В тот день в селе все заговорили, когда со стороны трассы послышался давно забытый звук старого мотоцикла.
Люди начали выглядывать из ворот, кто-то остановился у колодца, а баба Нина даже бросила ведро — она сразу узнала этот дребезжащий мотор.
Это возвращался дед Степан.
Ему недавно исполнилось семьдесят. После смерти жены старик почти ни с кем не разговаривал, ходил в одном и том же потёртом пиджаке и откладывал даже самые простые дела. Крыша его дома протекала каждую весну, забор давно перекосился, а огород зарос сорняками.
Но в тот день односельчан удивил не внешний вид Степана.
Позади него на мотоцикле сидела молодая женщина.
Ей было около тридцати. Она спокойно держалась за старика, словно они ездили так уже много лет. Мотоцикл еле полз, время от времени чихал, а на подъёмах Степану и вовсе приходилось помогать ему ногами — двигатель явно доживал последние дни.
Когда они остановились у двора, возле соседних заборов уже собралась целая толпа.
— Господи, да он совсем с ума сошёл… — прошептала баба Нина.
— Это, что ли, его внучка? — спросил дед Коля.
Степан снял шлем, помог девушке слезть и, будто ничего необычного не происходило, спокойно сказал:
— Знакомьтесь. Это Лена. Моя жена.
На несколько секунд улица замерла. Даже куры перестали кудахтать.
А потом по селу поползли шепотки.
Кто-то засмеялся, кто-то покачал головой, а некоторые прямо говорили, что после смерти жены Степан окончательно потерял рассудок.
— Да она моложе его почти на сорок лет!
— Наверняка из-за денег приехала.
— Посмотрим, сколько продержится в этом доме.
Лена всё слышала. Но лишь спокойно улыбалась и здоровалась с соседями, будто не замечала ни насмешек, ни подозрительных взглядов.
Но уже через несколько дней вся деревня снова была в шоке, увидев, что происходит в доме старика, и что делает его новая жена...
Началось всё во вторник утром. Лена вытащила во двор кровать.
Не разобрала, не отнесла в сарай — вынесла на середину двора, поставила на бок и стала сдирать с неё матрас. Матрас был старый, мыши в нём жили давно и с удобством. За кроватью из дома поехал шкаф с перекошенной дверцей, потом свёрнутый ковёр, потом мешки, ящики, банки, чей-то валенок, стопка газет ещё с советскими телепрограммами.
Степан носил по одной вещи и часто садился на бревно у сарая.
К обеду во дворе выросла куча выше забора.
Баба Нина стояла у своей калитки и смотрела. Она была Марусе двоюродной сестрой, и во всём этом дворе для неё не было ни одной чужой вещи. А потом она увидела на куче плюшевое пальто с воротником.
Нина вошла во двор без стука.
— Ты что делаешь?
— Разбираю, — сказала Лена. Она была в спортивных штанах, руки до локтей в пыли.
— Это Марусино пальто.
— Знаю.
— И ты его — на костёр?
— Оно в мышином помёте. Хотите — забирайте.
Нина взяла пальто в руки и не нашла, что сказать. Потом заметила на подоконнике в сенях полиэтиленовый пакет, а в нём — фотоальбом, коробку с открытками и Марусины спицы с недовязанным носком. Пакет стоял отдельно, аккуратно, подальше от кучи.
— Это тоже выкинешь?
— Это я отложила. Фотографии не мои, чтобы выкидывать.
Вышел Степан. Постоял, вытер лоб рукавом.
— Нина, иди домой.
— Степан, ты бы хоть подумал…
— Я два года в своём доме жил, как в чулане, — сказал он. — Маруся в земле. А я в её халате чай не пью.
Нина унесла пальто и спицы к себе и весь вечер сидела на кухне, не включая свет. К ночи по селу разошлось, что молодая жена выбросила из дома все вещи покойной хозяйки, а дед стоял и смотрел.
На следующий день Лена ушла в шесть сорок на автобус в райцентр и вернулась вечером. Ещё через день — снова.
А в четверг вечером она пришла к Клавдии Петровне с сумкой.
Клавдия жаловалась на спину третий месяц и уже привыкла жаловаться навсегда. Лена сняла с плеча сумку, достала ампулу, спросила, что пила и сколько, и сделала укол так, что Клавдия даже не поняла, когда.
— Ты медичка, что ли?
— Медсестра. Двенадцать лет.
— А деду сколько взять хочешь?
— За укол? — Лена убрала шприц в пакет. — Ничего. Давление я вам завтра приду посмотрю, у вас лицо красное.
