Тамара Николаевна с добродушной улыбкой протянула мне белый хлопковый передник с вышивкой. Мы стояли в холле арендованного загородного коттеджа, где через час должен был начаться банкет в честь шестидесятилетия тети Люды, младшей сестры моей свекрови.
Я машинально взяла фартук, чувствуя, как ткань цепляется за пайетки на моем новом платье. Платье я покупала специально к этому дню. Темно-изумрудное, шелковое, оно стоило мне половины аванса. Плюс укладка в салоне утром. Юбилей заявлялся как торжественный, в приглашении, которое свекровь рассылала всем в мессенджере, значился дресс-код и обещание «грандиозного праздника».
— Спасибо, — я непонимающе посмотрела на фартук, потом на свекровь. — А зачем он мне? Что-то на кухне помочь дорезать?
Тамара Николаевна всплеснула руками, на запястьях звякнули массивные золотые браслеты. Сама она была при полном параде: бордовый бархат, сложная прическа, плотный макияж.
— Да какое дорезать, там уже все в контейнерах стоит. Просто Люда решила на официантах сэкономить. Зал арендовала хороший, а кейтеринг с обслуживанием сейчас знаешь каких денег стоит? Космос! Мы посовещались и решили, что свои справятся. Ты у нас девочка шустрая, выглядишь представительно. Будешь на подаче. Салаты обновить, пустые тарелки вовремя унести, горячее раздать. Ну и встретить гостей сейчас, пальто там повесить, показать, где уборная.
Она говорила это так буднично, словно мы заранее обо всем договорились, и я просто забыла свои прямые обязанности.
— Тамара Николаевна, — я постаралась, чтобы голос звучал ровно. — Мы с Денисом вообще-то гости. Мы приехали отдыхать.
— Ой, ну какой отдых, когда у семьи такое событие! — отмахнулась она. — Все свои же. Кто там смотреть будет? Ты накинь фартук, накинь. И иди на кухню, там Марина уже графины под морс моет.
В этот момент входная дверь открылась, и в холл вошел Денис. Мой муж нес большую коробку с подарком — дорогой кофемашиной, на которую мы скидывались вместе с еще двумя родственниками, плюс конверт лично от нас на тридцать тысяч. Денис пыхтел, стараясь не уронить коробку.
— Денис, — позвала я, поворачиваясь к мужу. — Твоя мама предлагает мне поработать сегодня официанткой.
Денис поставил коробку на пуф, выдохнул и вытер лоб. Он посмотрел на меня, на фартук в моих руках, потом на свою мать.
— Мам, ну вы чего? Какая официантка? Оля на каблуках, в платье.
— Денис, ну не начинай, — свекровь мгновенно сменила тон на мягкий, уговаривающий. — Я же не вагоны разгружать прошу. Просто помочь тете Люде. У нее давление со вчерашнего дня скачет, она вообще ничего делать не может. А мы с дядей Колей гостей встречать должны, мы же старшие. Кто еще поможет? Только молодежь. Вы же семья. Оля, ну не стой, гости через двадцать минут поедут!
Денис виновато посмотрел на меня.
— Оль, ну помоги им немного в начале, а? Пока все рассядутся. Потом я тебя подменю. Только давай без скандалов, у тетки и правда давление.
Он поцеловал меня в щеку, подхватил коробку и понес ее в сторону банкетного зала, откуда уже слышались голоса первых прибывших.
Я осталась стоять с фартуком в руках. Внутри закипало глухое раздражение, но устраивать сцену прямо в холле, когда начали открываться двери и потянулись родственники с букетами, я не стала. Семья есть семья. Помочь рассадить гостей — не проблема.
Я сунула фартук в тумбочку, поправила прическу и пошла в зал.
Первый час был суматошным. Гости прибывали, я показывала, куда положить подарки, где вымыть руки. Тетя Люда действительно выглядела бледной и сидела во главе стола, принимая поздравления. Тамара Николаевна порхала между гостями с бокалом шампанского, громко рассказывая, как сложно было организовать такой великолепный вечер.
