Роман вышел из дома глубокой ночью почти беззвучно, будто боялся разбудить не жену, а собственную совесть. В прихожей было темно, в зеркале мелькнуло его усталое лицо, но он даже не задержался. Оксана оставалась в спальне — спала или делала вид, что спит, он давно перестал различать.
На другом конце города его ждала Вероника. В её маленькой квартире пахло кофе, духами и новой мебелью, а сама она смотрела на него так, будто он ещё был тем мужчиной, который способен начать жизнь сначала. Роман позволил себе поверить в эту ложь хотя бы на несколько часов. Дом, жена, объяснения — всё отодвинулось куда-то далеко.
Но под утро будильник Вероники резко разрезал тишину. За окном серел мокрый рассвет, и Роман вдруг понял, что должен был вернуться ещё ночью. Он быстро оделся, на ходу придумывая оправдания: срочный звонок, авария на объекте, ночное совещание. За годы он научился врать спокойно, почти без запинок.
Дом встретил его странной пустотой. Роман снял обувь, прошёл через тёмную гостиную, где громко тикали старые часы, и на мгновение задержался у лестницы. Всё было слишком тихо. Даже привычная ночная тишина казалась чужой, настороженной, будто дом знал больше, чем хотел сказать.
Он поднялся наверх, стараясь не шуметь. Дверь спальни была приоткрыта, хотя Оксана всегда закрывала её на ночь. Роман остановился перед щелью, прислушался, потом медленно положил ладонь на ручку.
В комнате не было ни звука.
Он осторожно толкнул дверь, шагнул внутрь и посмотрел на кровать — увиденное заставило его схватиться за сердце...
Оксана лежала поперёк кровати, головой к двери. Одеяло сбилось в ком у стены, одна нога свесилась на пол, правая рука неестественно подвернулась под живот. Левой рукой она держалась за край матраса, как будто хотела встать и не довела движение до конца. На ковре экраном вниз лежал телефон.
— Ксюша?
Она открыла глаза. Лучше бы не открывала. Смотрела она прямо на него и явно что-то пыталась сказать: левый угол рта шевелился, правый висел неподвижно, и выходило только вязкое мычание с долгими паузами, как у человека, который говорит через подушку.
Роман сел на корточки, потом зачем-то встал, потом снова присел. Схватил её за плечо, потряс, хотя никакого смысла в этом не было. Оксана моргнула и опять замычала, теперь громче, с отчаянием, и по левой щеке поползла слеза. Правая щека оставалась сухой.
Номер он набрал со второй попытки, пальцы промахивались мимо цифр. Диспетчер говорила ровно, почти скучно: адрес, возраст, что случилось. Пятьдесят один год, сказал он, не может говорить, лицо перекосило, рука не двигается.
— Когда это началось?
— Не знаю. Я... только проснулся.
Соврал он так же гладко, как врал последние полтора года, даже не успев подумать.
Скорая приехала через двадцать две минуты. Он засёк время по часам в гостиной: стоял у окна и смотрел на пустую мокрую улицу, потому что сидеть рядом с Оксаной и слушать её мычание больше не мог. Фельдшер, полная женщина с короткой седой стрижкой, попросила Оксану улыбнуться, поднять руки, повторить «сегодня хорошая погода». Оксана подняла одну руку. Вторая лежала на одеяле, как чужая.
— Когда в последний раз видели её нормальной?
— Вечером. Легли около одиннадцати.
Фельдшер подняла глаза, ничего не сказала и что-то записала. Напарник, молодой парень в синей куртке, уже разворачивал носилки-стул: на лестнице с обычными носилками не развернуться. Роман держал Оксане голову, пока её спускали, и думал о том, что эту лестницу он сам заказывал, сам выбирал дуб и сам ругался с мастером из-за подступенков.
В машине он наконец достал свой телефон. Звук стоял на нуле. Он всегда выключал его в лифте у Вероники, на автомате, как пристёгиваются в машине. Три пропущенных от «Ксюши»: 02:47, 02:49, 02:58. И сообщение, пришедшее в 03:04: «рома мнепл».
