Весь год мы с мужем почти не отдыхали. Он постоянно был погружён в работу, а я старалась удерживать в равновесии дом, семью и всё остальное.
Однажды он неожиданно сказал:
— Нам нужно хотя бы на несколько дней обо всём забыть… поехать к морю.
Сначала я даже не поверила. Мы уже очень давно никуда не выбирались вместе. Поэтому, когда мы наконец оказались на солнечном пляже, мне казалось, что хотя бы эти несколько дней действительно будут спокойными.
Морские волны мягко накатывали на берег, воздух был тёплым, а люди беззаботно гуляли по песку. Я шла рядом с мужем, пытаясь просто наслаждаться моментом. Несмотря на то, что я всегда комплексовала из-за своей внешности, в тот день решила не думать об этом.
Но всё изменилось за несколько секунд. Молодая девушка, проходившая мимо нас, внезапно громко рассмеялась.
Так громко, что это услышали все вокруг.
Она подошла к нам и прямо при моём муже назвала меня бегемотом, сказав, что я выгляжу именно так. Несколько человек, услышав это, обернулись в нашу сторону.
Но самое болезненное произошло в следующий момент. Мой муж… рассмеялся.
Сначала я подумала, что, возможно, это от неловкости, что он просто не понял, что именно она сказала. Но нет. Он действительно улыбался словам этой девушки.
В тот момент внутри меня что-то сломалось, и то, что я сделала дальше, повергло в шок всех людей, находившихся на пляже..
Я ничего ей не ответила. И мужу тоже ничего не сказала.
Я сняла с себя длинную пляжную тунику, в которой ходила все эти годы даже в самую жару, свернула её и сунула Олегу в руки вместе с сумкой. Он перестал улыбаться и спросил:
— Ир, ты чего?
Я развернулась и пошла к воде. Не к краешку, где я обычно стояла по щиколотку, а прямо в волну. Зашла по колено, по пояс, нырнула и поплыла.
Тут нужно кое-что объяснить. С девяти до восемнадцати лет я плавала. По-настоящему: бассейн «Буревестник» в Воронеже, тренировки в шесть утра, хлорка в волосах, тренер Галина Сергеевна, которая орала на нас так, что было слышно в раздевалке. У меня был кандидат в мастера спорта на восьмистах метрах вольным стилем. Потом институт, работа в бухгалтерии, свадьба, Даня, и вода как-то сама собой закончилась. Олег про это знал. Видел грамоты в коробке у моей мамы, однажды даже вслух прочитал одну и посмеялся над словом «юниорки». Но как я плаваю, он не видел ни разу. За двадцать лет нашего брака я на море заходила по пояс, приседала, окуналась до плеч и выходила, чтобы побыстрее накинуть тунику.
А тут я плыла кролем. Руки вспомнили всё раньше, чем голова. Вдох на три гребка, выдох в воду, ноги работают ровно. Я не думала ни про девушку, ни про мужа. Я думала только, что надо дышать, иначе собьюсь.
Буйки я прошла минуты через три. Сзади засвистели. Я не остановилась.
Остановилась я, наверное, метров через двести за буйками, когда руки начали гореть. Перевернулась на спину и лежала. Небо было белое от солнца, вода тёплая сверху и холодная снизу, если опустить ноги. Берег стал маленьким, люди на нём были похожи на рассыпанные крошки. Я лежала и плакала. Лёжа на спине в море, плакать оказалось удобно: всё равно всё лицо мокрое.
Потом подошла лодка со спасателями. Мотор урчал, двое молодых ребят в красных майках, один встал и закричал:
— Женщина! Вам плохо?
— Нет, — сказала я. — Мне нормально.
— За буйки заплывать нельзя! Садитесь в лодку!
— Не сяду.
Он даже растерялся. Видно, обычно с ним не спорили. Второй, постарше, загорелый до черноты, посмотрел на меня внимательно и сказал первому:
— Да оставь. Она нормально плывёт.
— Штраф будет, — сказал первый, уже мне.
— Хорошо, — согласилась я. — Только я сама поплыву.
И поплыла обратно, только не к нашему месту, а вдоль линии буйков, в другую сторону, к дальнему концу пляжа, где пирс. Лодка шла за мной медленно, как конвой. Это было, наверное, очень смешно со стороны: толстая тётка плывёт кролем, а за ней на малом ходу ползут спасатели. Я плыла почти полчаса. Где-то посередине услышала, как на пляже включилась громкая связь, и женский голос сказал: «Ирина, сорок четыре года, вас ожидают у вышки спасателей». Я не поняла сначала, что это про меня.
У пирса я вышла. Ноги были ватные. Старший спасатель спрыгнул с лодки в воду, пошёл рядом и спросил:
— Технику где ставили?
