— Ты могла бы пожить у матери, — отрезала свекровь. В тот же вечер я выставила их вещи
— Он уже четыре месяца делает вид, что меня не существует, — Вика с силой швырнула кухонное полотенце на столешницу. — Я просто спросила, будет ли он гречневую кашу! — Сама мысль о тебе вызывает у него давление, — Тамара Николаевна методично, беззвучно помешивала чай. — Мы живем в моей квартире, — Вика оперлась ладонями о край стола. — Если я так противна Борису Ивановичу, зачем вы переехали ко мне в марте? — У нас ремонт после протечки, — отрезала свекровь, не поднимая глаз. — Олег сын своего отца. Он обязан дать нам крышу. А ты могла бы пожить у своей матери.
Вика посмотрела на мужа. Олег сидел у окна, сосредоточенно скреб ногтем пятно на подоконнике. Борис Иванович, высокий и обычно громогласный мужчина, сидел в углу кухни. Он смотрел исключительно в свою тарелку. Ни единого звука. Ни кивка. — Олег? — позвала Вика. — Вик, ну правда, — муж наконец поднял голову. — У отца нервы ни к черту. Ты слишком громко ходишь. Слишком резко хлопаешь дверями. Он человек старой закалки, ему нужен покой. — Покой? Я прихожу с работы в восемь вечера. — Вот именно, — вставила Тамара Николаевна. — Гремишь ключами. Зажигаешь свет. Боренька вздрагивает. Вика перевела взгляд на свекра. Борис Иванович ссутулился еще сильнее. Его правая рука медленно сползла со стола на колени. Он так и не поднял глаз на невестку. — Ты переедешь к матери до конца лета, — припечатал Олег. Вика молча развернулась и ушла в спальню.
Через неделю напряжение в квартире площадью 42 квадратных метра стало невыносимым. Борис Иванович превратился в призрака. Когда Вика заходила в коридор, он демонстративно отворачивался к стене. Когда она ставила перед ним чашку, он ждал, пока она выйдет с кухни, и только тогда брал ее в руки. — Он меня ненавидит, — сказала Вика мужу в среду поздно вечером. Олег переодевался ко сну. Он стянул футболку и бросил ее на стул. — Мама права, у вас просто биополя не сходятся, — ответил он спокойно. — Отец человек тонкий. Ты для него слишком... городская. Жесткая. — Я оплачиваю продукты на всю семью, — Вика сжала пальцами край одеяла. — Ты опять считаешь копейки? — Олег поморщился. — Это не копейки. За прошлый месяц ушло шестьдесят тысяч рублей только на еду. Вы с мамой берете красную рыбу и фермерский творог. — Отцу нужно качественное питание! — повысил голос Олег. — Ты бессердечная. У него возраст. Слушай, я говорил с мамой. Он сел на край кровати. — Мама нашла клинику восстановительной терапии в Подмосковье, — Олег потер переносицу. — Там спецпрограмма для пожилых людей с расстройством нервной системы. Три недели. Отец отдохнет от тебя. — Отличная идея. — Путевка стоит 280 тысяч рублей, — Олег посмотрел ей прямо в глаза. Вика перестала дышать на пару секунд. — У нас нет таких денег. — У тебя на накопительном счете лежит почти четыреста, — поправил муж. — Мы отложили на машину. Машина подождет. Отцу нужно здоровье. Мама сказала, если он там побудет, может, начнет с тобой разговаривать. Вернется к норме. — Вы хотите, чтобы я оплатила путевку человеку, который со мной даже не здоровается? — Ты разрушила его психику, ты и плати! — выкрикнул Олег и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