Он долго на него смотрел. Машину качало на лежачих полицейских, Оксана лежала с закрытыми глазами, фельдшер говорила по рации: «Женщина, пятьдесят один, правосторонняя слабость, афазия, время начала неизвестно, везём в РСЦ».
Время начала неизвестно.
Ещё из машины он позвонил Лиде, младшей сестре Оксаны. Она жила в десяти минутах от больницы, и это был единственный практичный звонок, на который он оказался способен.
В приёмном неврологе было лет тридцать. Глаза у него были красные, как у человека, отработавшего сутки, а говорил он быстро и без лишних слов.
— Мне нужно знать, когда она была в норме. Это важно, понимаете? От этого зависит, что мы вообще можем сделать. Вы сказали, в одиннадцать вечера. Значит, прошло больше семи часов...
— Подождите.
Роман вытащил телефон. Руки у него не тряслись, и это было как-то особенно противно.
— Меня не было дома. Ночью. Она звонила мне в два сорок семь. Сама набрала. А в три ноль четыре написала, вот, уже с ошибками.
Невролог взял телефон, посмотрел на экран, потом на Романа, но без всякого выражения: ни осуждения, ни интереса. Сфотографировал экран своим телефоном и вернул.
— То есть в два сорок семь она ещё могла пользоваться телефоном. Но звонила, скорее всего, уже потому, что ей стало плохо. Хорошо. Это лучше, чем ничего. Сделаем КТ с перфузией, посмотрим, есть ли смысл в тромбэкстракции.
Он ушёл, а Роман обернулся. В двух шагах, в расстёгнутом пуховике поверх домашней кофты, стояла Лида. Сколько она успела услышать, было понятно по её лицу.
Она не закричала и ничего не спросила. Сняла пуховик, повесила его на спинку стула в коридоре и села.
— Куда её повезли?
— На КТ. Потом, может, операция. Через бедро, катетером, тромб достают...
— Я знаю, что такое тромбэкстракция, Рома.
Минут сорок они просидели молча. Лида дважды выходила звонить. Вернувшись во второй раз, сказала, глядя на автомат с кофе:
— Даше я позвонила. Она прилетает в шесть вечера.
— Зачем ты... Я бы сам.
— Ты бы сам, — повторила Лида таким тоном, что продолжать он не стал.
Потом она всё-таки спросила, тихо и без нажима, будто уточняла дозировку:
— Где ты был?
— Лида, не сейчас.
— Она тебе звонила. Не мне, не в скорую. Тебе. Три раза.
Он ничего не ответил. Лида достала из сумки пачку влажных салфеток, вытерла руки, хотя они были чистые, и больше ни о чём не спрашивала.
Тромб достали. Около двух дня к ним вышел заведующий, сказал «частичная реканализация» и «будем наблюдать». Роман понял из этого только то, что Оксана жива. Дальше была реанимация, куда не пускали, и график: справки по телефону с двенадцати до часу.
Даша прилетела бледная, с рюкзаком, в котором, кажется, кроме ноутбука и зарядки ничего не было. Двадцать лет, третий курс в Питере, мамин подбородок. Она обняла отца и сразу, ещё в зале прилёта, спросила то, чего он ждал весь день:
— Пап, а как ты не услышал? Вы же в одной комнате...
Лида стояла рядом с ключами от машины в руке.
— Я внизу спал, — сказал Роман. — На диване. Спину опять прихватило, ты же знаешь, я тогда на диване. А телефон на кухне заряжался. Утром поднялся, а она...
Голос у него сорвался, но не от вранья. Даша прижалась к нему и заплакала, наконец-то по-настоящему, как маленькая. Поверх её головы Роман видел, как Лида отворачивается и идёт к выходу, к парковке, ни разу не оглянувшись.
Она промолчала. Позже Роман много раз думал о том, почему она промолчала, и ни разу не решился её об этом спросить.
