«Я купила квартиру напротив. Теперь вы всегда будете под присмотром»
— Поздравьте меня, — сказала Галина Петровна и подняла связку ключей. — Я купила квартиру напротив.
Ольга сначала решила, что свекровь шутит. За спиной Галины Петровны была распахнута дверь квартиры, которую ещё неделю назад снимала пожилая супружеская пара. В прихожей стояли коробки, на вешалке висело знакомое бежевое пальто, а на полу лежал коврик с надписью «Добро пожаловать».
Антон, муж Ольги, почему-то не выглядел удивлённым. — Мам, ты всё-таки договорилась? — спросил он. Этого короткого «всё-таки» оказалось достаточно, чтобы праздничная улыбка исчезла с лица Ольги. — Ты знал? — Только в общих чертах, — быстро ответил Антон. — Мама давно присматривала вариант поближе. — Поближе? — переспросила Ольга. — Она жила в двадцати минутах отсюда.
— А теперь будет в двадцати секундах, — засмеялась Галина Петровна. — Вам же легче. Лизу из садика забрать, суп сварить, за квартирой присмотреть. Молодые сейчас без помощи пропадают. Она вошла к ним, не дожидаясь приглашения, и сразу направилась на кухню. Открыла холодильник, заглянула в кастрюлю, поморщилась.
— Опять доставка? Оля, ты вчера два пакета продуктов заказала и сегодня ещё три. Там что, еда сама себя съедает? Ольга медленно закрыла дверцу холодильника.
— Откуда вы знаете, сколько пакетов привёз курьер? Галина Петровна на секунду замерла, но тут же рассмеялась:
— Так окна во двор выходят. Я случайно увидела. Из её новой квартиры окна выходили на другую сторону дома. В тот вечер Ольга впервые спросила мужа прямо: — Почему ты не сказал, что твоя мать собирается сюда переезжать? Антон долго снимал часы, укладывал их на тумбочку, поправлял ремешок.
— Потому что знал, как ты отреагируешь. — И как же я реагирую?
— Как будто мама купила квартиру в нашей спальне. Она просто хочет помогать. — Помощь предлагают, Антон. Её не ставят перед дверью вместе с коробками.
Муж вздохнул и произнёс привычное: — Не раздувай. В следующие недели Галина Петровна доказала, что двадцать секунд — это не расстояние, а образ жизни. Она могла позвонить в дверь в половине седьмого утра, потому что заметила свет на кухне. Приносила Лизе сырники именно в тот день, когда Ольга обещала дочери блинчики. Забирала девочку из садика без предупреждения, а потом удивлялась, почему невестка нервничает.
— Ребёнок с родной бабушкой, а ты ведёшь себя так, будто её похитили.
У Галины Петровны быстро появились знакомые среди соседей. С Валентиной Сергеевной с третьего этажа она обсуждала, кто приходит к Ольге. С консьержкой — во сколько та возвращается с работы. С молодой мамой из соседнего подъезда — почему Лизу дважды забирал отец её подруги.
Однажды Ольга встретила у лифта Валентину Сергеевну. — Вы уж не обижайтесь, — доверительно сказала соседка, — но свекровь ваша переживает. Говорит, вы поздно приходите и какой-то мужчина ребёнка забирает. — Это отец Лизиной подруги. Мы по очереди забираем девочек с занятий.
— Я так и подумала. А Галина Петровна говорит, Антону надо быть внимательнее.
Вечером Ольга потребовала, чтобы муж поговорил с матерью.
— О чём именно? — спросил Антон. Он сидел на краю ванны и приклеивал к Лизиной заколке отвалившуюся пластмассовую бабочку.
— О том, что она рассказывает соседям, будто ко мне ходит мужчина.
— Она так не говорила.
— Она сказала Валентине Сергеевне, что тебе надо быть внимательнее. Как это понимать?
Антон прижал бабочку к заколке, подержал и отпустил. Бабочка снова отвалилась.