На следующий день Вика отпросилась с работы раньше. Голова болела так, словно в затылок вбили ржавый гвоздь. Ей просто нужно было лежать в темноте. В 14:30 она тихо открыла входную дверь. Из квартиры не доносилось ни звука. Обуви Тамары Николаевны не было на коврике — свекровь ушла в поликлинику или магазин. Вика скинула туфли и прошла по коридору. На кухне за столом сидел Борис Иванович. Перед ним стоял пустой стакан и графин с водой. Правая рука свекра мелко дрожала. Он тянулся к ручке графина, но пальцы соскальзывали. Он попытался обхватить графин двумя руками. Стекло звякнуло о столешницу. Вода расплескалась. Вика шагнула в кухню. Борис Иванович дернулся. Он попытался быстро убрать руки под стол, но зацепил стакан. Тот со звоном покатился по линолеуму, оставляя мокрый след. Свекор вжал голову в плечи. Его лицо покраснело. — Давайте я помогу, — Вика наклонилась за стаканом. Борис Иванович замотал головой. Он смотрел на нее с такой паникой, что Вика замерла. — Борис Иванович, — она поставила стакан на стол. — Почему вы так со мной? Что я вам сделала? Вы выживаете меня из моего же дома. Свекор отвернулся к окну. Его нижняя губа дрожала. — Хватит молчать! — Вика ударила ладонью по столу. — Олег требует с меня 280 тысяч за ваше лечение! Тамара Николаевна заставляет меня съехать! Вы можете сказать мне в лицо, в чем я виновата?! Борис Иванович зажмурился. По его морщинистой щеке скатилась прозрачная капля. Он медленно повернул голову к Вике. Его рот приоткрылся. — Вшш... вш... вшика... — выдавил он. Звук был страшным. Свистящим, скомканным, словно у него во рту была вязкая глина. Правая половина лица при попытке заговорить заметно обвисла. — Пш... прррр... шти, — он с трудом выталкивал из себя обрывки слов, обильно брызгая слюной. Вика отступила на шаг. Ее спина ударилась о дверной косяк. — Борис Иванович... у вас... Он кивнул. Левой рукой он неловко достал из кармана домашних брюк сложенный вчетверо листок бумаги и протянул ей. Это был медицинский рецепт на мощные препараты от последствий ишемического инсульта. Датировано апрелем прошлого года. — Иин... шульт, — произнес свекор, глядя в пол. — Мшяц... нажшшад. Вика перевела взгляд с рецепта на его лицо. — У вас случился инсульт? Месяц назад? Почему вы молчали? Почему Олег мне ничего не сказал? Борис Иванович снова попытался заговорить, но только неразборчиво замычал, закрывая лицо здоровой левой рукой. Ему было стыдно. Невыносимо стыдно за свою слабость, за капающую слюну, за изуродованную речь. Внезапно в коридоре щелкнул замок. — Боренька, я принесла твои таблетки! — раздался громкий голос Тамары Николаевны. Вика быстро сунула рецепт обратно в карман свекра. Свекровь вошла на кухню в пальто, с тяжелым пакетом в руках. Увидев Вику, она резко остановилась. Глаза Тамары Николаевны сузились. — Ты что здесь делаешь посреди дня? Ты довела его?! — она бросилась к мужу. — Боря, она кричала на тебя? Борис Иванович опустил голову и замертело замолчал. Идеальный немой обвинитель. — Я знаю про инсульт, — ровным голосом сказала Вика. Пакет выпал из рук свекрови. Глухо стукнули по полу яблоки.
Тамара Николаевна выпрямилась. На ее лице не было ни тени смущения. Только жесткая, расчетливая злоба. — И что с того? — свекровь сложила руки на груди. — Да, микроинсульт. Речь отнялась. — Вы сказали мне, что он ненавидит меня. Что мой голос его убивает. — А как я должна была сказать?! — Тамара Николаевна шагнула к Вике. — Сказать, что мой муж стал инвалидом? Чтобы ты начала брезговать им? Чтобы выкинула нас из квартиры? Я знаю таких как ты. Вы чужую слабость не терпите. — Я бы выкинула человека после инсульта на улицу? — Вика медленно покачала головой. — Вы это серьезно? — Олежке было тяжело, — голос свекрови стал елейным, оправдывающимся. — Я сказала сыну: давай скажем Вике, что отец просто устал от нее. Попросим денег на санаторий. Ему же правда нужна реабилитация. — Олег знал? Вика достала телефон и набрала номер мужа. Гудки шли долго. — Да, Вик, я на совещании, — раздраженно ответил Олег. — Твой отец не разговаривает со мной, потому что ненавидит, или потому что у него парализовало половину лица?