Денис в это время общался с двоюродными братьями на веранде.
Наконец все расселись. Прозвучал первый тост. Я подошла к своему месту рядом с мужем, отодвинула стул.
— Оленька! — звонкий голос свекрови прорезал гул голосов. Она сидела напротив тети Люды, на почетном месте. — Солнышко, там у дяди Миши морс закончился. И хлебную корзинку обнови на том краю стола.
Я замерла. Денис посмотрел на меня, потом на графин.
— Мам, мы сейчас передадим, — сказал он, протягивая руку к соседнему графину.
— Нет-нет, там из кухни надо холодненький принести! — настойчиво улыбнулась Тамара Николаевна. — Оля знает, где стоит.
Я молча развернулась и пошла на кухню. Там, у раковины, стояла Марина — дочь тети Люды. Она была в джинсах и толстовке, без макияжа.
— О, привет, — Марина лениво ополоснула тарелку. — Меня мама тоже припахала. Сказала, я за посудомойку отвечаю. А ты чего такая нарядная?
— Я гостья, — сухо ответила я, доставая из холодильника морс.
Вернувшись в зал, я поставила графин, обновила хлеб и снова попыталась сесть. Денис положил мне на тарелку салат. Я успела съесть несколько вилок салата, когда прозвучал второй тост. А после него Тамара Николаевна снова поймала мой взгляд.
— Оля, милая, собери грязные тарелки из-под закусок. Пора жюльены выносить. Они в духовке, на двух противнях. Только осторожно, не обожгись.
— Тамара Николаевна, — я сказала это достаточно громко, чтобы услышали соседи по столу. — Может, кто-то еще поможет? Нас тут тридцать человек.
Свекровь сделала страдальческое лицо.
— Ой, ну кто поможет? Все же отдыхают. Люди с работы приехали. Иди-иди, жюльены остынут.
Я посмотрела на Дениса. Он хмурился, ковыряя вилкой в салате.
— Я помогу, — сказал он, поднимаясь.
— Сиди, Денис! — тут же скомандовала мать. — Ты с дядей Валерой еще толком не пообщался. Мужские разговоры. Оля сама справится, там делов на пять минут.
Денис нерешительно опустился обратно на стул. Я посмотрела на него, потом на свекровь. Взяла поднос с края стола и начала собирать грязные тарелки. Липкий соус от салата испачкал мне палец. Я пошла на кухню.
Жюльены оказались в тяжелых керамических кокотницах. Выносить их пришлось в три захода. Пока я расставляла их перед гостями, стараясь не задеть свое шелковое платье, прозвучал третий тост, потом четвертый. Кто-то включил музыку.
Я снова вернулась на свое место. Мой жюльен уже остыл. Денис виновато пододвинул ко мне бокал с вином.
— Оль, извини. Я не думал, что она так будет. Сейчас горячее съедим, и я сам пойду тарелки собирать.
— Горячее еще не подавали, — констатировала я, глядя на пустую сцену стола.
— Так иди принеси! — раздалось прямо над моим ухом. Тамара Николаевна подошла сзади и положила руки мне на плечи. От нее пахло дорогими духами и алкоголем. — Там мясо по-французски и картошка. На больших блюдах. Давай, Оленька, гости заждались.
Я посмотрела на свои руки. На правом запястье краснел ожог от противня с жюльенами. На подоле изумрудного платья красовалось едва заметное, но жирное пятно от чьей-то вилки, которую я неудачно убрала. Я не ела с двух часов дня. Время близилось к девяти вечера.
Все эти тридцать человек сидели, ели, пили, смеялись. А я, подарив приличную сумму и потратив деньги на сборы, бегала между ними, как нанятый персонал.
— Нет, — сказала я тихо, но четко.
Тамара Николаевна убрала руки с моих плеч.