Утром Клавдия рассказала у магазина, что медичка приходила и что укол был человеческий, а не как в райцентре, где колют в спешке. Дед Коля тут же попросил прийти к своей Вале — у Вали ноги. Село разделилось: одни говорили, что баба с руками, другие — что подход ищет, чтоб потом никто слова против не сказал.
А в конце июня во двор Степана заехала Газель Витьки Гусева.
С неё сгрузили тридцать листов профнастила, брус, пачки саморезов и два мешка цемента. Улица считала вслух.
— На чьи?
— Да у Степана и не было никогда ничего.
— Пенсия у него тысяч двадцать. За месяц столько не соберёшь.
Деньги были из жестяной коробки от чая, которая стояла у Степана в комоде под бельём. Он складывал туда всё, что не тратил, много лет — и то, что дочь Татьяна каждый месяц переводила ему на карту, а он снимал в райцентре и приносил домой. В коробке лежало восемьдесят четыре тысячи. Лена пересчитала при нём, вслух, дважды, и сказала, что на крышу и на лаги хватит, а на всё остальное нет.
— Тогда крышу, — сказал Степан.
Витька с помощником сняли старый шифер за полтора дня. Половину листов побили, половину сложили за сараем. Под шифером обнаружилось то, что и должно было обнаружиться за двадцать лет: лаги в двух местах трухлявые, обрешётка сыпется.
— Дед, тут ещё бруса надо, — сказал Витька, свесившись сверху. — Тысяч на двадцать. Иначе смысла нет.
Степан сел на бревно.
— Сколько осталось? — спросил он у Лены.
— Тысяча двести. И у меня четыре с чем-то до аванса.
Дом стоял открытый. Сверху натянули плёнку и прижали её кирпичами. Ночью Степан вышел на крыльцо, посмотрел на эту плёнку и просидел на ступеньке до трёх. Он не спал так с той зимы, когда Маруся начала кашлять.
Утром баба Нина нашла в телефоне номер, который записала два года назад на похоронах.
Татьяна приехала в субботу. Автобусом до райцентра, оттуда такси. Ей было сорок шесть, она работала бухгалтером в управляющей компании и не любила незапланированных трат, а поездка сюда стоила ей две с половиной тысячи и целый выходной.
Она вошла во двор, посмотрела на дом без крыши, на плёнку, на сложенные в сенях вещи — и ничего не сказала. Разулась. Прошла на кухню. Села.
— Ну, — сказала она.
— Чаю? — спросила Лена.
— Я не к тебе приехала.
Лена поставила чайник и вышла в огород.
— Пап, ты вообще понимаешь, что ты сделал?
— Понимаю.
— Ты расписался?
— Четвёртого июня. В райцентре.
Татьяна помолчала.
— Где мамины кольца?
— В комоде, в коробочке синей, — сказал Степан. — Иди посмотри, чтоб потом не думала.
Она пошла и посмотрела. Кольца лежали. Серьги лежали. Медаль дедова лежала. Она вернулась на кухню злее, чем ушла.
— А деньги где? Я тебе три года по пять тысяч отправляла. На лекарства. Ты хоть один рецепт выкупил?
— Крышу кроем.
— Крышу, — повторила Татьяна. — Пап, тебе семьдесят. Тебе не крыша нужна, тебе кардиолог нужен. Она из тебя всё вытянет и уедет, а ты будешь под этой плёнкой умирать.
— Не уедет.
— Почему?
— Потому что ей ехать некуда, — сказал Степан. — Она это сразу сказала, в первый вечер, при мне и при иконе, если тебе так легче. Ей нужен дом. Мне нужно, чтобы в доме кто-то был. Мы не в кино, Таня.
— То есть ты сам всё знаешь. И всё равно.
— И всё равно.
Татьяна взялась двумя руками за края табуретки.
— Поехали ко мне. Комнату Кирилла отдам, он всё равно в общежитии. Врачи в городе, поликлиника через дорогу. Ты будешь есть нормально, а не суп из ничего.
— Нет.
— Почему нет?
— Петра Игнатьича, — сказал Степан, — четыре дня никто не хватился. Я к нему за дрелью пришёл, а он на полу у печки. Четыре дня, Таня. Я после этого спать боялся.
— Ты мог мне позвонить.
— Ты за три года приезжала два раза.
— Я работаю! — крикнула Татьяна. — У меня Кирилл платно учится, у меня Серёжа с ногой, у меня…
Она замолчала и стала смотреть в окно, где Лена срезала лопухи у забора.
— Я буду в суд подавать, — сказала Татьяна ровно. — Признавать тебя недееспособным. Мне юрист сказал, что при такой разнице и при таких обстоятельствах это делается.
Лена как раз вошла с ведром.