Тишина в трубке длилась ровно четыре секунды.
— Ты лезешь не в свое дело, — голос Олега стал ниже и ровнее, как всегда, когда он злился по-настоящему. — Я приеду в семь. Дома поговорим.
— Приезжай в шесть.
— У меня в пять планерка.
— В шесть, Олег.
Она нажала отбой и положила телефон экраном вниз на стол. Тамара Николаевна стояда посреди кухни в пальто и смотрела на рассыпавшиеся яблоки. Вика присела и стала собирать их в пакет. Одно откатилось под табурет, к ноге Бориса Ивановича. Свекор наклонился, потянулся левой рукой, не достал.
— Не трогай, я сама, — сказала Тамара Николаевна. — Ты вообще не должна была это увидеть.
— Он живет в моей квартире четыре месяца.
— И что? Что бы это изменило?
Вика поставила пакет на стол.
— Когда это случилось?
— В конце июня. — Свекровь наконец сняла пальто, повесила на спинку табурета, села. — Двадцать седьмого. Ты была на работе. Я вызвала скорую в половине двенадцатого. Увезли в Первую градскую.
— Он лежал в больнице?
— Одиннадцать дней.
Вика вспомнила июль. Начало июля, конец квартала, поставщик по вентиляции сорвал две отгрузки, она сидела в офисе на Складочной до девяти. И Олег сказал ей — вечером, в коридоре, между делом, снимая ботинки: отец уехал к Люде в Тулу, проветрится, а то от вас обеих у него голова кругом.
— Одиннадцать дней он был в Туле, — сказала Вика.
— Ну да. — Тамара Николаевна отвела глаза. — Так проще было.
— Проще.
— Проще, Вика! — свекровь хлопнула ладонью по столу. — А что я тебе должна была сказать? Что Боря лежит под капельницей и не может назвать свое имя? Ты бы стала на него смотреть жалостливыми глазами. Он этого не переносит. Он тридцать лет в депо начальником смены был, его двести человек слушались.
— А в прошлом году что было? — Вика кивнула на карман его брюк, где лежал сложенный рецепт. — Апрель прошлого года.
— В прошлом апреле был маленький. Три дня говорить не мог, потом отпустило. Врач сказал — предупреждение. — Тамара Николаевна поджала губы. — Мы и решили никому не говорить. Ни Люде, ни соседям, ни тебе.
Борис Иванович сидел, положив правую руку на колено левой, и смотрел в пол. Вика заметила, что тапок на правой ноге надет наполовину, пятка вылезла.
— Он у невролога после больницы был?
— Нам дали выписку. Сказали — к неврологу по месту жительства.
— И?
— Место жительства у нас в Реутове. А мы здесь. — Свекровь пожала плечами так, будто это все объясняло. — Я ему таблетки покупаю, все по списку. Магнерот, тромбо асс, вот сегодня взяла.
— Месяц, — сказала Вика. — Месяц ничего.
— Он дома отдыхает. Ему покой нужен.
Вика ушла в спальню, закрыла дверь и села на кровать. Голова все еще болела, но как-то отдельно от нее, где-то за левым ухом. Она открыла на телефоне ту клинику — «восстановительная терапия», Подмосковье, картинки с бассейном и людьми в белых халатах. Позвонила. Девушка ответила сразу и говорила приветливо: программа «Нейрореабилитация», двадцать один день, сто шестьдесят восемь тысяч, размещение стандарт, логопед три раза в неделю, свободные места с двенадцатого августа. Сопровождающий — три тысячи в сутки, если нужен.