— В Воронеже.
— Видно, — сказал он. — Штраф я писать не буду. Но за буйки больше не надо, у нас тут катера ходят.
Я сказала спасибо и пошла по набережной в сторону нашего гостевого дома. Босиком, в мокром купальнике, без туники, без полотенца, без телефона и без ключей. Всё это осталось у Олега. На меня смотрели. Одна женщина в кафе толкнула мужа локтем. Мальчишка лет десяти показал пальцем. Я шла и чувствовала каждый взгляд, ничего не прошло, никакой новой свободы я не почувствовала. Но назад, на пляж, к своей тунике, я не пошла.
Возле гостевого дома я села на лавочку у калитки. Минут через десять вышла хозяйка, Людмила Анатольевна, посмотрела на меня и ничего не спросила. Вынесла полотенце и запасной ключ.
— Ваш там по пляжу бегает, — сказала она. — Мне соседка звонила, говорит, женщину объявляют, а мужик весь красный у вышки стоит. Это вы, что ли?
— Я.
— Ну, — сказала она и подумала. — Ну и правильно.
Что именно правильно, она не объяснила.
Олег пришёл минут через сорок. Я уже вымылась и сидела в номере на кровати в халате. Он вошёл с моей сумкой, моей туникой, своим полотенцем через плечо и телефоном в руке. Лицо у него было не красное, а скорее серое.
— Ты нормальная вообще? — спросил он с порога. — Ты понимаешь, что я думал? Я думал, ты утонешь! Я к спасателям бегал, меня там отчитали, как пацана, что я жену не контролирую. Весь пляж стоял смотрел!
— Я видела.
— Ты видела. — Он бросил сумку на стул. — Там люди стояли, ставки делали, доплывёшь или нет. Эта… компания эта тоже стояла.
— Почему ты смеялся? — спросила я.
Он замолчал. Сел на другую кровать, посмотрел на телефон, положил его экраном вниз.
— Ира, я не над тобой смеялся.
— А над кем?
— Да господи. Она пьяная была, ты не видела, что ли? У неё бутылка в руке была. Она так это… нелепо сказала. Я растерялся. Ну, нервное.
— Ты не растерялся. Ты улыбался. Я на тебя смотрела.
— Ну и что мне надо было делать? Драться с ней? С девчонкой?
— Можно было не смеяться.
— Ты сама себя так называешь! — Он даже привстал. — В прошлом месяце у мамы, помнишь? В дверь в кладовку не пролезла и говоришь: «Я как бегемот». Все смеялись. Ты первая смеялась!
Это была правда. Я так говорила. Я много чего про себя так говорила, раньше всех, чтобы никто не успел сказать первым. Я сидела и не знала, что ответить, и от этого злилась ещё больше.
— Я — могу, — сказала я наконец.
— Ну знаешь. Это двойные стандарты какие-то.
Тут у него зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и сказал: «Это Сазонов, я на минуту». И ушёл с телефоном на балкон. Я слышала, как он говорит там про какую-то отгрузку, про то, что счёт надо перевыставить, нормальным спокойным рабочим голосом. Разговаривал он двадцать минут. На отдыхе, который он сам придумал, чтобы «хотя бы на несколько дней обо всём забыть».
Ночью я не спала. Олег спал, отвернувшись к стене, и дышал ровно. Я лежала и думала не про девушку. Её лицо я даже толком не запомнила, только смех и бутылку. Я думала, что за двадцать лет он ни разу не видел, как я плаваю, и ни разу не спросил. А я ни разу не предложила. Мне было стыдно раздеться. Я на всех фотографиях стою сзади. Я покупаю одежду на размер больше, чтобы не облегала. Я сама сделала так, что от меня осталась только тётка в тунике, которая варит борщ к приезду свекрови по субботам. И когда чужая пьяная девица это вслух назвала, мой муж просто согласился. Смехом, но согласился.
В половине седьмого я встала, надела купальник, сверху ничего, взяла полотенце и пошла на пляж. Народу почти не было. Пожилая пара делала зарядку, мужчина с собакой бросал палку в воду. Я поплыла вдоль буйков, туда и обратно, туда и обратно. Час. На вышке сидел вчерашний старший спасатель, он поднял руку, я подняла в ответ.
Когда я вернулась, Олег уже не спал. Сидел на балконе и пил растворимый кофе из гостиничной чашки.
— Ты где была?
— Плавала.
Он кивнул, будто так и думал. Я налила себе кофе и села напротив.
— Олег. Я когда домой вернёмся, в бассейн пойду. Я уже посмотрела, в «Буревестнике» есть группа для взрослых. Вторник и четверг вечером и суббота утром.
— Ну иди, — сказал он. — Хорошо же. Похудеешь.