Через четыре дня Оксану перевели в неврологию. Палата на шестерых, у окна женщина, которая всё время звала какого-то Колю. Медсестра выдала Роману список на листке из блокнота: подгузники для взрослых, размер L, пелёнки, влажные салфетки, поильник, крем от пролежней, зубная щётка с мягкой щетиной. Он поехал в аптеку у больницы, потом во вторую, потому что в первой не оказалось поильника, и долго стоял у полки с подгузниками, не понимая, чем отличаются «ночные» от «супер».
Оксана его узнавала. Она вообще всё понимала, это сразу стало ясно, и, наверное, это было самым тяжёлым. Правая рука лежала поверх одеяла. Пальцы иногда шевелились, будто сами по себе. Говорить она почти не могла: «да», «нет», иногда «пить», иногда «Даша». Логопед, сухая быстрая женщина, приходила по утрам с карточками: чашка, ключ, собака, окно. Оксана смотрела на картинку, на лице у неё проступало напряжение, губы складывались, и выходило «со... со...» вместо «собака», и она в бессилии стучала левой рукой по одеялу.
С Романом она ничего не пыталась говорить. Когда он приходил, смотрела на него и отворачивалась к окну. Когда Даша гладила её по руке и рассказывала, что папа не спит, не ест и вчера уснул в машине на парковке, Оксана слушала и смотрела на мужа. Глаза у неё были абсолютно ясные.
В пятницу Даша ушла в буфет за кофе, а Лиды ещё не было. Роман сидел у кровати и чистил мандарин, который Оксана всё равно есть не будет. Она вдруг повернула голову и очень медленно, с усилием, выговорила одно слово, почти без искажений:
— Ди... ван.
Роман положил мандарин на тумбочку. Оксана смотрела на него ещё секунды три, потом закрыла глаза. Дышала ровно, будто ничего не говорила.
Вечером он впервые за неделю поехал к Веронике.
Он ей писал: в первый день коротко, «Оксана в больнице, инсульт», потом «нормально, держусь», «завтра не смогу», «потом». Вероника отвечала аккуратно, без вопросов: «Господи», «Я могу чем-то помочь?», «Ты ел?». Один раз прислала голосовое на две минуты, и Роман так его и не прослушал. Не потому, что не хотел, просто никак не находилось места, где можно было бы включить его без свидетелей.
Она открыла дверь в домашнем платье, с полотенцем на плече. Пахло жареным луком, а не духами и не кофе. Она обняла его в прихожей, он обнял в ответ и сам заметил, что держит её, как держат в метро поручень.
— Садись. Я гречку с грибами сделала, ты такое любишь.
Он поел. Она рассказывала про работу, про свою начальницу, про то, что сосед сверху опять затеял ремонт. Он кивал. Потом она села рядом на диван и поцеловала его, сначала в висок, потом в губы. Он ответил на поцелуй вежливо, как отвечают на рукопожатие. Вероника отстранилась, посмотрела на него и ничего не сказала, просто положила его голову себе на колени. Через пять минут он уснул, одетый, в носках, и проспал до половины первого.
Проснулся он оттого, что уронил на пол телефон, который во сне держал в руке. Поднял, проверил экран: ничего. Звук стоял на максимуме.
Вероника сидела в кресле напротив с ноутбуком.
— Ты три раза его проверял, пока спал, — сказала она. — Не просыпаясь.
— Извини.
— Да не за что тут извиняться. — Она закрыла ноутбук. — Рома, я спрошу один раз, хорошо? И больше не буду. Ты ей скажешь когда-нибудь?
— Она знает.
Вероника помолчала.
— Откуда?
— Она мне звонила той ночью. Три раза. Я был здесь.
Вероника поставила ноутбук на пол, хотя рядом стоял столик, и подтянула колени к груди. Ей было тридцать четыре. Он вдруг ясно увидел, что выглядит она сейчас на тридцать четыре, а не на двадцать с чем-то, как ему нравилось думать.
— Я не буду тебя торопить, — сказала она наконец. — Это было бы свинство. Но я и не собираюсь сидеть в этой квартире и ждать, пока решится, сможет ли твоя жена ходить. Это нечестно. И по отношению к ней тоже, если честно.
