Квартиру они купили через восемь месяцев после свадьбы. Двушка на шестом этаже, новостройка у парка, приличный район — не центр, но и не окраина. Евгений ходил смотреть вместе с Александрой, выбирал этаж, обсуждал планировку, говорил, что ему нравится вид из кухни на деревья. Всё это было правдой — вид действительно был хороший.
Квартира куплена не на совместные деньги супругов, а на наследство. Александре было двадцать шесть, когда умерла тётя Рита — мамина сестра, одинокая, работавшая всю жизнь главным бухгалтером в крупной организации и откладывавшая с осторожностью человека, который ни на кого не рассчитывает кроме себя. Наследство оказалось неожиданно серьёзным — не просто квартира тёти в другом городе, которую потом продали, но и накопления, которые Рита Павловна хранила методично и без лишнего шума.
Александра была единственной наследницей. Оформление заняло почти год, нотариус работал аккуратно, все документы были составлены так, что источник средств прослеживался однозначно: наследство, личная собственность, до брака не связанная ни с кем.
На эти деньги и купили квартиру.
Евгений знал всё с самого начала. Они обсуждали это ещё до покупки, спокойно, без лишних слов — Александра объяснила, что жильё будет оформлено на неё, потому что деньги её, потому что так правильно юридически, потому что это единственный вариант, который она рассматривает. Евгений сказал: понимаю, справедливо. И больше к теме не возвращался.
Тамара Ильинична об этом не знала. Или знала что-то другое — то, что ей рассказал сын, а может, то, что она сама себе додумала. Сын, во всяком случае, правду матери не объяснял.
Александра заметила это довольно быстро — Тамара Ильинична говорила о квартире с таким спокойным чувством хозяйки, которая просто пока не живёт тут постоянно. Осматривала комнаты при визитах без спроса, комментировала обстановку, один раз принесла скатерть и положила на кухонный стол со словами, что так лучше. Александра убрала скатерть в шкаф на следующий день. Тамара Ильинична этого не заметила или сделала вид.
Александра работала в проектном бюро, вела документацию, зарабатывала устойчиво — семьдесят с небольшим. Евгений работал в оптовой торговле, получал чуть больше, но нестабильно: бывали хорошие месяцы, бывали обычные.
В целом жили нормально — без напряжения, с небольшими накоплениями, с планами на ремонт в следующем году. Александра вела бюджет сама, Евгений в эти таблицы особо не вникал, доверял.
Тамара Ильинична приезжала раз в одну-две недели. Привозила что-нибудь — чаще всего что-то ненужное: банку варенья, которую никто не ел, старые журналы, вазу с облупившейся эмалью, которую нельзя выбросить, потому что это память. Александра принимала всё вежливо, ставила в сторону, потом тихо убирала подальше. Конфликтов из-за этого не было — просто тихое, хорошо отработанное сосуществование двух людей, которые друг другу не мешают, но и не особо нужны.
До того дня в октябре.
Тамара Ильинична приехала во вторник, около полудня. Евгений был на работе. Александра работала из дома — проверяла спецификации, сидела с ноутбуком на кухне. Дверь открыла, поставила чайник, сказала что заняла, налила свекрови чаю.
— Саша, — сказала Тамара Ильинична, устраиваясь за столом, — у меня к тебе разговор.
— Слушаю, — Александра не закрыла ноутбук, просто повернулась.
— Мне нужно пятнадцать тысяч. Временно, до следующего месяца. Пенсия задержалась, а тут расходы неожиданные — зубной, коммунальные, то-сё.
Александра посмотрела на свекровь.
— Я не дам.
Тамара Ильинична чуть опешила — видимо, такого ответа не ожидала.
— Почему это?
— Потому что у меня нет свободных денег для этого. И потому что это не входит в мои планы, — ответила Александра просто.
— Не входит в планы, — повторила Тамара Ильинична с интонацией, которая означала: я сейчас скажу, что думаю. — Интересно. Живёте в квартире, у вас всё есть, а помочь семье — не входит в планы.
— Тамара Ильинична, — Александра закрыла ноутбук, — я сочувствую, что деньги нужны. Но я не обязана давать.
— Не обязана, — свекровь поставила чашку с лёгким стуком. — Слушай, Саша, я помогаю вам как могу. Приезжаю, приношу, слежу. А ты в ответ — не обязана.
— Тамара Ильинична, варенье и журналы — это вы приносите по своему желанию. Я вас не просила.
Тамара Ильинична посмотрела на невестку долго.
