Через несколько часов после тяжёлых родов я узнала, что мой муж опустошил резервный фонд нашего ребёнка, чтобы улететь на Гавайи со своей любовницей. Когда я позвонила ему, он громко рассмеялся:
— «Ты теперь застряла с подгузниками… А я заслуживаю настоящий отпуск.»
Моей дочери Лили было всего шесть часов. Она родилась на три недели раньше срока после семнадцати часов схваток и экстренного кесарева сечения. Она спала под согревающей лампой, пока я обнаружила, что на нашем счёте, предназначенном для оплаты её лечения, вместо 38 500 долларов осталось всего 85 долларов.
Я спросила:
— «Где ты?»
— «На Гавайях.»
— «С кем?»
Он вздохнул.
— «С Ванессой. Только не начинай снова. Ты теперь всё равно застряла с подгузниками. А я заслуживаю настоящий отпуск.»
Ванесса, его помощница, между прочим, присутствовала на моём празднике в честь будущего ребёнка.
— «Ты взял деньги из фонда для ребёнка…»
— «Вообще-то это были в основном мои деньги.»
Это была ложь. Я внесла 30 000 долларов благодаря продаже программного обеспечения, которое разработала ещё до нашего брака. На заднем плане Ванесса крикнула:
— «Скажи ей, что мы опоздаем на лодку!»
Затем Даниэль добавил:
— «Ты справишься. Твоя сестра может помочь.»
Я посмотрела на свою дочь, поцеловала её и прошептала:
— «Наслаждайся этим, пока можешь.»
Даниэль ещё не знал, что я для него приготовила, и совсем скоро его ждёт огромный сюрприз..
Сюрприз уже семь недель лежал в папке «Черновики» моей почты. Это было письмо в отдел кадров компании «Норт-Ридж Логистикс», где Даниэль работал региональным директором по продажам, а Ванесса была его помощницей. Тема: «Нарушение политики о служебных отношениях». К письму я приложила одиннадцать скриншотов, даты, номер её телефона и бронь отеля в Сан-Диего на те выходные, когда он якобы был «на выставке». Всё это нашлось на старом айпаде, который лежал у нас на кухне для рецептов. Оказалось, что туда приходят его сообщения.
Тогда я ничего ему не сказала. Я была на седьмом месяце. На УЗИ в двадцать недель у Лили нашли дефект межжелудочковой перегородки, и детский кардиолог предупредил, что в первые полгода может понадобиться операция. Я хотела родить спокойно. Один раз я сходила на консультацию к адвокату по семейным делам Рут Кесслер, заплатила ей аванс две с половиной тысячи и написала письмо. План был простой: родить, немного прийти в себя, подать на развод и в тот же день нажать «Отправить».
В этом плане ничего не было про деньги Лили. Мне в голову не приходило, что он их тронет.
Меган приехала в восемь вечера с моей сумкой. В сумке были зарядка, ноутбук, тапочки и пачка крекеров, которые я просила ещё утром, когда всё только начиналось. Сестра посмотрела на Лили, потом на меня и спросила:
— «Где он?»
— «На Гавайях.»
Она засмеялась, потому что решила, что я шучу. Потом увидела моё лицо и замолчала.
— «С кем?»
— «С Ванессой. Которая подарила нам радионяню.»
Меган села на край кровати, осторожно, чтобы не задеть шов, и долго ничего не говорила. Потом достала телефон.
— «Я ему позвоню.»
— «Не надо.»
— «Клэр, я ему просто скажу пару слов…»
— «Меган. Не надо. Он только этого и ждёт: что все будут бегать и кричать, а он скажет, что у нас истерика.»
Она убрала телефон, но держала его в руке, пока не ушла.
Ночью Лили просыпалась каждые два часа. Медсестра по имени Глория приносила её, помогала приложить к груди, уносила обратно под лампу. Обезболивающее заканчивалось ровно в тот момент, когда я наконец начинала засыпать. В три часа я поняла, что уже не усну, и открыла ноутбук.