— Что «нет»? — переспросила она.
Я отодвинула стул, встала и повернулась к ней. Разговоры за столом стихли, потому что мы стояли прямо по центру зала.
— Нет, я не пойду за горячим, Тамара Николаевна.
— Оля, ты что, выпила лишнего? — свекровь нервно рассмеялась, глядя по сторонам, ища поддержки у гостей. — Иди неси, кому говорят. Праздник же сорвешь!
— Праздник себе сорвали вы, когда решили сэкономить на официантах, не предупредив об этом гостей, — мой голос звучал спокойно, и от этого становился только громче в наступившей тишине. — Я приехала сюда как гость. Мы с Денисом положили в конверт тридцать тысяч рублей и вместе с другими родственниками скинулись на кофемашину. За эти деньги я планировала поужинать, послушать музыку и поздравить именинницу. А не обслуживать банкет на тридцать персон.
Лицо Тамары Николаевны пошло красными пятнами. Тетя Люда охнула и схватилась за сердце, хотя смотрела на нас с явным любопытством.
— Какая меркантильность! — прошипела свекровь, забыв про свой елейный тон. — Мы же семья! Родственники! Тебе что, трудно для семьи тарелку пронести? Мы все тут свои!
— Если мы все свои, — я обвела взглядом затихший стол, — тогда каждый может сам дойти до кухни и взять себе горячее. Мясо в духовке, картошка в больших кастрюлях на плите. Приятного аппетита.
Я развернулась, взяла свою сумочку со стула.
Денис вскочил.
— Оля, подожди.
Он обошел стол и встал между мной и своей матерью. Лицо у него было напряженное.
— Мам, Оля права, — сказал он громко. — Вы перегнули палку. Она не прислуга. Если вы решили сэкономить на персонале, нужно было сказать об этом заранее. Мы бы надели джинсы и футболки, или просто заказали бы доставку готовой еды.
— Дениска, ты как с матерью разговариваешь? — возмутился с другого конца стола дядя Валера. — Жена твоя моду взяла старшим перечить! Подумаешь, тарелки отнесла. Корона упала?
Денис посмотрел на дядю Валеру тяжелым взглядом.
— Дядь Валер, у тебя корона точно не упадет, если ты сам себе за мясом сходишь. Оля за весь вечер присела за этот стол на пять минут. У нее ожог на руке. Хватит.
Он повернулся к столу.
— Мужики, встаем. Кто хочет горячего — пошли на кухню, отнесём всё сами. Там ничего сложного.
Пару секунд никто не двигался. Потом поднялся Серёга, двоюродный брат Дениса, тот самый, с которым они на веранде курили. Поднялся молча, не глядя на мать Дениса, пошёл к дверям кухни. За ним встал его отец, дядя Коля, — вздохнул так, будто его подняли с кровати в шесть утра, но встал. Потом поднялись ещё двое мужчин с дальнего края и одна женщина в синем костюме, чью-то жену, я даже не помнила имени.
Тамара Николаевна стояла в центре зала, и на её лице держалась улыбка, но эта улыбка уже не имела никакого отношения к тому, что происходило вокруг.
— Ну и цирк, — сказала она в воздух. — Ну и цирк вы устроили Люде на юбилей.
Я вышла в холл. Там было прохладно, у входа на крючках висели чужие пальто, пахло улицей и мокрым асфальтом. Я села на пуф, где до этого стояла коробка с кофемашиной, и сняла туфли. Ноги гудели. Ожог на запястье уже не жгло, просто тянуло.
Через минуту вышел Денис. Сел рядом на корточки, взял мою руку, посмотрел на красную полосу.
— Надо холодного приложить.
— Потом.
— Оль, поехали домой?
Я подумала. За стеной уже гремели тарелками, кто-то смеялся, кто-то громко спрашивал, где половник, музыка играла дальше, как ни в чём не бывало. Праздник не сорвался. Праздник вообще довольно трудно сорвать, если люди пришли есть и пить.