— Ты жадная, — произнесла свекровь. — Я давно замечала, но думала — ошибаюсь. Нет, не ошибаюсь.
Александра ничего не ответила. Открыла ноутбук обратно.
— Ты слышишь, что я говорю? — голос у Тамары Ильиничны поднялся.
— Слышу, — сказала Александра. — Но спорить не буду.
— Жить в моём доме и ещё грубить! — свекровь встала.
— В вашем доме? — Александра подняла взгляд. — Тамара Ильинична, вы не живёте здесь. Вы в гостях.
— Это дом моего сына!
— Это не так, — ответила невестка спокойно. — Но это уже другой разговор.
Тамара Ильинична не успокоилась. Ходила по кухне, говорила — сначала про жадность, потом про неуважение, потом про то, что Александра никогда не была настоящей женой и что Евгений заслуживает другой женщины.
Александра сидела и работала. Вернее, смотрела в экран, не очень понимая, что там написано, — просто держала лицо.
Потом Тамара Ильинична остановилась у окна и сказала:
— Я поговорю с Женей. Он разведётся с тобой. Я добьюсь.
Александра закрыла ноутбук во второй раз.
— Тамара Ильинична, вы серьёзно?
— Абсолютно. Ты думаешь, он будет терпеть такую жену? Я объясню ему, что к чему.
— Хорошо, — сказала Александра. — Это ваше право.
— И из квартиры съедешь. После развода квартира Жене останется.
Александра посмотрела на свекровь. Тамара Ильинична стояла с прямой спиной и видом человека, который произнёс сильный аргумент.
Александра усмехнулась и снова открыла ноутбук.
Тамара Ильинична позвонила Евгению сразу — Александра слышала, как свекровь вышла в коридор и говорила вполголоса, но слов не разбирала. Минут через двадцать хлопнула входная дверь.
Александра встала, вышла из кухни, прошла по квартире. В прихожей был запах чужих духов — Тамара Ильинична пользовалась одними и теми же, тяжёлыми, цветочными. Александра открыла форточку.
Евгений приехал в шесть. Раньше обычного. Вошёл, разулся, прошёл на кухню. Александра как раз варила суп — не потому что хотела, просто руки должны были чем-то заниматься.
— Мама мне звонила, — сказал Евгений.
— Знаю, — ответила Александра, не поворачиваясь.
— Что произошло?
— Она попросила денег. Я отказала. Дальше ты слышал.
Евгений сел за стол.
— Саша, ну может, стоило дать? Пятнадцать тысяч — не последние же.
— Нет, — сказала Александра. — Не стоило. Это моё решение.
— Она обиделась.
— Вижу.
— Она сказала, что ты нагрубила.
Александра повернулась от плиты.
— Женя, я сказала ей «нет» на просьбу о деньгах и напомнила, что она в гостях, а не у себя дома. Это не грубость.
— Ну, по-её мнению это грубость, — Евгений пожал плечами.
— По-её — возможно. По факту — нет.
Евгений замолчал. Александра вернулась к плите.
— Она сказала, что ты должна съехать, — произнёс муж после паузы. — До вечера.
Александра помешала суп. Ложка постучала о кастрюлю — равномерно, спокойно.
— Слышала.
— И что?
— И ничего.
— Саша, она серьёзно была настроена.
— Знаю, — сказала Александра. — Но это не её квартира.
Евгений помолчал.
— Ну да, — произнёс муж наконец. — Да, я понимаю.
— Ты ей объяснил?
Пауза.
— Нет.
Александра положила ложку и повернулась к мужу. Евгений смотрел на стол.
— Женя, твоя мать стоит в этой квартире и говорит мне, что я должна съехать до вечера. Она уверена, что в случае развода жильё останется тебе. И ты всё это время молчишь. Не сейчас — вообще молчишь. Сколько мы уже женаты?
— Два года.
— Два года. Она ни разу не спросила, на чьи деньги куплена квартира. А ты ни разу ей не объяснил.
— Я думал, это не важно.
— Для кого не важно? — Александра смотрела на мужа ровно, без крика, просто ждала ответа.
Евгений молчал.
— Для тебя не важно, — сказала Александра. — Потому что ты живёшь здесь и тебе удобно, что мама думает: это и её тоже. Ты не объяснял, потому что это удобно. Пока не нужно было — молчал. Сегодня твоя мать сказала мне уйти из моей квартиры. Ты снова промолчал. И ещё упрекает меня в грубости.
— Меня тут даже не было, я на работе был.
