— Девочка она исполнительная, с правильными понятиями. Ей просто нужно дать шанс. А эту вашу Оксану придётся попросить на выход, она всё равно без особого энтузиазма работает.
Антонина Петровна аккуратно поставила массивную чашку с недопитым кофе прямо на свежераспечатанный акт сверки, который я как раз собиралась подписать. Она привычным жестом поправила идеальную укладку, от которой потянуло тяжелым сладким парфюмом, и улыбнулась так, словно предложила гениальный выход из тяжелейшего кризиса.
Оксану мы искали два месяца, перебрав десятки пустых резюме. Она пришла к нам с наработанной базой клиник эстетической медицины, знала сложную номенклатуру профессиональных пилингов наизусть и за полгода увеличила продажи на треть. Она в одиночку платила ипотеку за двушку в спальном районе и работала с такой эффективностью, что к Новому году я собиралась сделать её старшим менеджером. Через стекло офисной перегородки было видно, как она прямо сейчас, зажав телефон плечом, вбивает данные в складскую программу, делает пометки на стикерах и параллельно консультирует клиента.
А «исполнительной» Светочке, племяннице троюродной сестры Антонины Петровны, было двадцать два. До этого она три месяца работала администратором в солярии, откуда ушла, потому что «там душно, лампы старые и начальство токсичное». На импровизированном собеседовании, которое свекровь устроила нам прямо на кухне в прошлое воскресенье, Светочка в основном смотрела в экран телефона и томно вздыхала, жалуясь на аллергию от дешевого пластика.
Я медленно вытащила документ из-под чашки свекрови, стараясь не размазать кофейный след по цифрам.
Мы с Ильёй открыли компанию по оптовой продаже препаратов для косметологии шесть лет назад. Начинали с крошечного кабинета на цокольном этаже, где зимой промерзали окна и вечно пахло сыростью. Работали без выходных, вложили все сбережения до копейки, вечерами ели остывшую пиццу прямо над накладными. Учредителями ООО стали в равных долях. Илья занял кресло генерального директора и сутками выстраивал логистику, ругаясь с таможней и транспортниками. Я стала коммерческим директором и взяла на себя продажи, налоги, найм персонала и банковские проводки.
Сейчас у нас был просторный светлый офис в бизнес-центре, собственный склад с умным термоконтролем, четырнадцать человек в штате и стабильная прибыль, позволившая нам купить нормальную квартиру. И именно этот успех стал причиной того, что Антонина Петровна внезапно осознала себя матерью крупного бизнесмена.
Раньше она не интересовалась нашими делами, лишь вздыхала по телефону, что Илья променял работу с окладом на мутную авантюру. Но когда появились реальные деньги и штат подчинённых, свекровь стала заезжать в офис. Сначала просто попить кофе и осмотреться. Потом начала давать советы сотрудникам: кому снять свитер на рабочем месте, кому сменить тон помады. Я старалась сводить её визиты к шутке и быстро провожала к лифту, но Илья был с ней слишком мягок. Он был поздним, единственным ребёнком, рос без отца, и чувство долга перед матерью сидело в нём на уровне рефлексов.
Первый по-настоящему тревожный звонок прозвучал полгода назад. Антонина Петровна слёзно попросила пристроить на склад Вадика, сына своей соседки по лестничной клетке. Вадик нигде не задерживался дольше нескольких месяцев, потому что везде требовали приходить вовремя. Я была категорически против, но Илья тогда очень просил уступить: маме перед соседкой неудобно, та ей с давлением помогала, пусть парень хотя бы пустые коробки собирает, не справится — сам уйдёт.
Вадик не ушёл. Он постоянно курил у задней двери, принося в теплое помещение запах дешевого табака и улицы, путал накладные и огрызался на начальника склада Сергея. За грубые ошибки при сборке заказов он уже получил два официальных выговора с занесением в личное дело. Но каждый раз после моих жестких предупреждений звонила Антонина Петровна и с надрывом выговаривала Илье, что мы придираемся к парню и не даём ему раскрыться. По факту Вадик получал минимальный оклад просто за то, что числился в штате, сидел в углу с рулоном пупырчатой пленки и не мешал остальным грузчикам. Это была наша плата за спокойствие свекрови.