— Нет, — сказала я. — Я поем.
Мы вернулись, и я села за стол. Мясо по-французски уже стояло на блюде посередине, кто-то принёс его на кухонной подставке, потому что подставку для блюд, видимо, найти не смог. Картошка была тёплая, чуть подсохшая по краям. Я положила себе полную тарелку и ела медленно, ни на кого не глядя. Денис налил мне вина. Тётя Люда с почётного места сказала громко, специально громко:
— Ну вот, все накормлены, все довольны. Оля, ты не сердись, у нас так принято, по-простому.
— Я не сержусь, — сказала я. — С днём рождения, тётя Люда.
Она покивала, как будто мы договорились о чём-то важном. Тамара Николаевна за весь остаток вечера ко мне не подошла ни разу. Она сидела на своём почётном месте и рассказывала женщине в синем костюме, во сколько ей встал этот коттедж и как трудно сейчас найти нормальную площадку с посудой в комплекте.
Домой мы уехали в двенадцатом часу. Денис вёл, я держала на запястье холодную бутылку минералки, взятую со стола. За окном тянулась темнота с редкими фонарями, потом пошёл город.
— Она мне позвонит завтра, — сказал Денис.
— Позвонит.
— И будет говорить, что я её унизил перед всей семьёй.
— И это тоже.
Он помолчал.
— А я, знаешь, что думаю? Что она правда не понимала. Ну то есть понимала, но у неё в голове это как-то нормально уложилось. Она всю жизнь так делает. У бабушки на восьмидесятилетии она мою сестру за посуду поставила, и Наташка мыла.
— Наташка тогда была студентка и приехала без мужа.
— Ну да.
— А я приехала с мужем, в платье, с конвертом на тридцать тысяч.
Денис поморгал на дорогу.
— Оль, вот только не превращай это в деньги, пожалуйста.
— А это и есть деньги, Денис. Отчасти. Твоя тётя сэкономила примерно шестьдесят тысяч на обслуживании и вложила их обратно в свой карман, а работу сделали я и Марина. И ещё Марина, между прочим, вообще без разговоров. Она даже не удивилась. Вот это мне противнее всего.
Он не ответил.
Позвонила Тамара Николаевна не утром, а в тот же вечер, ближе к часу, когда я уже смывала косметику. Денис говорил с ней в коридоре, я слышала обрывки: «мам», «мам, подожди», «я не кричал», «ну потому что это правда так». Потом он сказал: «Хорошо, приедем в субботу, поговорим», и это меня резануло.
Я вышла из ванной с полотенцем на голове.
— Кто приедет в субботу?
— Мы. Она хочет нормально поговорить, не по телефону.
— Я не хочу поговорить.
— Оль.
— Денис, я не поеду в субботу пить чай и слушать, как я меркантильная и как я испортила Люде юбилей. У меня нет на это сил и, честно, желания.
— То есть я один поеду.
— Езжай один. Ты её сын.
Он посмотрел на меня, и я видела, как ему это не нравится — не то, что я отказалась, а то, что теперь он между двумя фронтами, и ни один из них не собирается ему помогать.
В субботу он поехал. Вернулся часа через четыре, злой и уставший, привёз контейнер с котлетами, которые мать всегда ему собирала, будто ему двадцать два и он в общежитии.
— Ну? — спросила я.
— Она хочет, чтобы ты извинилась.
Я поставила контейнер в холодильник.
— За что?
— За слова про деньги. Она говорит, что перед всей роднёй теперь позор, что мы попрёками кидались.
— А за фартук она извинится?
— Оль, ты же понимаешь, что нет.
— Понимаю.
Он сел на табуретку, потёр лицо руками.
— Я ей сказал, что извиняться никто не будет. Она заплакала. Сказала, что у неё, оказывается, теперь сын чужой человек.
— И что ты?
— Уехал.