— Ты приехал. И сейчас устраиваешь разборки мне. Вместо того чтоб поставить мать на место.
Евгений поднял взгляд, опустил снова.
— Саша, ну она пожилой человек, нервы...
— Женя. — Александра произнесла имя коротко, без злобы, но что-то в тоне заставило мужа замолчать на полуслове. — Я не буду объяснять тебе, почему молчание — это не нейтральная позиция. Ты и сам знаешь. Мне важно другое.
Муж смотрел на жену.
— Ты позвонишь матери сегодня вечером, — сказала Александра. — И объяснишь ей, чья квартира. Не завтра, не потом. Сегодня. Потому что я не собираюсь больше делать вид, что это какая-то тайна.
Евгений открыл рот.
— И ещё, — добавила Александра, — пока ты не позвонишь, мы больше ничего не обсуждаем. Ни ужин, ни планы на выходные, ни всё остальное. Сначала — звонок.
Суп доварился. Александра выключила огонь, накрыла крышкой.
Взяла телефон со стола, вышла из кухни.
Евгений не позвонил ни в тот вечер, ни на следующий день. Он два раза выходил на балкон, стоял там долго, возвращался с холодными руками, включал телевизор, смотрел какой-то матч, в котором ему были неинтересны обе команды. Александра поужинала в девять, одна, суп ей не понравился — переложила соли. Посуду вымыла сразу.
Утром они разошлись почти молча. Он сказал: «Позвоню с работы». Она сказала: «Хорошо». Больше не напоминала. Своё она уже сказала.
Позвонил он в среду, около трёх, — Александра узнала об этом вечером, когда он сам начал.
— Я поговорил.
— Что сказал?
— Что квартира на тебе. Что куплена на деньги твоей тёти. Что это твоё наследство и я к нему отношения не имею.
— И что она?
Евгений потёр лоб.
— Сказала: значит, ты в этом доме никто.
— А ты?
— А я сказал, что мне нормально.
Александра кивнула. Ей хотелось спросить, почему на это понадобилось два года и один скандал, но смысла в вопросе не было — ответ она уже знала и он ей не нравился.
Тамара Ильинична не приехала ни через неделю, ни через две. Впервые за два года. Евгений разговаривал с матерью по телефону, коротко, чаще в машине или на балконе, и после этих разговоров молчал час-полтора, а потом становился обычным.
Александра сдавала комплект документации по объекту в Ноябрьске, сидела в спецификациях до одиннадцати, ругалась с заказчиком, который трижды менял марку кабеля. В ванной начал капать смеситель — не сильно, но по ночам было слышно. За стеной сосед вешал кухню, сверлил по вечерам, извинялся при встрече в лифте. Жизнь шла как обычно и в целом ей нравилась.
В середине ноября она нашла кухню. Тот самый гарнитур, который они смотрели весной и отложили до ремонта, продавали со скидкой в честь чего-то — двести десять вместо двухсот семидесяти, аванс девяносто, остальное при доставке.
— Женя, — сказала она за завтраком, — кухню берём. Аванс девяносто, я плачу. Со тебя сотка при доставке, как договаривались.
Евгений намазывал хлеб маслом дольше, чем требовалось.
— У меня сейчас нет.
— В смысле нет? Ты с весны откладывал.
— Откладывал.
— И?
Он положил нож.
— Я маме отдал.
Александра поставила чашку.
— Сколько?
— Ну... по-разному. Летом по десять. В октябре пятнадцать те самые. И потом ещё шестьдесят, чтобы карту её закрыть частично.
— Сто тридцать пять, — сказала Александра.
— Примерно.
— С апреля ты говорил, что копишь на кухню.
— Я копил. Потом отдал. Саша, это мои деньги.
— Да, — сказала Александра. — Твои. Тут я не спорю.
Она встала, вылила остатки кофе в раковину, сполоснула чашку и поставила её в сушку. Потом повернулась.
— Кухню возьму сама. Всю.
— Я верну, — сказал Евгений.
— Не надо. — Она вытерла руки. — И давай перестанем делать вид, что у нас общий бюджет. Его нет уже полгода, просто я узнала сегодня.
— Ты что имеешь в виду?
— Коммуналка выходит восемь с половиной. Твоя половина — четыре с чем-то, переводи до двадцатого. Продукты — по неделе: одну неделю покупаешь ты, одну я. Бензин, телефон, одежда, твоя мать — это твоё, я не считаю и не спрашиваю. Ремонт делаю на свои и в своём темпе.