Я поставила чашку.
— Я не для того.
— А для чего?
Я не знала, как это сказать, поэтому сказала то, что было проще:
— Во вторник и четверг ты забираешь Даню с английского и кормишь его. А в субботу утром меня нет.
— В субботу мама приезжает.
— Твоя мама приезжает к тебе.
Он посмотрел на меня долго, так, как смотрят на человека, у которого температура.
— Ира, это из-за вчерашнего? Ты меня наказываешь, что ли?
— Нет.
— Ну а как это называется?
— Я не знаю, как это называется, — сказала я честно. — Но я пойду.
Он встал, сказал: «Делай что хочешь», и пошёл в душ. Хлопнул дверью ванной не сильно, но заметно. Мы прожили вместе двадцать лет, и я знала, что это значит: он обиделся и будет ждать, пока я подойду первая. Я всегда подходила первая. Минут через десять, через час, максимум вечером. В этот раз я оделась и пошла на рынок за персиками.
Оставалось ещё четыре дня отдыха. Мы их как-то прожили. На пляж ходили вместе, но он лежал на шезлонге с телефоном, а я уходила в воду и возвращалась минут через сорок. Он спрашивал: «Ну что, наплавалась?», и в этом не было ничего обидного, но и ничего другого тоже не было. В обед мы ели в кафе у набережной, он рассказывал про Сазонова и про то, что если в сентябре не закроют контракт, то премии не будет. Я слушала. Мне правда было интересно, я всегда это слушала. Просто раньше я при этом думала, как бы мне сесть, чтобы живот не выпирал, а теперь просто ела свою рыбу.
На второй день ту девушку я всё-таки увидела. Она лежала с той же компанией, на том же месте, только трезвая, в больших очках. Когда я проходила мимо к воде, она меня узнала. Я это поняла, потому что она быстро отвернулась и стала что-то искать в сумке. Парень рядом с ней, худой, в смешной панаме, сказал мне вслед: «Вы вчера, конечно, вообще…» — и не договорил. Я не стала ждать, что он там хотел сказать. Девушка так и не повернулась. Никаких извинений не было, и, если честно, я их и не ждала. Ей было, наверное, лет двадцать. Через неделю она про меня забудет.
Олег, когда увидел их, напрягся и спросил тихо:
— Хочешь, на другое место перейдём?
— Зачем? — сказала я. — Мне здесь нормально.
Вечером третьего дня, когда мы сидели в том же кафе, он вдруг отодвинул тарелку и сказал:
— Ты всё ещё дуешься.
— Нет.
— Тогда что? Ты со мной три дня разговариваешь, как с соседом.
Я подумала. Официантка поставила нам воду, мы оба сказали спасибо.
— Знаешь, что я подумала, когда ты засмеялся? — сказала я. — Что ты всегда так думал. Просто вслух не говорил. А тут кто-то сказал за тебя, и тебе стало смешно, потому что похоже.
— Это бред, Ира.
— Может быть.
— Нет, это правда бред. — Он начал злиться, но как-то беспомощно. — Я тебе что, когда-нибудь хоть слово сказал? Про вес твой? Хоть раз?
— Нет.
— Ну вот.
— Ты и про другое ничего не говоришь, — сказала я. — Ты вообще на меня не смотришь, Олег. Ты двадцать лет не видел, как я плаваю.
— Ты же не плавала!
— Вот. А ты не спрашивал, почему.
Он открыл рот, закрыл. Потом позвал официантку и попросил счёт, хотя мы ещё не допили. По дороге в номер он шёл чуть впереди. Я не догоняла.
В последний день, в половине седьмого утра, я встала, взяла полотенце, а он вдруг сел на кровати и сказал:
— Подожди. Я с тобой.
Я удивилась, но ничего не сказала. Он надел свои шорты, футболку, долго искал шлёпанцы. На пляже было пусто и прохладно, вода была ещё серая. Я зашла и поплыла, а он зашёл по грудь и встал. Плавать он толком не умеет, только брассом и чтобы голова над водой. Я сплавала до буйков и обратно, потом ещё раз. Когда я подплыла к нему во второй раз, он стоял там же, руками разгонял воду и смотрел на меня.
— Я не знал, что ты так можешь, — сказал он.
— Знал. Ты грамоты видел.
— Видел, — согласился он. — Но не знал.
Мы постояли. Мимо нас проплыла медуза, маленькая, прозрачная, он от неё шарахнулся, я засмеялась. Он тоже. Потом он сказал, не глядя на меня:
— Ир. Ну прости. Я правда не подумал. Я не над тобой. Но не надо было, да.