Мы поужинали его материными котлетами, потому что было поздно и лень готовить, и это меня почему-то смешило весь ужин, а Денис не понимал, чему я улыбаюсь.
Дальше началось то, чего я не ожидала. Не скандал, не разрыв, а тихое подтягивание сил. Сначала позвонила Наташа, сестра Дениса, которая живёт в Калуге и приезжает раза три в год.
— Оля, привет. Мне мама рассказала свою версию, а Дениска свою. Ты не переживай, я на твоей стороне.
— Спасибо.
— Только знаешь, — Наташа помолчала, — ты бы всё-таки как-то помягче с ней. Она же не злая. Она просто из тех, кто считает, что молодые должны быть на подхвате, а старшие сидят. У нас так бабушка делала, и мама так, и всё.
— Наташ, а ты бы в тот вечер встала?
— Я? — Наташа усмехнулась. — Я бы встала. И мыла бы. И ненавидела бы всех тихо, дома, на кухне. Ты просто вслух сказала, а мы так не умеем.
Потом в общем родственном чате, где обычно висели поздравления и фотографии тортов, появилось сообщение от дяди Валеры. Длинное, с заглавными буквами не по делу, о том, что молодёжь совсем распустилась, что раньше семья была семьёй, а теперь всё считают на калькуляторе, и что если кому дорог не родной человек, а тридцать тысяч, то пусть эти тридцать тысяч ему и будут родственниками. Меня не назвали по имени, но там и не надо было.
Я прочитала и вышла из чата. Просто нажала «покинуть» и всё.
Через сорок минут мне написала Марина.
«Ты вышла из чата?»
«Да».
«Круто. Я бы тоже, но мама узнает и будет неделю умирать».
Потом, через паузу:
«Слушай, я тебе одну вещь скажу, только не говори никому. Мама официантов вообще не собиралась заказывать. Она сразу так планировала. Она мне ещё в феврале говорила: «Мариночка, ну справитесь вы с Олей, чего там». Так что это не потому, что дорого вышло. Просто ей так удобнее было».
Я перечитала два раза. Позвала Дениса, показала телефон.
Он прочитал, положил телефон на стол экраном вниз.
— Ну и что это меняет?
— Как что? Меня использовали не по обстоятельствам, а по плану. Твоя мама три месяца знала, что я приеду работать, и не сказала мне ни слова. И платье покупать не мешала.
— Оль, это Маринин пересказ февральского разговора.
— Ты Марину знаешь. Она даже врать не станет, ей лень.
Денис молчал долго. Потом сказал:
— Я не хочу это разбирать. Мне если это разбирать, то надо со всей моей жизнью разбираться.
Вот это была самая честная фраза, которую он сказал за всё время.
Осень шла своим чередом. У нас на работе началась сдача проекта, я приходила в девять вечера, ела стоя у окна, ложилась и вставала. Денис ремонтировал балкон, купил профиль, потом оказалось, что взял не тот, ругался с продавцом, ездил менять. Про юбилей мы почти не говорили, только один раз я поймала себя на том, что убрала изумрудное платье с плечиков в чехол и задвинула в дальний конец шкафа, хотя пятно вывели в химчистке за четыреста рублей и оно было как новое.
Тамара Николаевна с Денисом созванивалась. Меня в этих разговорах не существовало. Ни «привет Оле», ни «как Оля». Просто вычеркнули, и всё. Первые недели меня это даже устраивало.
А в начале декабря Денис пришёл с работы и сказал:
— Мама Новый год у нас хочет.
— В смысле?
— В смысле, у неё в квартире ремонт в кухне, у Люды дача не топится. Она сказала: соберёмся у Дениса с Олей, вы молодые, квартира большая.
Квартира у нас двушка, шестьдесят один метр, в новом доме, с кухней-гостиной. По их меркам это дворец.
— Сколько человек?
— Ну… она, Люда с дядей Колей, Марина, Наташка с Женей и малым, дядя Валера с тётей Раей.