— Спасибо, — сказала Вика. — Я подумаю.
Олег приехал в двадцать минут седьмого. Прошел на кухню, налил себе воды из того же графина, выпил стоя.
— Мать сказала, ты орала на отца.
— Сядь.
— Я с работы, Вика. Я с работы приехал, а не на разбор полетов.
— Сто шестьдесят восемь тысяч, — сказала Вика. — Двадцать один день, все включено. Я звонила в четыре.
Олег поставил стакан.
— Ну и что.
— Ты сказал двести восемьдесят.
— Мама с дорогой считала. И с сопровождающим. Она же с ним поедет, его одного нельзя.
— Шестьдесят три тысячи сопровождающий. Итого двести тридцать один. Где еще пятьдесят? — Вика говорила спокойно, и от этого спокойствия у нее самой першило в горле. — Или ты хочешь сказать, что до Подмосковья такси за пятьдесят тысяч.
Олег сел. Потер переносицу — жест, который она знала шесть лет и который всегда означал, что сейчас он скажет правду в удобной для себя упаковке.
— На ремонт, — сказал он. — Им плитку в санузел доложить и дверь поставить. Иначе они у тебя до Нового года просидят, ты этого хочешь? Я думал по-хозяйски. Одним заходом.
— По-хозяйски, — повторила Вика. — А сказать мне, что у твоего отца инсульт, было не по-хозяйски?
— Мать попросила.
— Тебе тридцать семь лет.
— Ты бы начала его жалеть! — Олег повысил голос и сразу оглянулся на дверь. — Ты не понимаешь, что это за человек. Он с внуками Люды в футбол играл в прошлом году. Он не хочет, чтобы на него смотрели, как ты сейчас на меня смотришь.
— Как я на тебя смотрю?
— Вот так вот.
— Олег. — Вика положила ладони на стол. — Ты четыре месяца объяснял мне, что твой отец меня ненавидит. Что я громко хожу. Что я гремлю ключами. Что от меня у него давление. Ты меня выселял к матери. Ты требовал с меня двести восемьдесят тысяч и сказал: ты разрушила его психику, ты и плати.
— Ну а как? — он развел руками. — Что мне было говорить? «Вика, дай денег, у отца отнялась речь»? Ты бы дала?
— Дала бы.
— Ты за творог фермерский три вечера мне выговаривала.
Вика встала.
Она прошла в большую комнату, где жили свекры. Тамара Николаевна сидела там на диване с телефоном в руках, а Борис Иванович лежал поверх покрывала, лицом к стене. Вика открыла шкаф, вытащила с антресоли их два чемодана — коричневый и клетчатый на колесиках — и поставила посреди комнаты.
— Что ты делаешь? — свекровь поднялась.
— Собирайте вещи. Сегодня.
— Ты в своем уме? Ночь на дворе!
— Половина седьмого.
— Куда я его повезу?!
— В Реутов. В вашу квартиру. — Вика говорила, не глядя на нее, вынимая с полки халаты и складывая их на чемодан. — Там кухня и одна комната готовые, вы сами мне в мае показывали фотографии. И там ваша поликлиника, ваш участок, ваш невролог. Здесь у него нет ни одного врача.
— У него не будет врача, у него будет пыль и грязь!
— Тамара Николаевна, у него месяц нет вообще ничего. Ни логопеда, ни ЛФК, ни направления. Только тромбо асс и одиннадцать дней в Туле.
Олег стоял в дверях.
— Ты сейчас мстишь, — сказал он. — Ты просто мстишь, потому что тебя задели.
— Квартира моя. Я ее купила в двадцать шестнадцатом, ипотеку закрыла два года назад, ты в этом не участвовал ни рублем. Я вас всех сюда пустила в марте на два месяца. Сегодня двадцать девятое июля.