Сначала я открыла не письмо, а сайт страховой. Мы с Лили были застрахованы через работу Даниэля. Я уже четыре года работала на себя, брала заказы на разработку, и своей страховки у меня не было: так было дешевле, и так было удобно, пока мы были семьёй. Я прочитала, что рождение ребёнка даёт шестьдесят дней на то, чтобы оформить новый полис вне общего периода. Значит, выход есть. Потом я зачем-то открыла переписку с Брайаном из «Корвел Софтвер». В марте он в третий раз предлагал мне место ведущего разработчика в штате: оклад, бонусы, страховка с первого дня. Я ответила ему вежливо и коротко: спасибо, у меня скоро ребёнок, хочу быть с ней, может быть, через год.
Я закрыла переписку и открыла черновик.
Скриншоты были на месте. Я перечитала письмо, исправила одну запятую и дописала последний абзац: «Сообщаю также, что в настоящий момент мистер Коул и мисс Рейес находятся в совместной поездке на Гавайях. Насколько мне известно, оба оформили отпуск через систему компании, и отпуск мисс Рейес согласовывал мистер Коул».
В 3:40 я нажала «Отправить». Через две минуты написала Рут: «Подавайте. Он снял 38 415 долларов с детского счёта и улетел с ней на Гавайи. Я в больнице, позвоните, когда сможете».
Потом я положила ноутбук на тумбочку и долго смотрела на Лили. Под лампой она спала на спине, раскинув руки, как будто сдавалась.
Рут позвонила в половине девятого. Сначала она спросила, как я себя чувствую и как девочка, и только потом перешла к делу.
— «Иск я подам сегодня в электронном виде. Как только он будет зарегистрирован, вступают автоматические ограничения: никто из вас не имеет права переводить, прятать или тратить общее имущество, кроме обычных расходов на жизнь. Гавайи к обычным расходам не относятся. Теперь вопрос. Вы ему что-нибудь писали после того звонка?»
— «Нет. Я написала его работодателю.»
В трубке было тихо.
— «Когда?»
— «В три сорок ночи.»
— «Что именно?»
Я пересказала. Рут выдохнула так, что стало слышно.
— «Хорошо. Что сделано, то сделано, это ваше право. Теперь слушайте меня очень внимательно, Клэр. Ни при каких обстоятельствах не говорите ему ничего похожего на "верни деньги, и я отзову письмо". Ни письменно, ни устно, ни в шутку. Это называется вымогательство, и тогда у нас будет совсем другой разговор. Деньги вернёт суд. Ваше письмо и деньги никак друг с другом не связаны. Понятно?»
— «Понятно.»
— «И ещё. Через кого у вас страховка?»
— «Через его работу.»
Она помолчала.
— «Понятно», — сказала она ещё раз, совсем другим тоном.
Даниэль позвонил на следующий день около двух часов дня по моему времени. Значит, на Мауи было около десяти утра. Он не смеялся.
— «Ты что наделала?»
На заднем плане шумел ветер и кто-то разговаривал по-английски с местным акцентом. Ванессу слышно не было.
— «Мне звонил Грег из кадров. Меня отстранили. На время проверки. Мне велели сдать ноутбук, как только вернусь. Клэр, ты понимаешь, что это моя работа? Двенадцать лет!»
— «Понимаю.»
— «Нет, ты не понимаешь. Ты понимаешь, что у Лили страховка через меня? Если меня уволят, у неё ничего не будет. У ребёнка с больным сердцем. Ты вообще об этом подумала?»
— «Подумала. В три часа ночи.»
— «И что?»
— «И отправила.»
Он что-то сказал, но я уже нажала отбой. Потом положила телефон экраном вниз и попросила Глорию принести Лили, хотя кормить было ещё рано. Глория посмотрела на часы, ничего не сказала и принесла.
Перед выпиской Лили сделали эхокардиографию. Кардиолог доктор Окафор, высокая женщина с крошечными очками на цепочке, показала мне на экране серое пятно, через которое шёл синий и красный поток.
— «Средний размер. Пока она справляется хорошо. Вес набирает, дышит нормально. Посмотрим через шесть недель. Возможно, дефект уменьшится сам. Возможно, нет. Если нет, будем говорить об операции месяцам к четырём-пяти.»