Но теперь планка семейных требований резко повысилась. Одно дело Вадик с картонными коробками, и совершенно другое — прямое требование уволить ведущего менеджера с огромной базой ради Светочки, которая даже в сортах кофе не разбиралась.
— Антонина Петровна, — я посмотрела ей в глаза, отодвигая испорченный акт на край стола. — Оксана никуда не уйдёт. Она закрывает сложные сделки и приносит компании деньги. У нас нет вакансий для людей без опыта, специфика рынка не позволяет обучать человека с нуля на живых клиентах.
Свекровь демонстративно поджала губы, обиженно звякнув ложечкой о блюдце:
— Марина, ты слишком зациклена на своих цифрах. В любом нормальном бизнесе главное — верные люди. А эта Оксана твоя... я стояла у кулера, слышала, как она нагло по телефону разговаривает. Сегодня она вам деньги приносит, а завтра вашу же базу скачает и свою фирму откроет. Светочка из порядочной семьи, она Илюше в рот смотреть будет. И вообще, я с Ильёй уже говорила утром. Он сказал, что подумает.
Я отправила испорченный акт сверки в шредер. Аппарат глухо зажужжал, перемалывая бумагу.
— Илья не решает кадровые вопросы в отделе продаж. Это моя зона ответственности, — ровно ответила я, глядя, как ножи уничтожают документ. — Светы здесь не будет. Ни вместо Оксаны, ни на ресепшене, ни в дополнение к штату. Нам не нужны «верные», нам нужны профессиональные.
Антонина Петровна резко поднялась, сдёрнула сумку со спинки стула и, не прощаясь, вышла в коридор. Через стекло я видела, как она смерила долгим презрительным взглядом Оксану и направилась к выходу — Ильи на месте не было, он уехал в банк.
Вечером дома нас ждал тяжёлый разговор. Илья вернулся уставшим, долго мыл руки, словно пытаясь смыть рабочую суету, затем налил стакан холодной воды, тяжело опустился на стул на кухне и потёр лоб.
— Марин, мама звонила. Плакала так, что дышать не могла. Говорит, ты её при сотрудниках выставила за дверь и отчитала.
— Я просто отказалась увольнять Оксану ради её Светы. Ты правда обещал подумать над этим бредом?
— Я просто хотел уйти от разговора с утра. У неё опять тонометр зашкаливал, она мне цифры в мессенджер присылала. Я думал, мы Свете предложим какую-нибудь бумажную работу на полставки за копейки, она сама через неделю сбежит. Неужели нам сложно найти девочке место, чтобы мама успокоилась?
— Твоя мама хочет посадить её на проценты с наработанной базы Оксаны, а не на бумажки. И она на этом не остановится. У нас уже работает Вадик с его постоянными перекурами и косяками. Кто будет следующим?
— Мама просто хочет чувствовать свою значимость в нашей жизни, — повысил голос Илья, но тут же осёкся под моим взглядом. — Ей кажется, что так она о нас заботится. Окружает проверенными людьми, чтобы нас не обманули чужие.
— Проверенными на полнейшую некомпетентность? Илья, мы занимаемся оптовыми поставками, это бизнес. Если хочешь — нанимай её сам, плати зарплату из своих дивидендов и сам вечерами учи её работать с врачами. Но в мой отдел она не сунется.
Мы проспорили на кухне до полуночи. Илья в итоге сдался и на следующий день по дороге на работу сказал матери, что свободных мест в бюджете нет. Антонина Петровна обиделась и не разговаривала с ним неделю. Муж ходил мрачный, постоянно проверял телефон, но я искренне надеялась, что история закрыта. Оказалось, она лишь уступила место куда более серьёзной проблеме.
В конце ноября у нас ожидаемо начался высокий сезон. Клиники закупались перед корпоративами. Склад работал на пределе возможностей, воздух там постоянно гудел от звука скотча и писка сканеров. Сергей дневал и ночевал на работе, лично проверяя каждую отправку. А Вадика, чтобы он не мешал сборке дорогих заказов, перевели на упаковку самых простых расходников — одноразовых перчаток и ватных дисков.
В четверг утром мне на мобильный позвонила главврач крупной сети клиник в Екатеринбурге. Это был наш ключевой региональный клиент. Мы всегда отправляли им сложные пилинги и биоревитализанты строго в тепле, так как при минусовой температуре препараты выпадают в мутный хлопьевидный осадок и портятся.