— Я тебе муж.
— Ты собирай тоже. Твои сумки в кладовке.
Тамара Николаевна начала кричать. Она кричала, что Вика бессердечная, что у нее нет детей и потому нет сердца, что она выгоняет больного человека на улицу, что об этом узнает вся родня и что Люда ей все скажет в лицо. Вика молча выкладывала на чемодан свекровьины кофты. Потом стало тихо, и в этой тишине они все услышали, как в коридоре что-то стукнуло.
Борис Иванович стоял у входной двери. Он уже надел ботинки — левый нормально, правый с завернутым задником — и держал в левой руке свою серую спортивную сумку. Она была почти пустая, он успел сунуть туда только бритву и полотенце.
— Боря! — Тамара Николаевна метнулась к нему. — Боря, поставь, сядь!
Он мотнул головой.
— Борис Иванович, — сказала Вика. — Вы можете остаться. Я про вас не говорила.
Он посмотрел на нее — прямо, впервые за четыре месяца, — и опять мотнул головой. Потом здоровой рукой открыл замок.
Такси приехало в двадцать минут девятого. Олег вынес чемоданы, вернулся за своими сумками и в коридоре сказал:
— Ты об этом пожалеешь.
— Возможно.
— Я не буду тебе звонить.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Вика постояла в коридоре, потом пошла на кухню и вымыла графин. Мыла долго, водила ершиком по стеклу, хотя внутри было чисто. Потом вспомнила, что не выключила чайник, но чайник был выключен, она его вообще не включала.
Ночью она проспала девять часов. Утром в квартире было так тихо, что слышно было холодильник.
Люда позвонила из Тулы в субботу. Голос немолодой, обиженный, с одышкой.
— Викочка, я не буду ругаться. Я одно спрошу: ты правда их ночью выставила?
— В восемь вечера.
— Тамара говорит, ты Борю до второго удара доведешь.
— Людмила Петровна, вы знали, что у него в июне был инсульт?
Пауза. Долгая.
— Как в июне, — сказала Люда. — Мне сказали, спину прихватило.
— Он у вас гостил одиннадцать дней в июле.
Люда помолчала еще, потом заплакала и стала говорить про Тамару: что она всегда все прятала, что когда у нее самой была операция, она никому три года не говорила, что это у них семейное — стыд сильнее болезни. Вика слушала и одновременно вытирала в комнате пыль с полки, где месяц стояли чужие лекарства и остались круглые следы.
Мама позвонила в воскресенье и предложила приехать пожить у нее в Химках.
— Мам, у меня своя квартира.
— Так одной же плохо.
— Мне не плохо. Мне первый раз за четыре месяца никто не отворачивается к стене.
Всю следующую неделю Вика работала. Поставщик по вентиляции все-таки сорвал третью отгрузку, объект в Одинцове встал, начальник ходил по кабинетам и говорил всем одно и то же слово. Вика писала письма, ездила на склад в Мытищи, ела в столовой на первом этаже суп с фрикадельками. Вечером в среду она села за компьютер и часа полтора читала, что вообще положено человеку после ишемического инсульта. Второй этап реабилитации по ОМС в первые месяцы. Направление дает лечащий врач в поликлинике. Логопед-афазиолог. Медико-социальная экспертиза, ИПРА, лекарства по льготе. Записала в блокнот телефоны трех центров и одной надомной логопедической службы.
В четверг позвонила Тамаре Николаевне.
— Чего тебе? — сказала свекровь.
— Прикрепитесь к своей поликлинике и вызовите терапевта на дом. Выписку из Первой градской покажите. Вам нужно направление к неврологу и на реабилитацию, это бесплатно, но там очередь недели три-четыре. Пока очередь — можно логопеда на дом, есть служба, три пятьсот занятие. Я оплачу курс.
— Мы без тебя разберемся.
— Тамара Николаевна.