— Ладно. Схожу.
Ходил он минут сорок. За это время Ольга успела уложить Лизу, прочитать ей две главы про Нильса и разобрать посудомойку. Антон вернулся с контейнером голубцов и с таким лицом, будто это он сделал что-то неприличное.
— Ну?
— Она плакала.
— Антон.
— Я серьёзно. Говорит, ничего такого не имела в виду, Валентина всё переврала. Что она одна, поговорить не с кем, и если мы её тут не хотим, она хоть завтра выставит квартиру на продажу. — Он поставил голубцы в холодильник, на ту полку, где стояли Лизины йогурты, и йогурты пришлось переставлять. — Оль, она папу полтора года назад похоронила. Ей правда не с кем поговорить.
— Пусть разговаривает. Только не обо мне.
— Она пообещала.
Ночью Ольга долго не могла уснуть. Антон уже ровно дышал, отвернувшись к стене, а она листала телефон и сама не знала, что ищет. Весной в доме поставили новый домофон с приложением: звонок приходил прямо на телефон, можно было посмотреть, кто стоит у подъезда, и открыть дверь хоть с работы. Ольга открыла приложение просто так, по привычке, и зачем-то зашла в настройки.
«Доступ к квартире». Антон. Ольга. Галина Петровна, добавлена двенадцать дней назад.
Ниже была история вызовов: курьер, курьер, ещё курьер, Дима в 18:40 в четверг, снова курьер. Под каждым звонком стояла маленькая картинка с камеры.
Ольга полежала с телефоном на груди. Потом нажала «Удалить пользователя», подтвердила и выключила экран.
В семь десять утра в дверь позвонили.
— Оля, у меня ваш домофон из телефона пропал, — озабоченно сообщила Галина Петровна. Она стояла в халате и держала в руке телефон экраном вперёд, как пропуск. — Наверное, глючит что-то. Антоша дома? Пусть посмотрит.
Из спальни вышел Антон, застёгивая рубашку. Посмотрел на мать, на телефон, на жену.
— Не глючит, — сказала Ольга. — Я вас удалила.
Галина Петровна открыла рот и закрыла. Потом обратилась к сыну, как будто невестки в прихожей не было:
— Ты же сам говорил, на всякий случай. Если курьер, а вас нет. Если Лиза одна.
— Лизе пять лет, она одна дома не бывает, — сказала Ольга. — А курьеров вы и так все пересчитали.
— Я не считала!
— Мам, иди домой, — тихо сказал Антон. — Я потом зайду.
Она ушла, не попрощавшись. Антон молча собрал Лизу, повёл её к машине, и только у лифта обернулся.
— Можно было со мной сначала поговорить.
— Можно было, — согласилась Ольга. — Ты тоже мог со мной сначала поговорить. Двенадцать дней назад.
Двери лифта закрылись, ответа она не услышала.
Через два дня написала Марина, Димина жена. Сообщение было длинное, со смайликами в начале и без смайликов в конце: «Оль, привет! Слушай, давай пока девочек с танцев каждый своих забирать будем? Мне неудобно, но мне уже две мамы с площадки намекнули, а одна прямо спросила, давно ли мы "дружим семьями". Я-то понимаю, что бред, но Дима злится, говорит, ему это не надо. Ты не обижайся, ладно?»
Ольга перечитала его в автобусе три раза. Начала печатать «Марин, это моя свекровь», стёрла. Написала «Конечно, без проблем», стёрла смайлик, отправила.
Танцы у Лизы и Сони были по вторникам и четвергам, до шести. Ольга работала в логистической компании, сидела на планировании маршрутов, и раньше полседьмого её никогда не отпускали: в пять вечера у неё начиналось самое горячее время, когда водители отписывались по доставкам и всё, что за день поехало не туда, надо было срочно разворачивать обратно. Антон заканчивал в семь и ездил с другого конца города.