Это было не то, чего мне хотелось. Мне хотелось, чтобы он сказал что-то другое, я сама толком не знала что. Но он сказал это стоя по грудь в холодной утренней воде, куда пришёл сам, без меня, никто его не звал. И я сказала:
— Хорошо.
Домой мы ехали на машине, восемьсот с лишним километров. Он вёл, я спала, потом мы менялись под Ростовом. В дороге почти не разговаривали, но это было нормальное молчание, дорожное. На заправке под Каменском он купил мне кофе с молоком, как я люблю, без сахара, не спрашивая. Я это заметила.
Даню мы забрали у свекрови в воскресенье вечером. Тамара Петровна накормила нас пирогами и спросила, как отдохнули.
— Мама плавала за буйки, — сказал Олег. — Её спасатели по громкой связи искали.
— Как это? — испугалась свекровь.
— Она у нас кандидат в мастера, оказывается, — сказал Олег, и я не поняла по его голосу, гордится он или жалуется. Наверное, и то и другое. Даня поднял голову от телефона и сказал: «Серьёзно? Круто», и снова опустил.
В понедельник я пошла в «Буревестник» и купила абонемент на три месяца. Своей картой. Здание было то же самое, только перекрашенное в синий, и раздевалка та же, со скамейками, на которых когда-то сидела я в тринадцать лет и плакала, потому что Галина Сергеевна не взяла меня на область. Группу для взрослых вёл мужчина лет пятидесяти, Вадим Игоревич, бывший пловец. Он посмотрел, как я плыву первые сто метров, и сказал:
— Так. Откуда вы такая?
— Отсюда, — сказала я. — Только давно.
Во вторник я вернулась домой в половине десятого. Даня сидел на кухне и ел пельмени из пачки.
— Папа сварил, — сказал он. — Он сказал, что больше ничего не умеет.
— Умеет, — сказала я. — Яичницу.
— Яичница была на завтрак, — сказал Даня, и мы оба засмеялись.
Олег сидел в зале с ноутбуком. Он сказал, не поднимая головы: «Его с английского в восемь отпустили, а не в семь сорок, я двадцать минут в машине стоял». Это не было упрёком. Это была просто информация, но я её запомнила, потому что раньше я двадцать минут в машине стояла каждый вторник, и об этом никто не знал.
Первая суббота была самой тяжёлой. Я ушла в восемь утра. В десять, когда я ещё была в воде, на скамейке зазвонил телефон, потом ещё раз и ещё. Я перезвонила после тренировки, в раздевалке, с мокрыми волосами.
— Ира, где у нас говядина? — спросил Олег. Голос был злой и растерянный. — Мама приехала, я сказал, что сам приготовлю, а я не знаю, где что лежит.
— В морозилке, верхний ящик. Её надо было вчера достать.
— Я не знал, что её надо вчера доставать!
— Теперь знаешь, — сказала я. — Сварите пельмени.
Свекровь потом неделю со мной разговаривала очень вежливо. Это у неё хуже, чем крик. Олег в следующую пятницу вечером молча достал говядину из морозилки и положил в холодильник. Я увидела это, когда полезла за молоком, и ничего не сказала. Суп у него в ту субботу получился несолёный, Тамара Петровна посолила сама и ничего не сказала тоже.
Нельзя сказать, что всё стало хорошо. Он ещё долго обижался, по-своему, тихо. Однажды, в октябре, сказал вслух, что у нас теперь как в общежитии, каждый сам по себе. Я ответила, что в общежитии никто никому суп не варит, а у нас варят, просто по очереди. Он подумал и сказал: «Ну, ладно». На этом разговор и кончился. Похудела я за три месяца на четыре килограмма, а не на двадцать, как, наверное, все ждали. Тунику я не выбросила. Просто она теперь лежит в шкафу.
В конце ноября Вадим Игоревич после тренировки собрал нас у бортика и сказал, что в феврале в Казани будут соревнования среди ветеранов, возраст от двадцати пяти и старше, кто хочет, пусть записывается. Я записалась первая. На восемьсот вольным.
Вечером за ужином я сказала:
— Я в феврале на три дня уеду. В Казань. На соревнования.
Даня сказал: «Вау». Олег положил вилку.
— А Даня?
— А Даня с тобой. Ему шестнадцать будет, он сам себе пельмени сварит.
— Я и так сам себе варю, — обиделся Даня.
Олег помолчал. Я видела, что ему хочется что-то сказать про работу, про то, что в феврале у них всегда завал, про маму. Он не сказал.
— А какая дистанция? — спросил он.
— Восемьсот вольным.
— Это много?
— Для бегемота нормально, — сказала я.
Даня хмыкнул. А Олег не засмеялся. Он посмотрел на меня, потом в тарелку, потом опять на меня и спросил, во сколько старт и будет ли трансляция, чтобы он мог посмотреть.