— Делается, — сказала она. — Только вам нужна будет экспертиза, а он на учёте нигде не стоит, справок никаких нет, и участковый терапевт вам подтвердит, что дед в своём уме. Полгода потратите. Тысяч сорок отдадите. И проиграете.
— Ты юрист теперь?
— Я в больнице двенадцать лет. Я видела, как это делают. Обычно дети из-за квартир.
— Ты хоть скажи спасибо, что я тебя за руку не вывела.
— Не выведете, — сказала Лена. — Я тут прописана буду. Не сейчас, так потом.
Татьяна встала. Взяла сумку.
— Пять тысяч я больше не присылаю. Захочешь — сам скажешь.
— Не скажу, — сказал Степан.
Она уехала на том же такси, которое ждало у ворот с включённым счётчиком. У калитки её перехватила баба Нина, и они минут двадцать стояли и говорили, и Нина потом рассказывала, что Татьяна плакала, а Татьяна никому ничего не рассказывала, потому что рассказывать было некому.
Дождь пришёл через четыре дня, в ночь со среды на четверг, с ветром.
Плёнку сорвало в двух местах. Вода пошла на потолок в горнице, потом на пол. Лена вытаскивала из-под капели матрас, Степан подставлял тазы и пытался лезть на стремянку, и она сказала ему сесть таким голосом, каким говорят в приёмном покое, и он сел.
К шести утра пришёл Витька — сам, без звонка, в дождевике.
— Я плёнку по-нормальному прибью, — сказал он. — А то вы тут утонете.
Потом пришёл дед Коля с шурупами и сыном Клавдии Петровны, приехавшим на неделю из города. Втроём они к обеду закрыли скат нормально, с рейками. Никто не произносил слов про помощь и про добрых людей. Витька спросил, есть ли у Лены что-нибудь от зуба, потому что его от зуба второй день ведёт, а к стоматологу очередь до августа.
Брус купили в рассрочку у пилорамы в райцентре, потому что Витька там всех знал и попросил за них. Заднюю половину крыши перекрыли тем старым шифером, который не побился — Лена сказала, что перед перекроем нормально, а зад пусть стоит, сколько стоит. Так и оставили.
Про то, как они живут, в селе говорили отдельно и охотно. Говорили с намёками, дед Коля один раз пошутил у магазина так, что Клавдия ему сказала: «Коля, тебе шестьдесят восемь, а ты как в армии».
Спали они врозь. Лена в горнице, Степан на кухне за печкой, где привык. Про это в селе тоже говорили — только наоборот: значит, всё-таки ради дома, значит, обманывает.
Один раз в июле она стригла его на крыльце, машинкой, обвязав полотенцем.
— Ты не думай, — сказал он вдруг. — Я на тебя не…
— Я и не думаю.
— Я просто чтоб ты знала.
— Голову ниже, — сказала Лена. — Я вам ухо срежу.
Двадцать шестого июля они таскали брус от калитки к дому. Степан взял свой конец, прошёл шагов десять и остановился.
Он опустил брус на землю аккуратно, как будто это было главное, и сел там же, в траву. Лицо у него стало серым, и он всё время трогал рукой воротник.
— Печёт, — сказал он. — Тут вот.
Лена посадила его к забору, велела не двигаться, сбегала в дом, дала таблетку под язык и позвонила. Скорая из райцентра шла сорок минут. Она сидела рядом на земле и держала его за руку, и когда он попытался объяснить про брус, который нельзя оставлять на дороге, сказала: «Молчите».
В районной больнице сделали кардиограмму и увезли его дальше, в город. Инфаркт.
Лена позвонила Татьяне в тот же вечер. Сама. Продиктовала отделение, номер палаты, фамилию врача и что взять.
Татьяна приехала на следующий день к обеду. Они встретились в коридоре у окна, где стояли два стула и кулер без стаканов.
— Как он?
— Стабильно. Обошлось без стента, лечат так. Дней десять, потом домой, потом ограничения — ничего не поднимать.
— Ничего не поднимать, — повторила Татьяна. — А брус кто носил?
Лена не ответила.
Татьяна открыла сумку, достала конверт и положила его на соседний стул.
— Двести тысяч. Это всё, что у меня есть, там Кириллу за семестр. Возьми и уезжай. Отца я забираю к себе, и не сегодня-завтра, а как выпишут. Заявление на развод он подпишет.
Лена посмотрела на конверт.
— Он не поедет.
— Ты его спроси. Он теперь другой будет. После такого все другие.
— Может, и другой.
— Так возьмёшь?
— Я подумаю, — сказала Лена.