Евгений смотрел на неё.
— То есть я квартирант.
— Ты муж, который сам решает, куда идут его деньги. Я тоже буду.
— Красиво. — Он усмехнулся без веселья. — Мама была права, получается.
— В чём?
— Что я тут в гостях.
— Женя, ты в гостях не потому, что квартира моя. — Александра взяла со стула сумку. — Ты в гостях потому, что полгода врал мне про кухню. Мне на работу.
Она ушла раньше, чем он придумал ответ, и в лифте поняла, что забыла зарядку. Возвращаться не стала.
Аванс она внесла в тот же день с телефона, в обед, между двумя звонками. Замерщик приехал в субботу, ходил по кухне с лазерной рулеткой, спрашивал, где вывести розетки под варочную. Евгений в это время смотрел телевизор в комнате и один раз вышел, посмотрел, как замерщик рисует, и ушёл обратно.
Свои четыре двести за ноябрь он перевёл девятнадцатого. Александра увидела уведомление, отметила галочку у себя в заметках и ничего не сказала.
Тамара Ильинична приехала в начале декабря — Евгений позвал сам, Александру спросил уже задним числом, вечером: «Мама в субботу приедет, нормально?» Александра сказала: нормально.
Свекровь привезла пирог с капустой, поздоровалась, разулась, прошла на кухню и остановилась.
— А это что?
— Кухня новая, — сказал Евгений.
— Хорошая, — сказала Тамара Ильинична. — Дорогая, наверное.
— Двести десять, — ответила Александра.
Свекровь на неё посмотрела и села к столу.
Обед прошёл почти прилично. Говорили о телевизоре, который у Тамары Ильиничны показывал только половину каналов, о её знакомой из поликлиники, которая уехала к сыну в Калугу и там ей не нравится, о ценах на творог. Тамара Ильинична дважды сказала: «Ну, у вас-то всё хорошо», — и оба раза непонятно было, кому это адресовано.
А потом, когда Евгений вышел за хлебом, она сказала:
— Саша, я не жадная и никогда не была. Я в этой карте запуталась.
Александра убирала со стола.
— У меня пенсия двадцать две. Я взяла эту карту в двадцать втором на стиральную машину, потом ещё диван, потом Ленке из третьего подъезда пятьдесят дала, она обещала к сентябрю, до сих пор обещает. Я платила минимальный, а он не уменьшается. Двести с чем-то сейчас.
— Двести тысяч?
— Сто девяносто восемь. — Тамара Ильинична сказала это ровно, как человек, который знает цифру наизусть. — Я Жене не сразу сказала. Стыдно было.
Александра слушала. Ей действительно было неприятно это слышать, и она понимала, что дальше будет просьба, и понимала, что откажет, и от этого сочувствие никуда не делось, просто стояло отдельно.
— Я вам сочувствую, — сказала она. — Помочь не смогу.
— Я и не прошу.
— Хорошо.
— Просто говорю, как есть.
— Я поняла.
Больше в тот день об этом не сказали ни слова. Уехала Тамара Ильинична в пять, Евгений повёз её на автовокзал, вернулся через час и сел в комнате с телефоном.
Ночью он спросил в темноту:
— У тебя же на вкладе лежит.
Александра не спала.
— Лежит. Шестьсот. Это на ремонт.
— Ремонт можно летом.
— Женя.
— Дай ей сто девяносто восемь. Не подари — дай. Я буду возвращать, по десять, по пятнадцать.
— Нет.
— Почему нет? Ты же не бедствуешь.
— Потому что это не про бедствую или нет. Я не буду закрывать её кредитку. Ни за сто девяносто восемь, ни за пятьдесят.
— Она моя мать.
— Да. Твоя. Закрывай сам.
— У меня нет таких денег.
— Тогда никак, — сказала Александра и повернулась на другой бок.
Он молчал минуты три.
— Ты жёсткая, Саша.
— Я знаю, как это выглядит, — сказала она. — Только объясни мне сам себе: она уже брала в долг у соседки, у брата твоего двоюродного, у меня просила. Я закрою карту — через год будет новая. А я останусь без ремонта и с обидой, что мне не сказали спасибо.
— Ты меня как будто в чём-то обвиняешь.
— Не обвиняю. Просто говорю, куда это пойдёт.
Кредит Евгений взял двадцать четвёртого декабря. Двести тысяч на три года, платёж восемь семьсот, до ноября двадцать восьмого. Сказал об этом уже после — принёс телефон, показал график, положил перед ней, как будто это была козырная карта.