— Одиннадцать человек. И дядя Валера.
— Оль.
Я села на диван и очень внимательно посмотрела на носки своих домашних тапок.
— Денис, скажи мне честно. Она это придумала до или после того, как перестала со мной здороваться?
— Не знаю. Она про ремонт с октября говорит.
— То есть она со мной не разговаривает, но Новый год у меня на кухне.
— Она сказала, что готова всё забыть.
— Замечательно. Она забудет, я приготовлю.
Денис сел рядом.
— Я могу отказать.
— Ты не откажешь. Ты уже, по-моему, сказал «наверное, да».
Он потёр шею.
— Я сказал «надо с Олей обсудить».
Мы обсуждали три дня. Не ссорились, но и не разговаривали толком, а обсуждали — как две стороны на переговорах, которые обе хотят одного и не могут это признать. Денис хотел, чтобы всё как-то само склеилось. Я хотела не готовить на одиннадцать человек для людей, которые считают, что моё место у духовки.
На четвёртый день я сказала:
— Хорошо. Пусть приезжают.
Денис аж выпрямился.
— Правда?
— Правда. Но у нас будет два условия, и я их скажу твоей маме сама, лично, по телефону.
— Каких?
— Первое: еду мы заказываем. Полностью. Горячее, салаты, нарезки. Я нашла контору, у них новогоднее меню на человека выходит около двух тысяч восьмисот. Значит, тридцать тысяч с небольшим. Второе: платим все. Скидываемся по три тысячи с человека, кто с детьми — за детей не платит. Мы с тобой платим за себя, как все.
— Мама скажет, что это дичь. Что в семье не собирают деньги за стол.
— Тогда мама может собрать всех у себя, в кухне с ремонтом.
Денис посмотрел на меня. Что-то в его лице дрогнуло — не обида, скорее облегчение, что решение принял кто-то другой.
— Звони, — сказал он.
Я позвонила в тот же вечер. Тамара Николаевна взяла трубку не сразу, а когда взяла, голос у неё был очень ровный, каким разговаривают с сотрудником банка.
— Да, Оля.
— Тамара Николаевна, здравствуйте. Денис говорит, вы хотите Новый год у нас.
— Хочу, если тебе не в тягость родню принять.
Я пропустила это мимо.
— Не в тягость. Я только скажу, как это будет устроено. Готовить я не буду. Мы закажем готовое из кейтеринга, у меня есть контакт, там нормально и вкусно. Выходит примерно три тысячи на человека. И скидываются все взрослые, включая нас с Денисом.
Пауза была долгая. Я слышала, как у неё на фоне работает телевизор.
— Оля, — сказала она наконец, и голос у неё стал тот, который я хорошо знала, мягкий и уговаривающий, — ну какие деньги между своими? Ты что, за столом с родными будешь чеки считать? Я салаты сама нарежу, я всегда сама делаю. Селёдку под шубой я тебе привезу готовую, оливье на месте покрутим…
— Тамара Николаевна, я не буду крутить оливье на одиннадцать человек.
— Так я и говорю, я сама покручу!
— Вы покрутите один салат и сядете за стол. А посуду, горячее, чай, торт, уборку до и после делать буду я. Я это уже видела в сентябре, спасибо.
— Ах, вот оно что, — она даже как будто обрадовалась. — Мы всё ещё юбилей вспоминаем. Оля, у Люды был день рождения, ей шестьдесят лет, ты не могла один вечер потерпеть.
— Могла бы, если бы меня спросили. Меня не спросили. Теперь я спрашиваю вас: вам подходят такие условия или нет?
Она подышала в трубку.
— Я подумаю. Мне надо с Людой посоветоваться, она вообще-то тоже человек, у неё своё мнение.
— Хорошо. Только до двадцатого, пожалуйста. После двадцатого этот кейтеринг набирает под завязку.
Она позвонила через неделю, четырнадцатого. Денису, не мне.