— Я понимаю.
— Нет, ты не понимаешь. Ты сейчас вообще ничего не понимаешь, ты спишь с телефоном в руке. Езжай домой. Нормально поспи.
Он поехал. Дома ещё не убрали кровать: смятое одеяло так и лежало комом у стены, как той ночью. Он постоял в дверях спальни, потом спустился вниз и лёг на диван в гостиной. Старые часы тикали громко. Можно было встать и остановить маятник, но он так и не встал.
Через три недели Оксану выписали из неврологии. Домой было нельзя, нужна была реабилитация. Лида нашла центр за городом: три недели, ЛФК, логопед, эрготерапевт, двести десять тысяч. Распечатку договора она молча положила перед Романом на стол в больничном кафе.
— Я переведу, — сказал он.
— С общего счёта?
— С какого надо, с такого и переведу.
Лида отпила остывший чай.
— Ты думаешь, это что-то покупает?
— Я думаю, это покупает три недели реабилитации, Лида.
Она кивнула, будто этот ответ её почти устроил.
Когда оформляли документы, медсестра с планшетом спросила, кого записать контактным лицом. Роман уже открыл рот, но Оксана, сидевшая в кресле-каталке, подняла левую руку и показала на сестру. Подержала руку, пока медсестра не поняла.
— Сестра будет контактным лицом?
— Да, — сказала Оксана. Отчётливо, с первого раза.
Медсестра вписала Лидин телефон. Роман взял сумку с вещами и повёз каталку к лифту. Оксана смотрела прямо перед собой.
Пока жена была в центре, Роман занялся домом. Дом был двухэтажный, спальня наверху, а внизу его кабинет, который давно превратился в склад старых чертежей, коробок с инструментами и тренажёра, на который никто не вставал. За два выходных он вынес всё в гараж. Вызвал знакомого электрика с объекта, перенёс розетки повыше, чтобы не наклоняться. В ванной на первом этаже снял порог и поставил поручни у унитаза и в душе. Душевой стул заказал на маркетплейсе, первый пришёл с треснувшей ножкой, и неделю он ругался в чате с поддержкой. Функциональную кровать нашёл через сайт объявлений: у кого-то умер отец, кровать отдавали за полцены. Мужчина, продававший её, помог донести её до машины, а на прощание сказал: «Пусть вам дольше послужит, чем нам».
На работе он брал отгулы, потом начальник просто сказал: «Делай, что надо, Ром, на связи будь». Он был на связи. Отвечал на звонки про бетон и сроки, стоя в пустом кабинете с перфоратором в руке.
Даша уехала обратно в Питер на сессию и звонила каждый вечер. Он рассказывал ей про поручни, про кровать, присылал фотографии. «Пап, ты такой молодец», — писала она, и он смотрел на это сообщение дольше, чем на всё остальное.
Спал он теперь на диване в гостиной. Наверх поднимался только за одеждой.
Вероника за эти три недели написала ему дважды. Один раз: «Как она?» Второй раз прислала фото с подписью: «Сосед наконец доделал, приходи слушать тишину». Он ответил: «Скоро». Она поставила лайк.
В центр он приезжал по субботам. Лида ездила в будни, и в коридоре они разминулись ровно один раз. Оксана уже ходила с ходунками, медленно, подтягивая правую ногу. Говорила она больше, но короткими кусками, с длинными паузами, будто каждое слово надо было достать с верхней полки. Логопед сказал, что у неё моторная афазия, понимание полностью сохранено, прогноз неплохой, но торопить нельзя.
В одну из суббот они сидели в холле у окна. Мимо медленно шёл мужчина с палочкой в спортивном костюме, а инструктор держал его за пояс.
— Даша, — сказала Оксана. — Знает?
— Нет.
Она кивнула, медленно, всем подбородком.
— Ди... ван, — сказала она снова и чуть заметно улыбнулась левой половиной рта. Улыбка была нехорошая.
— Ксюш, я...
Она подняла левую руку, и он замолчал. Потом она долго собиралась, губы двигались беззвучно, будто она репетировала. Наконец выговорила:
— Знала. Давно.