— «Вы же работаете в Детском при университете?»
— «Да.»
Я записала в телефоне: «Окафор. Детская при университете. Узнать, в каких сетях». Раньше мне не нужно было это узнавать.
Меня выписали на четвёртый день. Домой я не поехала. Дом был наш общий, туда в любой момент мог вернуться Даниэль. К тому же после кесарева мне нельзя было поднимать ничего тяжелее ребёнка, а автокресло вместе с ребёнком уже было тяжелее. Меган с мужем Тимом освободили для меня кабинет. Тим вынес оттуда свой второй монитор и беговую дорожку, на которой за три года, кажется, ни разу не бегал. Я спала на раскладном диване, а Лили в переносной люльке, которую Меган достала с чердака. В люльке спали оба её сына. Ноа было семь, Сэму четыре. Сэм каждое утро приходил в половине седьмого, вставал у люльки и шёпотом спрашивал, не умерла ли она, потому что она очень тихая. Каждое утро я шёпотом отвечала, что нет.
Даниэль прилетел на шестой день. Сначала он поехал домой, а вечером приехал к Меган. Дверь открыл Тим и дальше крыльца его не пустил. Я вышла сама, медленно, держась за перила.
Даниэль загорел. Нос у него облезал. В руках он держал огромного плюшевого жирафа из магазина в аэропорту Гонолулу: на шее ещё висел ценник, сорок девять долларов. Он заметил, что я смотрю на ценник, и стал его отрывать. Ценник не отрывался.
— «Это ей.»
— «Положи на стул.»
Он положил. Жираф медленно завалился набок.
— «Можно я её увижу?»
— «Сначала скажи, где деньги.»
— «Клэр…»
— «Даниэль, мой адвокат будет спрашивать об этом твоего адвоката. Можешь сказать мне сейчас, можешь потом под присягой.»
Он сел на верхнюю ступеньку. Я осталась стоять, потому что сесть, а потом встать было бы слишком больно.
— «Двенадцать с чем-то ушло на кредитку.»
— «На какую кредитку?»
— «На мою. Там была… ну, набежало. Я хотел закрыть до рождения, чтобы потом не… Неважно. Поездка, наверное, тысяч девять. Билеты, отель, лодка эта. Остальное лежит.»
— «Сколько?»
— «Шестнадцать с половиной. Примерно.»
Я посчитала. Не сходилось на несколько сотен, но спорить из-за них на крыльце я не стала.
— «Ты говорил, что это в основном твои деньги.»
— «Я был… — Он потёр лицо. — Я не знаю, что я говорил. Ванесса стояла рядом. Я хотел выглядеть… Я не знаю.»
— «Где она сейчас?»
— «Осталась там. — Он помолчал. — Уволилась вчера. Сама. Мне написал Грег, не она.»
Он поднял голову.
— «Клэр. Проверка закончится в пятницу. Грег мне прямо сказал, что меня, скорее всего, уволят. Не за неё даже. За то, что не сообщил, и за то, что сам подписал ей отпуск. Если ты им напишешь, что… Ну, что ты была после родов, на таблетках, что всё неправильно поняла… Это может помочь. Я верну деньги. Всё, что осталось, завтра же. Я найду остальное.»
Вот оно, подумала я. То самое, о чём говорила Рут, только с другой стороны.
— «Ты сейчас предлагаешь мне соврать твоей компании за шестнадцать тысяч?»
— «Я предлагаю, чтобы у нашей дочери была страховка!»
Тим за дверью кашлянул. Даниэль понизил голос.
— «Я не так сказал. Я верну деньги в любом случае. Просто… подумай.»
— «Деньги ты переведёшь туда, куда скажет суд. Писать я ничего не буду. Скриншоты настоящие, Даниэль. Если я напишу, что всё придумала, я буду врать уже не им, а судье.»
Он долго смотрел на жирафа. Потом спросил ещё раз, можно ли увидеть Лили.