— Мать говорит, они согласны, — сказал Денис, заходя в комнату с телефоном в руке. — Только дядя Валера сказал, что он в такую историю не играет, и они с тётей Раей будут дома.
— Прекрасная новость.
— Мама сказала, что ей стыдно, что она внесёт деньги за стол в доме сына, как в столовой.
— Она внесла?
— Она перевела шесть тысяч за себя и за Марину. Марине, говорит, не с чего платить.
Марине двадцать восемь, она работает в клинике администратором. Но я промолчала, потому что это была не моя война.
Двадцать девятого я забрала предоплаченный заказ по списку, тридцать первого днём приехал курьер с шестью большими лотками и коробкой. Я разложила всё в холодильнике, отгладила скатерть, поставила бокалы. Денис вешал гирлянду на окно и уронил её дважды.
Гости приехали к десяти. Тамара Николаевна вошла в бордовом бархате — том самом, юбилейном, — и первым делом протянула мне контейнер.
— Селёдка под шубой. Моя. Как обещала.
— Спасибо, — сказала я и поставила её на стол, в центр, чтобы было видно.
Первый час было неловко. Тётя Люда громко хвалила квартиру и спрашивала, во сколько нам вышел кухонный гарнитур. Дядя Коля включил телевизор и смотрел его вполоборота. Наташин сын лазил под столом и дёргал скатерть. Марина сидела рядом со мной и ела нарезку прямо с общего блюда, как всегда.
Потом Тамара Николаевна встала с бокалом и сказала тост. Про то, что год был непростой, что в семье всякое бывает, что главное — все живы и здоровы, и что она рада сидеть за этим столом.
— И отдельно, — добавила она, глядя куда-то в район люстры, — спасибо Оле. Красиво накрыла.
— Заказала, — уточнила я.
— Заказала, — согласилась свекровь, и в её голосе было столько усилия, что я почти её пожалела.
После двенадцати, когда все вышли на площадку смотреть, как соседи пускают салюты, она осталась на кухне со мной. Я собирала пустые тарелки в раковину. Она взяла полотенце, но не стала ничего вытирать, просто держала.
— Оля. Я тебе одну вещь скажу и больше не буду.
— Говорите.
— Я ведь тебя не унизить хотела. Мне и в голову не приходило, что это унижение. Я всю жизнь на таких столах отстояла. У свекрови своей, у сестры, у соседей. Меня никто не спрашивал. Я думала, так и надо, что это и есть быть в семье.
Я закрыла воду.
— А теперь?
— А теперь мне шестьдесят четыре, и я сижу за столом на почётном месте. Не отдам. — Она сказала это без злобы, скорее с усмешкой. — Хочешь, обижайся.
— Не обижаюсь. Просто на подаче меня больше не будет.
— Я поняла. — Она положила полотенце на столешницу. — Дорого этот твой кейтеринг обошёлся?
— Тридцать одна тысяча двести.
Она покачала головой, но ничего не сказала. Взяла из вазочки мандарин и пошла в комнату к телевизору.
Разъехались в четыре. Мы с Денисом собрали посуду вдвоём, он загрузил машину, я вытерла стол. В квартире стоял тот особый запах после гостей — духи, мандарины, чужие пальто. Денис сел на подлокотник дивана.
— Слушай, а ведь нормально прошло.
— Нормально.
— Она даже про фартук ни слова.
— Она про фартук вообще никогда больше не скажет. — Я сложила скатерть. — Денис, я вот что хочу тебе сказать, пока не забыла. На восьмое марта у Люды серебряная свадьба.
— Ага. В марте, да.
— Мы поедем. С подарком. И если там опять окажется, что официантов нет, я развернусь в дверях и уеду на такси. Одна, если понадобится.
Денис посмотрел на меня.
— Не понадобится, — сказал он. — Я с тобой уеду.
Я не стала спрашивать, точно ли. Иногда лучше просто оставить человеку возможность оказаться правым.