Голос главврача в трубке звенел от сдерживаемой ярости:
— Марина, мы только что приняли груз. Коробки с пептидами приехали ледяными, картон промерз насквозь. Термодатчики внутри упаковок показывают минус пять градусов в течение десяти часов. Вся партия испорчена. Мы вынуждены отменять записи пациентов на все выходные. Я жду акт о браке и возврат средств, иначе мы идём в суд с неустойкой.
Я немедленно открыла базу на ноутбуке. Отправка была оформлена два дня назад. Обязательная услуга «Тепло» в карточке заказа стояла изначально, всё было заполнено верно.
Я спустилась на склад, где от открытых ворот тянуло сырым холодом.
— Серёжа, заказ на Екатеринбург заморожен в пути. Как это произошло? Мы же ставили строгий терморежим в системе.
Сергей нахмурился, стянул рабочие перчатки и быстро проверил планшет.
— Марина...
Он листал заявки назад, губы у него шевелились, будто он считал.
— Заявку на транспортную я подавал в среду утром. Тут всё есть, вот, «Тепло», подтверждение, номер рейса. — Он повернул планшет ко мне. — А потом её переоформили. В четырнадцать двадцать. С обычным тарифом.
— Кто переоформил?
— Логин мой, — сказал Сергей и посмотрел куда-то мимо меня, в сторону зоны упаковки. — Я в обед на второй склад уезжал, забирал возвратные боксы. Планшет тут на столе оставался. Он у меня без пароля, я его сто раз просил закрыть, только всё равно все с него работают.
Я знала, что там дальше. Мне даже не пришлось идти смотреть.
Вадик сидел на перевёрнутом поддоне и заматывал скотчем короб с перчатками, натягивая ленту рывками, слишком много, лишний метр на каждый угол. Он поднял голову, и я по лицу поняла, что он уже сообразил, зачем я пришла.
— Ты трогал заявку на Екатеринбург?
— Ну там дорого выходило, — сказал он и почему-то улыбнулся. — Я посмотрел, там за этот подогрев накрутка почти двадцать тысяч. Обычной машиной те же два дня. Я думал, вам приятно будет, экономия.
— Тебя кто-то просил заниматься тарифами?
— Да я и не занимался. Я в терминале сидел, у Серёги там всё открыто было. Я ж не со зла. Оно ж просто едет, коробки и коробки.
Я стояла и слушала, как сзади пищит сканер. Двадцать тысяч он сэкономил. Партия была на четыреста восемьдесят тысяч закупочных, отпускных — под семьсот. Плюс отменённые записи, плюс главврач, которая теперь будет разговаривать со мной через юриста.
— Иди в переговорную на первом, — сказала я. — Сиди там и никуда не уходи.
Он пошёл, шаркая, и по дороге всё-таки вытащил сигареты.
Дальше был день, который я помню плохо. Мы с Оксаной звонили в транспортную, вытаскивали из них подтверждение тарифа, оформляли претензию — по договору перевозчик отвечал за режим только в том случае, если режим был заказан. Он не был заказан. Мы сами его сняли. Формально всё чисто, юридически безупречно, тошнотворно. Илья приехал с переговоров ближе к четырём, послушал меня стоя, не снимая куртку, и первое, что сказал:
— Датчики точно наши?
— Наши. Мы их сами в коробки кладём. Илья, там минус пять десять часов.
Он сел на подоконник в моём кабинете. Он всегда так садился, когда не хотел садиться за стол.
— Возврат — это полмиллиона деньгами. Плюс мы этот сезон с ними теряем, у них на декабрь ещё две заявки висело.
— Три.
— Три, — повторил он и потёр глаза. — Ладно. Где он?
— В переговорной.
— Я поговорю.
— Нет. — Я закрыла ноутбук. — Ты поговоришь с мамой. С Вадиком поговорю я, потому что кадры — мои, и потому что я его увольняю сегодня.
Илья не спорил. Он даже кивнул как-то слишком быстро, и мне это не понравилось.
Увольнение вышло уныло-бумажным. Вадик подписал заявление по собственному, потому что я объяснила ему, что при увольнении за виновные действия мы обязаны будем оформить внутреннее расследование, и в акте будет стоять сумма ущерба, и с этим актом потом жить. Он подписал. Уже у лифта он вдруг обернулся:
— Марина Владимировна, а расчёт когда?