— Я заберу, — сказала Галина Петровна, когда Антон между делом рассказал ей про танцы. Ольга узнала об этом в тот же вечер, потому что свекровь позвонила уже ей. — Мне не трудно, я рядом.
— Спасибо, я сама.
— Как сама? Ты же до семи.
— Договорюсь.
Она договорилась. Игорь Валерьевич, её начальник, выслушал, покивал и сказал, что по вторникам и четвергам она может уходить в пять, но вечерние перемаршрутизации тогда отдадут Кириллу, а за них шла отдельная доплата. Ольга посчитала: выходило около пятнадцати тысяч в месяц.
Дома за ужином она сказала:
— Давай возьмём няню на два дня в неделю. Забирать с танцев и сидеть до семи. Я узнавала, тысяч двадцать в месяц.
Антон резал котлету Лизе на маленькие кусочки, хотя Лиза давно ела сама и возмущалась, когда ей резали.
— Зачем платить чужой тётке, если мама в двадцати секундах?
— Затем, что я не хочу.
— Это глупо, Оль. Просто из принципа выбрасывать деньги.
— Мы четыре года копим, у нас на вкладе полтора миллиона с лишним. Двадцать тысяч в месяц мы потянем, пока Лиза в школу не пойдёт.
Антон положил нож. Лиза тут же забрала тарелку к себе и начала доедать нарезанное, пока не отняли.
— Лиза, иди мультики посмотри, — сказал Антон.
— Я ещё не доела.
— Возьми с собой.
Лиза ушла с тарелкой, гордая, потому что в комнату с едой обычно не разрешали. Антон подождал, пока там заговорит телевизор.
— На вкладе почти ничего нет.
Ольга сначала подумала, что он говорит о процентах: ставки упали, вклад перевели, что-то такое.
— В смысле?
— Маме не хватало. Её однушку дали дёшево, район старый, дом без лифта. А эта двушка в нашем доме, сама понимаешь. Разница миллион четыреста. Я дал.
— Ты дал миллион четыреста.
— Это же не на ветер, — заторопился Антон. — Квартира остаётся в семье. Мама не вечная, это всё равно будет наше. Моё, Лизино. Считай, мы вложились в недвижимость, ещё и в нашем доме. Я хотел сказать, честно. Ждал, пока ты к ней привыкнешь.
Ольга встала, взяла со стола свою тарелку и Антонову, хотя он не доел, и пошла к раковине. Включила воду. Долго тёрла сковородку, на которой ничего не пригорело.
— Оль.
— «Моё, Лизино», — сказала она, не оборачиваясь. — Я правильно запомнила?
— Ну, наше. Я не так сказал.
— Ты так сказал.
Она выключила воду, вытерла руки и ушла к Лизе. Мультик был про щенков-спасателей, Лиза смотрела его, наверное, в сотый раз. Ольга села рядом, Лиза привалилась к ней тёплым боком и спросила, почему у мамы руки холодные.
В субботу Ольга пошла к свекрови сама. Антон повёз Лизу в бассейн, и она нарочно выбрала время, когда его не было.
Галина Петровна открыла не сразу. Ольга слышала, как она подошла к двери и постояла у глазка.
— Заходи. Только у меня не прибрано.
Было прибрано. Квартира оказалась светлой, с новым ламинатом и дорогими, явно не из старой однушки, шторами. Во второй комнате стояла детская кровать с бортиком, на ней сидел плюшевый заяц размером с саму Лизу.
— Это Лизонькина, — сказала Галина Петровна, перехватив взгляд. — Если ночевать захочет. Или если вам надо будет куда-то вдвоём. В театр там.
— Мы не ходим в театр.
— Вот и начнёте.
Чай свекровь налила в парадные чашки, с золотым ободком. Ольга помнила их с первого своего визита к родителям Антона: тогда их тоже достали из серванта, и Антонов отец сказал что-то смешное про то, что ради этой посуды стоило жениться.