Я подумала и разрешила. Меган вынесла её на крыльцо, завёрнутую в серое одеяло, и не отходила ни на шаг. Даниэль держал её неправильно, слишком далеко от себя, словно боялся, что она потечёт.
— «Это нормально, что она так быстро дышит?»
— «Доктор говорит, пока нормально.»
— «После того УЗИ, — сказал он и не договорил.
Я ждала. Он так и не договорил, отдал Лили Меган и ушёл к машине. Жирафа оставил. Утром Сэм унёс его к себе в комнату, и я не стала возражать.
В пятницу Даниэля уволили. Он сообщил мне это одной строчкой в сообщении, без точки. Через неделю пришло письмо от его бывшей компании: медицинская страховка для него и членов семьи действует до последнего дня месяца, дальше её можно продлить за свой счёт по программе COBRA. Две тысячи сто сорок долларов в месяц за семейный полис. Я долго смотрела на эту цифру, а потом взяла у Меган блокнот с котиками, в котором Ноа вёл счёт каким-то покемонам, и начала считать.
На бирже страховок для меня и Лили нашлось семь планов. Детская больница при университете была в сети только у двух. Один стоил тысячу триста восемьдесят в месяц, с франшизой четыре тысячи. Второй — девятьсот девяносто, но с франшизой девять тысяч и, судя по сноске, детская кардиохирургия у него была «по предварительному согласованию». Я позвонила в страховую узнать, что это значит. Сорок минут я провисела на линии под одну и ту же мелодию, и ещё до того, как мне ответили, Лили расплакалась так, что разговаривать стало невозможно. Я сбросила звонок.
Мой доход как фрилансера в прошлом году составил девяносто четыре тысячи, а в этом, из-за беременности, пока двадцать восемь. Что будет с доходом Даниэля, было неизвестно. Деньги, ради которых я когда-то продала программу, чтобы потом позволить себе полгода сидеть с ребёнком и ни на кого не работать, лежали теперь шестнадцатью с половиной тысячами на его счёте под запретом суда, а остальное ушло на чью-то кредитку и лодку.
Вечером на кухне Меган мыла тарелки после ужина. Я сказала ей:
— «Я, наверное, напишу Брайану.»
— «Тому, из «Корвела»?»
— «Да.»
Она закрыла кран.
— «Ты же не хотела в штат. Ты же говорила, что ради этого всё и было.»
— «Я много чего говорила.»
— «Клэр. Лили три недели.»
— «Я в курсе, сколько ей.»
Меган вытерла руки и села напротив меня.
— «Давай я сразу скажу, чтобы ты потом не обижалась. Если ты выйдешь на работу, я смогу брать её два дня в неделю. Вторник и четверг, у меня в клинике эти дни свободные. Два месяца. Дальше ищи няню или ясли. У меня двое своих, Тим работает ночами, и я тоже человек.»
— «Я знаю, что ты человек.»
— «Нет, я в смысле, что я не обязана. Я хочу, чтобы ты это слышала. Я помогаю, но я не обязана.»
Через несколько секунд до меня дошло, откуда это. «Ты справишься. Твоя сестра может помочь.» Даниэль сказал это мне, а не ей, но она, конечно, знала. Я сама ей рассказала в первый вечер.
— «Слышу», — сказала я.
Брайану я написала в десять вечера и сразу закрыла ноутбук, чтобы не ждать. Он ответил в 7:12 утра. Место ещё было, но уже не совсем то, что в марте: не полностью удалённое, а гибридное, два дня в неделю в офисе в центре. Выход через три недели. Страховка с первого числа следующего месяца после выхода. Детская при университете у их страховщика в сети, он проверил и прислал ссылку. В конце он приписал: «Поздравляю с дочкой. Если рано — так и скажи, разберёмся».
Я написала, что не рано. Потом подумала и попросила, чтобы офисными днями были вторник и четверг.
Временное слушание назначили на конец пятой недели. Рут сказала, что приходить мне не обязательно, но я пришла. Лили осталась с Меган, впервые больше чем на три часа. Я сцеживала молоко накануне до полуночи и оставила в холодильнике пять бутылочек, подписанных маркером, хотя Меган сказала, что подписывать не нужно.