— Мы. Без тебя. Разберемся, — свекровь произносила слова отдельно, как диктовала. — Ты его из дома выкинула, а теперь врачей нам выбираешь? Ты кто ему?
Вика хотела сказать «никто», но получилось:
— Я могу заплатить.
— Заплатить, — свекровь хмыкнула. — За двести восемьдесят тысяч тебе жалко было, а тут щедрая.
Она положила трубку.
Двенадцать дней Вика ничего о них не знала. За эти двенадцать дней она купила себе новый матрас за сорок одну тысячу, потому что старый продавился и потому что деньги на машину все равно теперь лежали непонятно зачем, отвезла в химчистку зимнее пальто, съездила с подругой на дачу под Дмитров и один раз, в пятницу, зашла в аптеку у метро и стояла у полки с таблетками, читая коробки, которые ей были не нужны. Потом ушла.
Олег приехал в среду вечером, без звонка. Позвонил в дверь, как чужой.
— Пусти, — сказал он. — Разговор.
Он сел на кухне на свое место у окна. Похудел, зарос щетиной, футболка была не глаженая. Он два раза начал и оба раза не с того.
— Там плитка эта, — сказал он. — Мать ее в коридоре сложила, отец задел, три штуки разбились.
— Понятно.
— Он не встает. Вика, он вообще не встает почти. Лежит, к стене, и все. Мать его кормит с ложки, а он отворачивается. — Олег смотрел в стол. — Он в июле ходил еще. Сам в туалет, сам одевался. А сейчас как будто решил, что все.
Вика молчала.
— Мать в поликлинику ездила, там талонов нет до сентября. Она пришла и легла. У нее свое давление. — Он поднял голову. — Слушай, дай денег на клинику. Хоть на две недели. Там уход, там врачи. Мы отдадим, я премию в октябре...
— Нет.
— Почему?
— Потому что вы возьмете деньги и снова никому ничего не скажете.
Олег отодвинулся вместе с табуретом.
— Ты знаешь, кто ты?
— Скажи.
Он не сказал. Посидел, потом спросил, есть ли что-нибудь поесть. Вика достала кастрюлю, разогрела ему макароны с курицей, он съел все и поставил тарелку в раковину, как раньше, не помыв.
— Я поеду с тобой, — сказала Вика. — В субботу. Не с деньгами. Со списком.
— С каким списком.
— Куда звонить и в каком порядке.
В субботу они поехали в Реутов на электричке от Курской, потом десять минут пешком. В квартире пахло грунтовкой. В коридоре действительно стоял штабель плитки, накрытый пленкой, и рядом три обломка, аккуратно составленных к стене — кто-то их подобрал и не выбросил. Одна комната была с обоями, диваном и телевизором, вторая пустая, с бетонным полом.
Тамара Николаевна открыла и встала в проходе.
— Мама, дай пройти, — сказал Олег.
— Пусть на площадке постоит. Ей же там привычно, вещи выставлять.
— Мама.
Свекровь отступила на полшага. Вика прошла в комнату. Борис Иванович лежал на диване лицом к стене, в той же серой футболке, в которой уезжал. Небритый. На стуле рядом стояла тарелка с недоеденной кашей.
— Борис Иванович, — сказала Вика. — Это я.
Он не повернулся.
Вика села на стул возле дивана, поставила сумку на пол и стала говорить обычным своим рабочим голосом, каким разговаривала с поставщиками: что в понедельник Олег вызывает терапевта на дом, вот номер, звонить с восьми; что терапевт дает направление к неврологу и в отделение реабилитации, это по ОМС, ждать три-четыре недели; что параллельно приезжает логопед, женщина, зовут Наталья Сергеевна, работает с афазией двадцать лет, ездит по Балашихе и Реутову, два раза в неделю по сорок пять минут; что курс восемь занятий, двадцать восемь тысяч, она перевела аванс вчера, дальше будет платить по месяцу; и что нужно оформить МСЭ, потому что тогда часть лекарств бесплатно и полагается реабилитация раз в год.