— Антон рассказал вам, что я знаю про деньги?
— Рассказал. — Галина Петровна поставила сахарницу ровно посередине стола. — Оля, я этих денег не просила. Он сам предложил.
— Я вас не обвиняю.
— А звучит так, как будто обвиняешь. Это его деньги, он работает, он…
— Я тоже работаю. Половина этого вклада — моя зарплата. Я четыре года в отпуск никуда дальше дачи моих родителей не ездила.
Галина Петровна отпила чай. Чашка тихо звякнула о блюдце.
— Квартира всё равно Антону останется. И Лизе.
— Тогда давайте так и сделаем. Оформите на Лизу долю. На ту часть, которая куплена на наши деньги. Я посчитала: квартира стоила шесть восемьсот, миллион четыреста — это примерно пятая часть. Вы живёте, как жили, никто вас ниоткуда не выселяет. Просто на бумаге будет написано то, что вы и так говорите.
Она ждала возмущения, слёз, звонка Антону. Галина Петровна только посмотрела на неё внимательно, как смотрят на незнакомого человека в очереди, который вдруг сказал что-то разумное.
— Я подумаю, — сказала она.
— Хорошо.
— Ты это сама придумала или тебя научил кто?
— Сама.
— Понятно, — сказала Галина Петровна и придвинула к ней вазочку с печеньем. — Бери, я сама пекла.
Думала она две недели. Всё это время она здоровалась с Ольгой на площадке подчёркнуто ласково, приносила Лизе то варежки, то раскраску, но в квартиру больше не заходила без звонка. Ольга по вторникам и четвергам уходила с работы в пять, бегом бежала до метро, и к шести, запыхавшаяся, стояла в раздевалке танцевальной студии среди других родителей. Дима при виде неё сразу утыкался в телефон. Марина один раз помахала издалека.
Антон старался. Сам мыл посуду, два раза забрал Лизу, отпросившись пораньше, и один раз принёс Ольге цветы без повода, отчего стало только хуже, потому что повод был, и оба это знали.
Потом Галина Петровна позвонила ему, и Антон долго разговаривал на балконе. Вернулся с телефоном в руке.
— Мама ходила к нотариусу.
— И?
— Если доля будет у ребёнка, то продать квартиру, или поменять, или под залог — всё только с разрешения опеки. И опека будет требовать, чтобы Лизе взамен купили не меньше. Мама говорит, тогда это уже не её квартира, а её как будто под арест посадили.
— А она собирается продавать?
Антон пожал плечами.
— Она говорит, мало ли. Вдруг ей здоровье не позволит, вдруг понадобится в санаторий, в пансионат, вдруг вы разведётесь.
— Вдруг мы разведёмся, — повторила Ольга.
— Это она сказала, не я.
— Я поняла, кто сказал.
Она пошла в ванную, открыла шкафчик и начала перебирать тюбики. Выкинула два старых крема, засохшую тушь, Лизину зубную пасту с клубникой, которую та давно не любила. Антон стоял в дверях.
— Оль, ну что ты хочешь, чтобы я сделал? Подал на маму в суд?
— Нет.
— Тогда что?
Она закрыла шкафчик.
— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь. Твоя мама подстраховалась на случай, если мы разведёмся. Её квартира — её подушка. А моя подушка — где? Ты взял мои деньги и отнёс их туда, где у меня ничего нет. А она даже на бумаге не хочет, чтобы там было что-то у Лизы.
— Ты всё переворачиваешь. Никто не собирается…
— Антон, я не собираюсь разводиться. Я собираюсь с понедельника переводить зарплату на отдельный счёт.
Он засмеялся, но смех не получился.
— Это как? Ты будешь мне за хлеб скидывать?
— Я буду платить за Лизу: сад, танцы, бассейн, одежду. И половину коммуналки. Продукты пополам. Остальное твоё дело.
— А отпуск? А вклад?
