда, тот же дом, та же планировка, сорок две тысячи, фотографии с чужим диваном на месте бабушкиного серванта. Она листала эти фотографии минут двадцать.
В среду позвонила Людмила Борисовна и сказала, что придёт. Пришла с пирожными, как обычно, разделась, села на кухне и первые десять минут говорила про свою поликлинику и про то, что талоны к неврологу теперь только через приложение.
— Он мне ничего не объясняет, — сказала она наконец. — Спит в зале на диване, встаёт в шесть, уходит. Я ему: Дима, ты женатый человек. А он: мама, отстань.
— Мы разговаривали в субботу.
— Знаю, что разговаривали. Он мне про Куйбышева сказал. — Свекровь поправила скатерть. — Алина, ну зачем чужим людям деньги отдавать? У меня двушка, я одна. Пусть у меня живут, а эту сдавайте. Год-два — вот вам и взнос.
— Нет.
— Почему нет? Я не лезу никуда, я в своей комнате...
— Людмила Борисовна, нет. — Алина сказала это спокойнее, чем ожидала от себя. — Если мы будем жить у вас, через месяц вы будете говорить Наташе, что содержите сына с невесткой.
Свекровь помолчала, потом неожиданно согласилась:
— Буду. — Она отломила пирожное ложкой, но есть не стала. — Я, знаешь, чего боюсь. Ему тридцать четыре. У него ничего нет — ни машины нормальной, ни жилья, ничего. Отец его такой же был, шестнадцать лет прожили, и всё съёмное, всё чужое. Я его в этой съёмной и родила. Он тебя сейчас не за деньги грызёт, ты не думай. Он просто помнит, как мы вещи в мешках возили.
— Я не знала.
— А он и не рассказывает. — Людмила Борисовна встала, собрала свою чашку в раковину. — Ты мне тоже, конечно, хороша. Год человеку в глаза смотрела.
— Знаю.
— Ну, знаешь так знаешь.
После её ухода Алина открыла шкаф в маленькой комнате. Там на верхней полке лежали бабушкины вещи, которые она за два года так и не разобрала: сумка с клубками, две скатерти, коробка с фотографиями, гранёный стакан с надколотым краем, зачем-то оставленный. Алина сняла коробку с фотографиями, поставила на пол и села рядом. Часа полтора смотрела. Потом убрала обратно и позвонила Дмитрию.
— Приезжай в субботу, — сказала она. — Поеду с тобой смотреть эту твою Куйбышева.
Квартира оказалась на восьмом этаже, узкая, с новым линолеумом и с кухней, где вдвоём было тесно. Хозяйка, женщина лет пятидесяти в спортивном костюме, ходила за ними и рассказывала, что жильцов берёт только семейных, что стиральная машина новая, что курить на балконе нельзя. Из окна была видна стройка и парковка. Алина стояла посреди комнаты и честно пыталась представить здесь свою жизнь: где будет стоять её стол, куда встанут книги, где она будет пить кофе по утрам. Получалось плохо. Но получалось.
— Ну? — спросил Дмитрий на улице.
— Тесно.
— Тесно.
— Дмитрий, я не буду продавать бабушкину квартиру. Никогда. И долю тебе не выделю, даже не начинай этот разговор.
— Я не начинал.
— Начнёшь. Не сейчас, через два года, когда ипотеку будем брать, и тебе кто-нибудь на работе объяснит, как выгоднее.
Он остановился и посмотрел на неё.
— Слушай, а ты вообще думаешь про меня хоть что-то хорошее?
Алина не ответила сразу. Мимо проехал самокат, парень объехал их по газону.
— Я год брала у тебя деньги за квартиру, которая моя, — сказала она. — И придумывала себе объяснения. Что это проверка, что я смотрю, какой ты человек. Никакая это была не проверка. Мне просто нравилось, что я знаю, а ты нет. Вот это правда.
Дмитрий сунул руки в карманы.
— Спасибо, конечно.
— Не за что.
— Я думал, ты будешь до конца стоять, что я сам себе всё придумал.
— Ты и сам придумал. Но не сам же я тебе про восемнадцать тысяч сказала.
Они дошли до остановки. Он всё-таки сказал то, что она ждала, только не про долю:
— Ты сдашь свою — и получится, что я опять на твои живу. Мы вроде из этого и вылезаем.