Татьяна ждала не этого. Она ждала или благородного отказа, или жадного согласия, и оба варианта у неё в голове были расписаны. А «я подумаю» ей было некуда положить.
— Ты хоть понимаешь, как это звучит?
— Понимаю, — сказала Лена. — Я вам вечером скажу. Идите, к нему сейчас пустят на двадцать минут.
В палате Степан лежал в чужой пижаме и первым делом спросил про крышу.
Выписали его девятого августа. Домой их привёз на своей машине муж Клавдии Петровны, потому что Витькина Газель была в разъезде, а на автобусе с четырьмя пересадками ему было нельзя.
Дома Лена перетащила свою кровать из горницы на кухню, к печке, потому что оттуда слышно, как он дышит. Он посмотрел, как она это делает, и ничего не сказал.
Вечером она села напротив него и рассказала про конверт. Всё, как было: и сумму, и что деньги отложены на Кирилла, и что она сказала «подумаю».
— И что надумала?
— Ещё думаю.
Степан поболтал ложкой в кружке.
— Возьми, — сказал он.
— Что?
— Возьми двести. И езжай. Я не дурак, Лена, я всё вижу. Теперь тут будет не крыша, а горшки и таблетки, и я тебе никакого дома за это не отдам, потому что дом Танин будет, я ничего переписывать не стану. Так что бери, пока дают.
Лена поставила кружку.
— Двести — это ничего, — сказала она. — У меня долг четыреста шестьдесят. Не мой, Игоря, я поручителем была, дура. Приставы половину зарплаты снимают. Я двести отдам — останется двести шестьдесят, и я с ними опять пойду по чужим углам. Я три года в пансионате в подсобке жила, пока он не закрылся. Мне не деньги нужны, мне нужно три года без квартплаты. Тогда спишут, и я стану человеком с зарплатой.
— Три года, — сказал Степан.
— Три. Может, четыре.
— А потом?
— Не знаю. Я не буду вам врать, что я вас люблю. Вы мне нравитесь. Вы мне в больнице тогда сорок дней в коридоре сидели и ни разу на нас не наорали, а на нас все орут. Я вам звонить не собиралась, вы сами позвонили в мае, про кардиолога спрашивали.
— Ты сказала, что жить негде.
— Сказала. Могла не говорить.
Он долго молчал. Потом спросил, сколько соток осталось не выкошено у сарая.
Витька доделал перед в конце августа. За работу он взял мотоцикл — тот самый «Урал», на котором Степан привёз Лену. Мотоцикл всё равно уже не тянул, а Степану ездить запретили, и он сам сказал: забирай, только карбюратор не трогай, там всё настроено.
— Дед, там настраивать нечего, там всё умерло, — сказал Витька.
— Ты трогать не трогай.
Двадцать первого августа Степан поехал с Леной в райцентр — на приём и заодно. В МФЦ он прописал её в доме. Постоянно.
Сказал он ей об этом уже в автобусе, на обратном пути, когда она разбирала в пакете рецепты.
— Зря вы, — сказала Лена. — Татьяна теперь совсем.
— Пусть.
— Дом всё равно её.
— Дом её, — согласился Степан. — А выгнать тебя из него в один день она не сможет. Пусть через суд ходит, если охота. Мне спокойнее.
Татьяна узнала через неделю, и разговор по телефону вышел короткий. Она сказала, что он всё-таки не понимает, что делает, и что теперь эту женщину оттуда никакими силами не уберёшь.
— На это и рассчитываю, — сказал Степан.
Татьяна бросила трубку и не звонила девятнадцать дней, а потом позвонила и спросила, пил ли он таблетки и какие, и записала названия. Приезжать она не приезжала. В сентябре прислала на карту три тысячи, без слов. Лена перевела эти деньги на счёт пилорамы, в рассрочку за брус, и написала Татьяне об этом одним сообщением: «за брус, 3000, остаток 11». Ответа не было.
В середине сентября Витька с помощником меняли жёлоба и обшивали фронтон.
Степан сидел на бревне, разбирал саморезы по банкам и объяснял сверху вниз, что фронтон надо было начинать с другого края. Лена стояла на стремянке и подавала рейки. Ей нельзя было наверх, потому что она отработала ночь и через два часа собиралась спать, но она всё равно стояла.
У калитки остановилась баба Нина. Постояла, посмотрела на новую крышу.
— Лена, — сказала она наконец. — У меня давление.
— Сколько?
— Сто девяносто на сто.
— Идите домой, сядьте и не мойте ничего, — сказала Лена. — Я сейчас приду.
Она слезла со стремянки, вытерла руки о штаны и пошла к дому за сумкой. Степан уже стоял у крыльца и держал сумку сам.