— Вклад пустой, — сказала Ольга. — Ты же сам знаешь.
Так они и стали жить. Первые дни Антон демонстративно скидывал ей в мессенджер чеки из магазина с подписью «твоя половина», она так же демонстративно переводила деньги до копейки, и однажды перевела триста двенадцать рублей пятьдесят копеек за кефир и батон, после чего Антон перестал присылать чеки и просто стал покупать продукты сам. Разговаривали они вежливо, как соседи по даче. Лиза ничего не замечала, а может, замечала, но не подавала виду: однажды за завтраком она спросила, почему папа теперь не целует маму, когда уходит, и Антон поцеловал, а Ольга подставила щёку.
Галина Петровна, судя по всему, узнала о раздельном бюджете на следующий же день. Она теперь звонила не в дверь, а Ольге на телефон, и всегда начинала одинаково:
— Оля, это я. Можно я Лизе котлеток принесу? Я много нажарила.
— Спасибо, у нас есть.
— Я же не тебе, я ребёнку.
— Ребёнок сыт, Галина Петровна.
Потом Ольга слышала, как через площадку щёлкает замок. Свекровь шла к Антону сама, когда видела, что его машина во дворе. Котлеты появлялись в холодильнике, Ольга их не трогала, Антон доедал.
В конце ноября, в четверг, Ольга опоздала на танцы на двадцать минут: на мосту встал поезд метро. Она влетела в раздевалку, когда там уже никого не было, кроме Лизы, сидевшей на скамейке в куртке, и Галины Петровны, которая завязывала ей шарф.
— Я её не забирала, — сразу сказала свекровь. — Я просто рядом подождала. Тренер звонила Антону, он позвонил мне. Я бы её не увела без тебя, не думай.
Лиза смотрела то на маму, то на бабушку.
— Спасибо, — сказала Ольга.
Домой шли втроём. Лиза держала обеих за руки и рассказывала, как Соня упала на шпагате и не заплакала. Галина Петровна шла тяжело, ей было трудно поспевать, и Ольга сбавила шаг. У подъезда свекровь остановилась.
— Я, Оля, тебя не просила мне верить, — сказала она вдруг. — Но я на тебя за спиной Антону не наговаривала. Это Валентина. Я ей только сказала, что какой-то мужчина Лизу забирает. А что я должна была подумать? Я же не знала, кто это.
— Вы могли спросить у меня.
— Тебя спросишь, — сказала Галина Петровна, и они зашли в подъезд.
Через неделю, в субботу, Антон вернулся домой пешком. Ольга видела в окно, как он идёт через двор от остановки, с рюкзаком на одном плече, и не придала этому значения: мало ли, машина в сервисе.
Он вошёл, разулся, поставил рюкзак и сказал:
— Я машину продал.
— Что?
— Продал. Семьсот двадцать. Я тебе их перевёл, посмотри.
Ольга взяла телефон. На её отдельном счёте, где лежали остатки зарплаты и копилка Лизе на день рождения, было семьсот сорок три тысячи.
— Я не просила тебя продавать машину.
— А что ты просила? — спросил Антон. Спросил без злости, устало, как будто действительно хотел знать. — Долю мама не даст. В суд ты не хочешь. С бюджетом этим мы живём как на вокзале. Я посчитал: из того, что я дал маме, твоя половина — семьсот. Вот она. Двадцать сверху за кефир.
Он улыбнулся, и Ольга, к собственному удивлению, тоже улыбнулась, хотя ей хотелось сесть на пол в прихожей.
— Как ты Лизу в сад возить будешь?
— Пешком. Он в пятнадцати минутах. Мы и так туда на машине ездили по привычке.
— А на работу?
— На метро. С пересадкой. Час десять. Почитаю хоть.
— Ты не читаешь.
— Вот и начну, — сказал он, и Ольга вспомнила, где слышала эту интонацию.