— Никакой экспертизы, — сказала от двери Тамара Николаевна. — Ты его инвалидом хочешь сделать?
— Он и так инвалид, — сказала Вика.
— Не смей!
— Вы хотите, чтобы он был не инвалид, а никто. Без документов, без врача, без логопеда, чтобы лежал вот так и чтобы соседи думали, что он на даче.
— Я тридцать девять лет с ним живу! — свекровь шагнула в комнату. — Я его на себе таскала из больницы! Я его в туалет вожу! А ты приехала с бумажкой!
— Я приехала с бумажкой, — согласилась Вика. — Другого у меня нет.
Борис Иванович зашевелился. Он оперся левой рукой, тяжело, с третьей попытки сел и посмотрел на них — на жену, на сына, на невестку. Правая половина лица не двигалась. Он показал левой рукой на стул, где лежала тарелка, потом на себя, потом сделал движение, будто пишет.
Олег принес ему ручку и старый чек. Борис Иванович долго прижимал бумажку к колену и выводил левой рукой большие кривые буквы. Развернул и протянул Вике.
«ХАЧУ ГАВАРИТ».
— В понедельник в восемь Олег позвонит, — сказала Вика. — В среду приедет Наталья Сергеевна.
Свекор кивнул. Потом ткнул пальцем в свою серую футболку и сморщился — так, что стало понятно: он про футболку, которую пора менять. Тамара Николаевна отвернулась к окну и стояла там, пока они не ушли в кухню.
На кухне она догнала Вику и сказать ничего не смогла, только налила ей чаю, которого Вика не просила, и поставила чашку рядом слишком близко к краю.
— Я не знала, что это бесплатно, — сказала свекровь наконец. — Я думала, все за деньги. Я думала, надо триста тысяч, и все.
— Талоны противные, — сказала Вика. — С этим я помогу.
— Я тебя все равно не полюблю.
— Я знаю.
Терапевта вызвали в понедельник. Пришла в четверг, дала направления. Логопед приехала в среду, как договаривались, и после первого занятия позвонила Вике сама: сказала, что случай не самый тяжелый, что мужчина мотивирован, но упущено время, и что заниматься надо ежедневно, а не два раза в неделю, — есть упражнения, которые может делать кто-то из родных. Вика записала и переслала Олегу голосовым и текстом.
Олег приехал к ней еще раз в конце августа, вечером, с сумкой на плече. Поставил сумку в коридоре, у обувницы, и остался стоять.
— Отец сказал «Тома» вчера, — сообщил он. — Целиком. Мать в коридор вышла, чтобы он не видел.
— Хорошо.
— Я вернусь? — Он поправил ремень сумки. — Вик, я устал там на полу. У них раскладушка.
Вика посмотрела на сумку. Синяя, с белой полосой, она покупала ему эту сумку в спортивном на Тульской.
— Не сейчас, — сказала она.
— Это как?
— Это значит не сейчас. В четверг МСЭ, документы я собрала, они в файле, вон на полке. Ты его везешь. Не мать. Ты. Такси заказываешь сам, деньги свои.
— Ты меня проверяешь, что ли?
— Да.
Олег засмеялся коротко, невесело.
— А потом что? Сдам экзамен — пустишь?
— Не знаю. — Вика подумала и сказала честно: — Я тебя четыре месяца слушала и верила. Мне теперь надо заново понять, что ты за человек. Быстро не получится.
— Я же не со зла.
— Я в курсе. Мне от этого не легче.
Он постоял, потрогал молнию на сумке. Потом взял с полки прозрачный файл, посмотрел на первую страницу — направление, выписка, копия паспорта, — и сунул его под мышку.
— В девять там надо быть?
— В девять сорок. Приезжайте раньше, там очередь у кабинета.
Олег кивнул и вышел на площадку. Сумку он взял не сразу — сначала спустился на пролет, вернулся и забрал.