— Вот. Сам.
Александра посмотрела на экран.
— Твоё дело.
— И всё?
— А что ты хочешь услышать?
— Ну не знаю. Что-нибудь.
— Хорошо, — сказала она. — Ставка двадцать девять — много. Но других тебе бы и не дали. Ты в это влезаешь на три года, при твоих месяцах. Мне это не нравится, и я в этом не участвую.
Он забрал телефон и ушёл в комнату.
Новый год встретили дома, вдвоём, с салатами из «Вкусвилла» и мандаринами, которые оказались кислыми. Тамара Ильинична звонила в двенадцать десять, поздравляла, потом плакала в трубку, Евгений вышел с телефоном в коридор. Александра посмотрела вторую половину «Иронии судьбы» и легла в два.
Январь у него получился плохой — премии не было, оклад голый. Февраль тоже. Восемь семьсот уходили пятого, коммуналка была двадцатого, и двадцатого он сказал:
— Саша, я в этом месяце не смогу. Переведу с получки в марте.
— Хорошо, — сказала Александра. — Запишу.
— Что значит запишу?
— Значит запишу. Чтобы потом не спорить, за какой месяц.
И вот тут он взорвался. Не сразу, а часа через два, когда она уже забыла и сидела с ноутбуком.
— Ты меня считаешь, — сказал он, встав в дверях комнаты. — Ты меня в тетрадку записываешь. Четыре двести. Я тебе кто, жилец из объявления?
— Ты сам себе это придумал, — сказала Александра, не отрываясь от экрана. — Я не считаю тебя. Я считаю деньги.
— Я в эту квартиру вкладывал! Телевизор мой, машинка стиральная моя, диван пополам брали, шкаф я собирал! Я тут не с улицы пришёл!
— Телевизор твой, — согласилась она. — Забирай, если тебе от этого станет лучше.
Он ударил ладонью по дверному косяку — один раз, не сильно, но она вздрогнула.
— Знаешь что? Я поеду к маме. На время. Отдохнём друг от друга.
— Езжай.
— Ты даже не спросишь, на сколько?
— Не спрошу, — сказала Александра. — Это твоё решение, ты сам и решай, на сколько.
Он собирал сумку двадцать минут, шумно, вываливая ящики. Взял рабочие рубашки, зарядку, ботинки, бритву. Телевизор не взял. В прихожей постоял, ожидая, что она выйдет. Она не вышла — сидела в комнате и слушала, как он завозился с замком, потому что тот всегда заедал, если тянуть на себя.
Три недели она жила одна и, если честно, спала лучше. Вызвала сантехника, тот поменял картридж в смесителе за девятьсот рублей и сказал, что надо было раньше. Доставку и сборку кухни назначила на четверг, взяла отгул, весь день пила чай с монтажниками и объясняла, что фартук будет потом. Вечером стояла и смотрела на новые фасады. Приятно, но чуть менее приятно, чем она рассчитывала.
Мама позвонила в воскресенье, спросила осторожно, всё ли у них хорошо. Александра сказала: «Женя у Тамары Ильиничны, мы поссорились из-за денег». Мама помолчала и сказала: «Рита бы тебе то же самое сказала, что и я. Не отдавай». Александра засмеялась, потому что тётя Рита сказала бы ровно это, теми же словами, и ещё бы уточнила проценты.
Евгений писал. Сначала ничего, потом «как дела», потом «привезли кухню?», потом фотографию — мать в фартуке у плиты со спины, подпись «жизнь». Один раз позвонил в половине двенадцатого ночи, немного выпивший, говорил о работе, о новом складе в Люберцах, о том, что у матери в комнате телевизор орёт с семи утра, потому что она плохо слышит и не признаёт этого.
Приехал он в субботу, в марте, днём. Открыл своим ключом, но дальше прихожей не пошёл, стоял с пакетом в руке.
— Я апельсины купил. Тебе.
— Спасибо, — сказала Александра. — Проходи, чего ты.
Он прошёл на кухню, сел, посмотрел на новые шкафы, потрогал ручку.
— Нормально получилось.
— Нормально.
Он повертел в руках солонку.
— Мама каждый день говорила, чтобы я подавал на раздел. Что половина по закону моя, что суд разберётся. Я у Серёги спрашивал, у него жена в юридическом отделе. Она говорит: наследство не делится, и хоть двадцать лет живи. Делить можно диван и шкаф.
— Я знаю.