— В день увольнения, как положено.
— А премию за ноябрь?
— Премии за ноябрь не будет.
Он пожал плечами, будто с самого начала так и думал, и уехал.
Вечером Антонина Петровна приехала к нам домой без звонка, с торговым пакетом, из которого торчала пачка каких-то печений. Она прошла на кухню, поставила пакет и первое, что произнесла:
— Мальчику двадцать шесть лет, а вы его как вора выставили.
Мы с Ильёй ещё даже не ужинали.
— Мама, ты откуда знаешь?
— Люба звонила. Она в слёзы, у неё сын на улице, а она мне полгода назад капли приносила, когда я в аптеку выйти не могла. Илюша, ну я же тебя просила один раз, один раз в жизни.
— Он снял с заказа подогрев, — сказал Илья. — Партия замёрзла. Мы теряем около миллиона, если считать с упущенным.
— Вот именно! — Свекровь села, не снимая пальто. — Вот именно, что мальчик про деньги подумал! Он же хотел вам сэкономить, а вы его вместо спасибо на мороз. Кто ему такие полномочия дал? Ваш Сергей! Планшет валяется, все туда лазят, порядка нет — а виноват мальчик. Марина, ты у себя порядок наведи, а потом людей увольняй.
Тут она была права, и это было хуже всего. Планшет действительно валялся. Права доступа действительно были общие, потому что складу так удобнее, потому что мы третий год откладывали разделение ролей в системе, потому что дорого и «потом».
— Порядок я наведу, — сказала я. — Но человека, который лезет в чужую заявку и меняет условия отправки препаратов на полмиллиона, я не оставлю ни при каком порядке.
— А ты вообще молчи, — вдруг ровно сказала Антонина Петровна, и это «молчи» она произнесла не крикливо, а как решённое. — Ты в этой семье всех уже под себя подмяла. И Илюшу, и меня. Ты Свету не взяла, ты Вадика выгнала, ты мне в офисе рта не даёшь открыть. Илюша, я тебе как мать говорю: она с тобой то же самое сделает, когда ей будет удобно.
Илья встал и вышел на балкон. Он не курил уже четыре года, но там у него лежала зажигалка и полпачки, которую он никогда не выбрасывал.
Дальше две недели мы жили в режиме, который я не хочу вспоминать. С Екатеринбургом договорились в итоге не через суд: я поехала туда сама, ночным рейсом, и три часа сидела с главврачом и её закупщицей. Мы сделали полный возврат по испорченной партии в виде поставки за наш счёт, повторно, с курьерским термотранспортом — это вышло дороже деньгами, но сохранило клиента и декабрьские заявки. Домой я летела с ощущением, что заплатила за это своим ноябрём и половиной прибыли квартала.
В самолёте я впервые спокойно, без злости, посчитала. Не Вадика посчитала. Посчитала нас.
Дома, в субботу, я разложила на кухонном столе распечатки. Илья пришёл с рынка с курицей и зеленью, потому что в субботу он всегда варил суп, это была его единственная кулинарная привилегия.
— Что это?
— Смотри. Это последние три года. Вот выручка по кварталам, вот отдельно — расходы, которых не должно было быть. Вадик: оклад, налоги, страховые, семнадцать месяцев. Плюс два пересбора заказов из-за его ошибок, мы тогда клиенту скидку давали. Плюс сейчас Екатеринбург. Тут не всё точно, но порядок такой.
Илья посмотрел на итог внизу и положил курицу в раковину.
— Это некорректно так считать.
— Некорректно. Он не один накосячил, у нас доступы были дырявые. Я это знаю. — Я подвинула ему второй лист. — А вот это корректно. Это то, что я хочу, чтобы мы подписали.
Он читал долго. Там было четыре пункта, я переписывала их накануне трижды, потому что первые два раза получалось похоже на ультиматум, а мне не нужен был ультиматум, мне нужно было правило.
Первое: приём и увольнение сотрудников оформляется только по согласованию с коммерческим директором, письменно, включая склад и офис. Второе: родственники и знакомые учредителей на работу в компанию не принимаются — вообще, без исключений, независимо от вакансии и оклада. Третье: посторонние в офисе и на складе только по предварительной договорённости и в присутствии кого-то из нас. Четвёртое: разделение прав доступа в системе, персональные пароли, до пятнадцатого декабря, за это отвечает Сергей, ему я уже сказала.