Галина Петровна пришла в тот же вечер. Позвонила в дверь, не на телефон. Ольга открыла.
— Ты довольна?
— Галина Петровна…
— Он эту машину три года выплачивал. Он на неё с армии копил, он мне с первой зарплаты сказал: мам, я себе машину куплю. А теперь в семь утра с рюкзаком на остановку, как студент. Я из окна видела.
— Ваши окна на другую сторону выходят.
— Я на площадке видела! В лестничное окно! — Галина Петровна покраснела. — Ты из-за денег мужа без машины оставила.
— Это его решение.
— Его! Ты бы на него так не давила, не было бы никакого решения.
Из комнаты вышел Антон.
— Мам, хватит.
— Я верну, — сказала Галина Петровна, обращаясь уже к нему. — Я с пенсии буду отдавать. Я подработку найду, мне Валентина говорила, в школу на вахту требуется.
— Мам, не надо ничего отдавать. Квартира твоя, живи. Всё.
— Как это — всё?
— Так. Я Оле её половину вернул. Моя половина — тебе. Подарок. Только больше ни в чей телефон тебя добавлять не буду, ладно?
Галина Петровна постояла ещё немного, держась за косяк. Потом сказала: «Лизе привет передайте», — хотя Лиза стояла в коридоре в пижаме и слышала всё, — и ушла к себе.
Ольга думала, что после этого станет легче. Легче не стало, стало по-другому. Антон по утрам уходил на двадцать минут раньше, в метро действительно начал читать, какой-то детектив, который ему посоветовал коллега, и по вечерам рассказывал ей сюжет, хотя она не спрашивала. Раздельный бюджет она не отменила, но перестала переводить ему копейки за кефир, а однажды, когда он в очередной раз купил продукты на неделю, просто перевела ему круглую сумму без комментария. Он ответил смайликом. Это был первый смайлик между ними за месяц.
Галина Петровна держалась в стороне. Котлеты больше не приносила, звонила только Антону. По вечерам Ольга иногда слышала, как у неё за дверью работает телевизор, громко, на весь этаж, и думала, что раньше, наверное, у неё точно так же работал телевизор в старой однушке, только там это никто не слышал.
В середине декабря у Ольги на работе случился аврал. Сорвался крупный клиент, переделывали маршруты на всю предновогоднюю неделю, и Игорь Валерьевич в понедельник вызвал её к себе и сказал, что во вторник ему нужна она, а не Кирилл, и до восьми вечера, иначе можно сразу писать клиенту письмо с извинениями.
Ольга вышла от него и набрала Антона. Антон был на объекте в области и раньше девяти вернуться не мог. Она открыла чат с Мариной, посмотрела на её последнее сообщение про «не обижайся» и закрыла. Нашла через знакомых няню, та могла только со среды.
Вечером, уложив Лизу, Ольга вышла на площадку и постояла перед чужой дверью с ковриком «Добро пожаловать». Телевизор за дверью работал. Она вернулась к себе, взяла телефон и позвонила.
— Галина Петровна, это Оля. Вы завтра можете забрать Лизу с танцев?
На том конце помолчали. Телевизор приглушили.
— А что, Диму уже не просишь?
— Не прошу.
— Во сколько?
— В шесть. Студия на Садовой, вы знаете. И приведите её, пожалуйста, к нам, не к себе. Покормите, искупайте, я буду в начале девятого.
— Так у меня же ключа нет. Антон забрал.
— Я вам свой оставлю. В восемь вернёте.
— Верну, — сказала Галина Петровна. Потом, видимо, решила, что этого мало. — Только суп я свой принесу. Твой Лиза не ест.
Ольга хотела сказать, что ест, ещё как ест, позавчера просила добавки. Но было уже одиннадцать, завтра в девять утра начиналась планёрка, и в соседней комнате спала Лиза, которую кто-то должен был забрать в шесть.
— Приносите, — сказала она и пошла искать запасной ключ.