Адвокат Даниэля был молодой и очень гладко выбритый. Он попытался объяснить судье, что его клиент потерял работу из-за действий истицы и поэтому временные алименты нужно считать исходя из пособия по безработице. Судья, пожилая женщина с хрипловатым голосом, сняла очки и спросила, оспаривает ли мистер Коул подлинность переписки. Адвокат сказал, что нет. Судья надела очки обратно и ответила, что тогда работу мистер Коул, по всей видимости, потерял в результате собственных действий и что суд пока будет исходить из его прежнего дохода, а не из пособия. Учитывать его в дальнейшем или нет, решат на основном слушании.
Оставшиеся деньги ему велели в течение пяти рабочих дней перевести на доверительный счёт под контролем суда. Сумму, которую он потратил на поездку и кредитку, суд при окончательном разделе мог засчитать из его доли в доме. Рут объяснила мне это в коридоре, пока мы ждали лифт. Я переспросила дважды, потому что мне всё время казалось, что я чего-то не услышала.
— «То есть сейчас я ничего не получаю.»
— «Сейчас вы получаете временные алименты и гарантию, что остаток он больше не тронет. Остальное будет при разделе. Это не быстро, Клэр. Я вам с первого дня говорила, что это не быстро.»
— «Говорили.»
Даниэль стоял у окна в другом конце коридора. Он был в костюме, в котором ходил на работу, и костюм уже сидел на нём как чужой. Он не подошёл. Я тоже.
Через шесть недель доктор Окафор снова смотрела на серое пятно на экране. Лили орала. Я держала её за ножки и старалась не смотреть на экран, потому что всё равно ничего там не понимала.
— «Немного меньше, — сказала доктор Окафор. — Немного. Не настолько, чтобы обещать, что операции не будет. Через два месяца посмотрим снова. Какая у вас сейчас страховка?»
— «С первого числа будет новая.»
— «Принесите карточку на регистрацию, когда получите.»
Я записала в телефон: «Карточка. Регистрация». Это было сороковое примерно напоминание в списке, который я завела в больнице.
Первый офисный вторник прошёл быстрее, чем я боялась. Я забыла, как пользоваться пропуском, дважды заходила не в тот лифт и сорок минут слушала, как незнакомый мне человек по имени Прешант рассказывает про миграцию базы, которую придумывали не мы, а мучиться с ней теперь нам. Комната для матерей оказалась бывшей переговоркой на шестом этаже с кожаным креслом, мини-холодильником и табличкой «Занято/Свободно». Ползунок на табличке заедал. В половине двенадцатого я сидела там с молокоотсосом и читала сообщение Меган: «Съела 90 мл, уснула. Сэм накрыл её жирафом, я убрала. Не пиши каждые двадцать минут».
Я написала через двадцать пять.
В субботу Даниэль приехал к Меган в одиннадцать, как мы договорились через адвокатов: два часа, в доме, в присутствии Меган или Тима. Он нашёл временную работу в фирме поменьше, тоже логистика, должность ниже, зарплата меньше на треть. Об этом он сказал сразу, на пороге, будто отчитывался. Наверное, отчитывался: следующее слушание было через месяц, и об этом знали мы оба.
Лили он теперь держал лучше. Не совсем правильно, но ближе. Он ходил с ней по гостиной туда-сюда мимо дивана, на котором сидела Меган с телефоном, и что-то рассказывал Лили вполголоса, кажется, про футбол. Без пятнадцати час Лили заплакала, он отдал её мне, и мы на минуту оказались рядом в коридоре, пока Меган грела бутылочку.
— «Можно спросить?» — сказал он.
— «Спроси.»
— «Если бы ты знала, как всё будет. Работа, страховка, твой этот офис, суд… Ты бы всё равно отправила?»
Лили искала грудь через футболку и злилась, что не находит. Я подумала про блокнот с котиками, про ползунок, который заедает на «Свободно», про девять тысяч франшизы со сноской и про пять подписанных бутылочек.
— «Да, — сказала я. — Только сначала позвонила бы Брайану.»