— «Родственники не принимаются вообще», — прочитал Илья вслух. — А если завтра у меня племянник вырастет и он будет золотой логист?
— У тебя нет племянника.
— Я про принцип.
— Принцип в том, что мы с тобой не умеем отказывать твоей маме по одному конкретному человеку, — сказала я. — Мы умеем отказывать только по правилу. Я себя тоже под это подписываю. Моя сестра работу ищет с августа, ты знаешь. Она бы у нас на приёмке заявок работала нормально. Я её не возьму.
Он посмотрел на меня.
— Ты Ленке уже сказала?
— В четверг. Она злилась. Сказала, что я перестраховываюсь.
Илья сел. Взял ручку. Покрутил.
— Мама воспримет это как приговор лично ей.
— Она воспримет это как приговор лично ей в любом варианте. Даже если мы просто откажем и ничего не подпишем.
— Только в этом варианте я не смогу сказать ей «ну ты понимаешь, ситуация». — Он щёлкнул ручкой. — Мне придётся сказать «нет, никогда».
— Да.
Он подписал. Не сразу, минут через пять, за которые успел встать, налить воды, вернуться. И потом весь вечер варил свой суп, и разговаривал со мной про какую-то ерунду — про зимние шины, про то, что у соседей опять сверлят, — и я не трогала его.
Антонине Петровне он сказал в среду. Не по телефону, поехал к ней. Вернулся в одиннадцатом часу, сел в прихожей на пуфик, не разуваясь.
— Она сказала, чтоб я забрал ключи от её квартиры. Что если я тебе бумажки подписываю, то мать мне больше не нужна.
— Забрал?
— Нет. Положил на комод.
Он снял один ботинок и сидел с ним в руке.
— Она мне рассказала, как она в девяносто восьмом на трёх работах. Я это слышал раз двести. И знаешь, что самое поганое? Это же правда. Она правда на трёх работах. И она правда думает, что я теперь без неё, потому что тебя послушал.
— Она думает, что ты без неё, потому что она больше не может тебе ничего дать, — сказала я. — Она нашла, что может: людей приводить. Мы это забрали.
— Ну спасибо, легче стало.
Он ушёл в душ и стоял там долго.
Полтора месяца свекровь с нами не разговаривала. Не звонила ни ему, ни мне, на сообщения отвечала односложно или не отвечала. Илья это переносил хуже, чем я думала: спал плохо, дважды за декабрь сорвался на Сергея из-за ерунды, потом извинялся. Один раз я застала его в машине во дворе — он сидел с погашенным телефоном и не заходил домой двадцать минут.
Тридцать первого мы сидели вдвоём, впервые за шесть лет вдвоём, без её салата с крабовыми палочками и без её комментариев о том, что я мало ем. В половине двенадцатого он всё-таки набрал её. Она взяла. Я вышла в спальню и слышала только его: «И тебя», «Да нормально всё», «Нет, не приедем, поздно уже». Потом он пришёл, лёг рядом поверх одеяла и сказал:
— Она спросила, довольна ли ты.
— И что ты ответил?
— Что ты работаешь.
Я работала. У нас двадцатого декабря был последний в году большой отгрузочный день, шестьдесят два заказа, и Оксана в этот день закрыла сеть клиник в Тюмени, четыре точки, годовой контракт. Она стояла у меня в кабинете с распечаткой, вся красная, и говорила слишком быстро. Я подписала ей приказ на старшего менеджера двадцать третьего, как и собиралась. Про Светочку она, скорее всего, вообще ничего не узнала. Про то, что её увольнения требовали, — тоже.
В январе появилась Света. Не у нас — она написала мне в мессенджер сама, из аккаунта с фотографией на фоне какой-то белой мебели.
«Марина, здравствуйте. Извините что пишу. Тетя Тоня говорит вы меня не взяли потому что я ей родня. А я вообще то курсы прошла по маркетплейсам, могу карточки товара вести. Может у вас есть кто нибудь знакомый кому надо».