— Не на мои. Аренда идёт на общий счёт, оттуда платим за Куйбышева, остальное копим. Я его открою, счёт. И ты видишь каждый рубль.
— А если разойдёмся?
— Тогда делим, что накопили, пополам, а квартира остаётся моя. Как и была.
Дмитрий кивнул. Потом сказал:
— В той однушке дверь в ванную кривая. Я подтяну.
— Подтягивай.
Он переехал на Куйбышева второго мая, один, потому что Алина сказала: дай мне две недели. Две недели она разбирала квартиру. Оказалось, что это тяжелее, чем любой разговор. Она снимала со стен фотографии, вынимала из ящиков квитанции девяносто восьмого года, выкидывала бабушкины лекарства с истёкшим сроком, которые почему-то не выкинула два года назад. Одежду отвезла в церковь на Пролетарской, где принимали вещи. Коробку с фотографиями, документы и три бабушкиных кольца увезла на Куйбышева и поставила на антресоль.
Объявление она написала сама и поставила тридцать восемь. Звонили много. Приходили шестеро. Первая пара ей не понравилась — мужчина сразу начал спрашивать, можно ли снять обои. Женщина с двумя кошками не понравилась Дмитрию, который сидел на кухне и молчал, а потом сказал: «Кошки паркет обдерут, а он у тебя не переживёт». В итоге договорились с семьёй из Кургана: он работал в сервисе, она в аптеке, ребёнок шёл в первый класс в сентябре, школа была через двор. Женщину звали Надежда, и она сразу спросила про воду — какая, жёсткая или нет, потому что у ребёнка кожа.
Договор Алина скачала в интернете, но потом всё-таки сходила к юристу за две тысячи, и та вписала пункт про акт приёма и опись. Опись Алина составляла на кухне, вслух, а Дмитрий печатал. Диван, кресло, стол обеденный, четыре стула, сервант, кровать, шкаф, холодильник «Индезит», стиральная машина, микроволновка, люстра в большой комнате.
— Люстру-то зачем в опись? — спросил он.
— Она бабушкина.
— Ну, пиши люстру.
Первое переведённое ими вдвоём в жизни было тридцать тысяч чужой женщине в спортивном костюме. Второе — восемь тысяч на новый общий счёт, куда Алина потом положила ещё сорок из своих накоплений, а Дмитрий сорок из своих, и они смотрели на эти восемьдесят восемь тысяч на экране так, будто это было что-то серьёзное.
Легче между ними не стало сразу. В июне он сказал за ужином: «Ну ты же у нас домовладелица, тебе решать», — и Алина ответила: «Ещё раз это скажешь, и я перестану разговаривать на неделю». Он больше не говорил, но она видела, что он это думает. В июле поругались из-за того, что Дмитрий забрал двадцать тысяч с общего счёта на ремонт своей машины, не предупредив, и вернул через десять дней, но обиднее всего было, что он вообще не понял, почему она злится. В августе Людмила Борисовна впервые приехала на Куйбышева, обошла восемь метров кухни, сказала «уютненько» и весь вечер молчала.
Про свою квартиру Алина старалась не думать, но в сентябре Надежда прислала сообщение: «Алина, здравствуйте! Не сердитесь, но сервант очень мешает, коридор совсем узкий, ребёнку негде уроки делать. Можно мы его вынесем? Мы аккуратно, на площадку или в подвал, я узнаю».
Алина прочитала это в обед, на работе, в столовой, где Оксана рассказывала про свои дачные яблоки. Она отложила телефон и не ответила ни в обед, ни вечером. Сервант стоял в этом коридоре с семьдесят девятого года, в нём лежали ёлочные игрушки в ватных гнёздах, и бабушка каждый декабрь достава их сама, никому не доверяла.
Ответила она на следующий день, около одиннадцати вечера, когда Дмитрий уже спал, а она сидела на кухне и считала на калькуляторе, сколько получится к марту, если добавлять по десять.
«Надежда, добрый вечер. Вынесите. Игрушки из нижнего ящика я в субботу заберу, всё остальное можно выбросить».
Она нажала «отправить», убрала калькулятор в ящик и пошла спать.