Он ждал, что будет дальше, но дальше ничего не было. Она снова смотрела на мужчину с палочкой, которого уже довели до конца коридора и развернули обратно.
Домой Оксану привезла Лида, во вторник, в начале третьего. Роман ждал с утра. Дважды протёр в душе поручни, которые и так блестели, проверил, как опускается и поднимается кровать, переставил тумбочку ближе, потом обратно. Включил и выключил чайник, не налив себе чая.
Лида ввела Оксану под руку, ходунки она несла в другой руке. В прихожей Оксана встала на ходунки и пошла сама: через гостиную мимо дивана, на котором лежала его подушка и сложенный плед, к бывшему кабинету. Остановилась в дверях и долго разглядывала комнату: кровать, розетки, новый светильник с выключателем у изголовья, поручень вдоль стены до ванной, который он поставил в последний день, потому что вдруг подумал о том, как она будет ходить ночью.
Она дошла до ванной, взялась левой рукой за поручень, подёргала его. Поручень не шелохнулся: Роман сажал его на химические анкеры, как на объекте.
— Хорошо, — сказала Оксана. — Сделал.
Это было первое, что она сказала ему за весь месяц без борьбы и без улыбки. Он хотел что-то ответить, но она уже повернула ходунки и пошла назад, к кровати, села на край, отдышалась. Лида поставила на тумбочку пакет с лекарствами и, не дожидаясь просьбы, ушла на кухню. Слышно было, как она открывает и закрывает шкафчики, ищет, куда что положить.
Оксана протянула ему левую руку ладонью вверх.
Роман сначала не понял и даже хотел дать ей свою руку. Потом понял. Достал из кармана связку: ключ от дома, от гаража, от почтового ящика, брелок от ворот. Подержал секунду и положил ей на ладонь. Она сжала пальцы.
— Звонила, — сказала она. Голос был ровный. — Тебе. Не скорой.
Она помолчала, подбирая следующее слово, и он не стал ей помогать.
— Дура.
Роман стоял посреди комнаты, которую сам для неё собрал. Сказать ему было нечего, и он ничего не сказал.
— Даше... — Оксана снова остановилась, губы сложились, разжались. — Диван. Пусть.
Из кухни вышла Лида с кружкой в руке и встала в дверях.
— Она хочет, чтобы Даша не знала, — сказала Лида. — Пока. Это её решение, Рома. Не твоё и не моё.
— Я понял.
— Сиделку я нашла, с понедельника, на полный день. Тридцать восемь тысяч в месяц, это я тебе пришлю. Выходные я сама.
— Присылай.
Вещи он собрал за двадцать минут. Это показалось ему неправильным: двадцать два года в этом доме, а влезло всё в одну спортивную сумку и чемодан на колёсиках, потому что остальное было не его, а общее, или её, или просто нигде не нужное. Плед с дивана он сложил и оставил на подлокотнике. Подушку отнёс наверх, в спальню, на свою сторону кровати, а потом зачем-то вернулся и поправил её.
Когда он спустился, Оксана лежала с закрытыми глазами. Лида сидела рядом на стуле и читала инструкцию к какому-то препарату, держа её на вытянутой руке. На него она не посмотрела.
В машине он долго не заводил мотор. Телефон лежал на пассажирском сиденье с громкостью на максимуме, как теперь всегда. Через десять минут он зазвонил. Звонила Даша.
— Пап, ну что, привезли? Как мама? Ей понравилось? Ты фотки поручней показывал?
— Привезли. Понравилось, — сказал Роман. — Подёргала поручень, сказала «хорошо».
— Прямо сказала? Словами?
— Прямо словами.
Даша засмеялась, и он слышал, что она плачет и смеётся одновременно.
— А ты сейчас где? Рядом с ней?
— Дома, где же ещё. Она спит. Я внизу, на диване, а то вдруг позовёт.
Сказал он это спокойно, почти без запинок, попрощался, пообещал завтра прислать видео и поехал на другой конец города.