— Ты знаешь. — Он поставил солонку. — Я, в общем, и не собирался. Но слушать это каждый вечер...
— Зачем ты мне это рассказываешь?
Он поднял голову.
— Чтобы ты понимала, что я не поэтому вернулся.
— А почему?
— Потому что я хочу домой, — сказал Евгений. — И потому что у мамы я через две недели начал считать, сколько стоит её кабельное. Она у меня попросила на бойлер, четырнадцать тысяч. У меня платёж пятого. Я сказал — нет. Она сказала, что я стал такой же, как ты.
Александра села напротив.
— Возвращайся, — сказала она. — Но давай я скажу условия, а ты подумаешь до вечера. Не соглашайся сейчас.
— Ты как договор составила.
— Так проще.
— Ну.
— Первое. Я твоей матери денег не даю. Никогда, ни в долг, ни на бойлер, ни на похороны. И ты меня об этом больше не просишь — ни прямо, ни намёками, ни ночью в темноте.
Он молчал.
— Второе. С матерью разговариваешь ты. Всё, что она хочет мне передать про мою жадность, она передаёт тебе, а ты не пересказываешь. Я не буду третий год выяснять через тебя, кто кому нагрубил.
— А третье?
— Бюджет остаётся раздельным. Твои четыре двести до двадцатого, продукты по неделям. Ремонт мой, и я не жду, что ты в нём участвуешь.
— Это всё?
— Четвёртое, — сказала Александра. — Она приезжает, когда мы договорились заранее. Не в среду в полдень, потому что оказалась рядом. И лучше — мы к ней. Раз в две недели, я готова ездить.
Евгений посмотрел в окно, на деревья, на которые ему нравился вид.
— А если я скажу, что мне обидно?
— Скажи.
— Мне обидно, — сказал он. — Не из-за квартиры. Из-за коммуналки этой твоей до двадцатого.
— Я понимаю, — сказала Александра. — Но обратно уже не будет. Ты полгода мне говорил, что копишь.
Он кивнул. Потом встал, отнёс сумку в комнату и начал развешивать рубашки — и это был ответ.
К её матери на день рождения они поехали вместе, и Евгений всю дорогу вёз торт на коленях, потому что в багажнике он бы поехал набок. Двадцатого марта его четыре двести пришли, и февральский долг он тоже отдал, частями, в апреле. Кран больше не капал. Фартук на кухне она выбирала долго и в итоге взяла обычную белую плитку кабанчиком, потому что от всего остального через месяц устанешь.
К Тамаре Ильиничне первый раз поехали в апреле, в субботу. Александра купила курицу, сметану, сыр, апельсины — Евгений сказал, что мать любит апельсины, и это оказалось правдой. Свекровь встретила их в халате, обняла сына, Александре кивнула. Квартира была чистая, тесная, с ковром на стене в спальне и телевизором, который работал громко.
Обедали долго. Тамара Ильинична расспрашивала про работу, рассказала, что теперь платит по карте больше и к концу двадцать седьмого закроет, если не будет ничего непредвиденного. Потом сказала, глядя в тарелку:
— Женя, у меня труба под раковиной подтекает. Мастер сказал — тысяч восемь, там менять всё колено.
— У меня пятого платёж, мам, — сказал Евгений. — В мае сделаем. Я сам подставлю таз пока.
Тамара Ильинична помолчала и повернулась к Александре.
— Саша, ну восемь тысяч же...
— Нет, — сказала Александра.
— Я же не себе, я в раковину.
— Нет.
Свекровь сложила руки на столе.
— Ты своего добилась, — сказала она без злости, скорее констатируя. — Он теперь мне слово в слово тебя повторяет.
— Мам, — сказал Евгений.
— Что «мам»? Я же не ругаюсь. Я говорю как есть.
Уехали в шесть. В лифте Евгений сказал, что колено он посмотрит сам в следующую субботу, там, может, и хомута хватит. В машине долго молчали, потом он сказал:
— Ты могла бы хоть раз соврать. Что нет у тебя.
— Могла бы, — сказала Александра. — Только она всё равно знает, что есть.
Он включил радио, потом выключил. У поворота на их улицу остановился у магазина, зашёл за хлебом и молоком — была его неделя — и вышел ещё с пачкой пельменей, которые ел только он.
Дома разулись, он сразу пошёл на кухню и сел на своё место у окна, не снимая куртку.
— Хорошая всё-таки кухня, — сказал он.
— Хорошая, — согласилась Александра и поставила молоко в холодильник.