Я минут десять думала, что ответить, и переписывала два раза. В итоге отправила ей три контакта — агентство, которое ведёт нам карточки на маркетплейсе, девочку с фриланса, которая делала нам тексты, и ссылку на нормальную вакансию в соседнем бизнес-центре. И написала: «У нас нельзя, это правило для всех родственников, не про тебя. Если будешь проходить собеседование, скажи, что умеешь работать в таблицах, и не жалуйся на прошлое начальство».
Она ответила: «спасибо. а тете Тоне не говорите пожалуйста».
Я не сказала.
Антонина Петровна приехала в офис в феврале, в четверг, около одиннадцати. Позвонила снизу с ресепшена — не поднялась сама, а позвонила, и Ира из приёмной, слегка растерявшись, сказала мне в трубку: «Марина Владимировна, тут к вам женщина, говорит, ей нужно записаться».
Я спустилась сама.
Она сидела в холле в своём пальто, с той же сумкой, и укладка была уже не идеальная — видно было, что она давно не ходила к своему мастеру. Ильи не было, он был на складе, и она это, кажется, знала.
— Я на пять минут, — сказала она. — Не бойся, я никого устраивать не буду.
— Пойдёмте наверх, там кофе.
— Здесь.
Мы сели в холле, у пальмы в кадке, между лифтами и стойкой охраны.
— Илюша похудел, — сказала она. — Он в детстве, когда нервничал, всегда худел.
— Он много работает.
— Он из-за меня. — Она поправила ремешок сумки. — Ты думаешь, я не понимаю, что Вадик — балбес? Я всё понимаю. Люба его двадцать шесть лет за руку водит, он гвоздя не вбил. Мне не он нужен был.
— А что?
Она долго молчала, и я видела, что она не подбирает красивую фразу — она правда не знает, как это назвать.
— Я к вам приезжала, а вы оба заняты. Илюша по телефону, ты по телефону. Я сижу как посетитель. А когда я привожу человека — со мной разговаривают. Вы совещаетесь, вы мне звоните, спрашиваете. Я в вашей жизни есть.
— Вы и так есть.
— Как? — Она посмотрела на меня почти спокойно. — Что я умею такого, что вам надо?
Я могла бы сказать ей что-нибудь тёплое и общее. Вместо этого я подумала о том, что у нас с апреля висит нерешённым, и о том, что она тридцать лет работала в бухгалтерии молокозавода, а последние восемь лет сидела дома с телевизором и тонометром.
— Ничего вам не надо уметь, — сказала я. — И на работу я вас тоже не возьму, правило то же самое. Но я вам скажу честно: если вы приедете к нам домой в субботу и мы сядем ужинать, я не буду делать вид, что мне некогда. Это всё, что я могу.
— Щедро, — сказала она.
— Да.
Она усмехнулась, и в этой усмешке впервые за полгода было что-то настоящее, не парфюмерное.
— Илюше не говори, что я приезжала.
— Скажу. Мы так больше не делаем.
Она встала, поправила пальто и пошла к выходу, но у самой двери обернулась:
— Суп он в субботу варит?
— Варит.
— Он его недосаливает.
В субботу она приехала в четыре, с той же пачкой печенья, будто с ноября носила её в сумке. Соль она в суп не досыпала — попробовала, помолчала, отставила ложку и спросила у Ильи, сколько мы платим за аренду склада. Он сказал. Она сказала, что это дорого. Он согласился, что дорого.
К девяти она собралась, и Илья пошёл её проводить до машины — вызвал ей такси и стоял с ней внизу, пока оно не приехало. Я смотрела из окна: они стояли в метре друг от друга и оба разговаривали, глядя не друг на друга, а на въезд во двор.
Когда он вернулся, он сначала вымыл кастрюлю, а потом сказал:
— Она спросила, можно ли ей в мае приехать, когда мы на неделю в отпуск уедем, — цветы поливать.
— Пусть приезжает.
— Я ей ключ дам.
— Дай.
Он поставил кастрюлю на сушилку донышком вверх и добавил, уже из-за дверцы шкафа:
— А про офис я ей сказал, что если она захочет приехать, пусть пишет мне, и я освобожу час. Она сказала, что не будет писать. Но она приедет.
Приехала она в конце марта, предупредив за два дня. Час у Ильи был, кофе она пила в переговорной, и Оксану в этот раз не разглядывала — прошла мимо и кивнула. У кулера она задержалась ровно настолько, чтобы налить себе воды.
