Когда Анне Павловне исполнилось семьдесят, родня словно сговорилась: каждый день кто-то звонил с прозрачными намёками.
— «Бабуль, а квартира-то у тебя большая… На кого перепишешь?» — звонил племянник, за которым тянулся хвост долгов. — «Ты ведь понимаешь, мама, что лучше всего будет, если квартира достанется нам. Мы же семья!» — с нажимом говорила дочь, давно уехавшая в другой город и вспоминавшая о матери только ради выгоды.
Анна Павловна сидела у окна и тихо плакала. Жить ей оставалось неизвестно сколько, но жить хотелось в тишине, без склок и дележа.
В тот вечер она встретила в подъезде соседа — Виталия. Бывший зэк, как говорили на лавочке. Восемь лет за драку, после которой человек остался инвалидом. Вышел два года назад и снимал комнату у Тамары с третьего этажа. Ему было за пятьдесят. Руки синие от наколок до самых ногтей, на шее тоже что-то выглядывало из-под ворота. Соседки, когда он проходил мимо, замолкали, а потом ещё долго шептались.
Анна Павловна тащила с рынка сумку с картошкой и встала передохнуть между вторым и третьим этажом. Виталий спускался ей навстречу с мусорным пакетом.
— Давайте, — сказал он и забрал сумку, не дожидаясь ответа.
Пакет с мусором он поставил прямо на ступеньку, донёс картошку до её двери на четвёртом и поставил на коврик.
— Спасибо, Виталий.
— Да не за что. — Он помолчал. — Вы это… Тамара квартиру продаёт, слышали? Так что скоро не буду вам глаза мозолить.
— И куда же вы?
— А хрен его знает, извините. — Он почесал затылок. — Мне ж нельзя просто так. Я под надзором ещё год. Отмечаться хожу, после десяти вечера должен быть по месту жительства. А место жительства должно быть такое, чтоб в бумаге значилось. Кто ж меня с такими бумагами пустит. По объявлениям звонил — как скажу, сразу «извините, уже сдали».
Он пошёл вниз за своим мусором, а Анна Павловна так и стояла у двери с ключом в руке.
Ночью она не спала. Квартира у неё и правда была большая: три комнаты в сталинском доме, потолки по три метра, муж в своё время получил её от завода. Две комнаты стояли закрытые, там пахло пылью и старыми книгами. В десять вечера опять звонил Костя, внучатый племянник, внук покойной сестры. Говорил долго, ласково и всё сворачивал на то, что одной ей тяжело, что надо бы оформить на кого-то, пока не поздно, а он бы приглядывал.
Утром она надела хорошую кофту и спустилась на третий этаж.
Виталий открыл в майке, сонный, с телефоном в руке. За его спиной Тамара гремела коробками.
— Виталий, у меня к вам предложение, — сказала Анна Павловна. — Только вы сразу не отказывайтесь. Я вам комнату дам. Бесплатно. И зарегистрирую, чтобы для вашего надзора всё по закону было.
Он долго на неё смотрел.
— А вам-то с этого что?
— А мне надо, чтобы родственники испугались.
Виталий хмыкнул, потом засмеялся, потом перестал.
— Вы серьёзно?
— Я с ними третий год серьёзно. Они меня уже похоронили и поделили. Пусть теперь думают, что я на старости лет с ума сошла и уголовника пустила. Может, отстанут.
— А если я вас ночью по голове тюкну?
— Тогда вас посадят обратно, — спокойно сказала Анна Павловна. — А вам туда не хочется. Я же вижу.
Виталий опустил глаза на свои руки.
— Не хочется, — сказал он.
Через три дня они сидели в МФЦ. Анна Павловна держала на коленях папку со свидетельством о собственности, Виталий — справку из инспекции и паспорт. Девушка в окошке посмотрела на одного, потом на другого, потом опять на одного.
— Вы кем ему приходитесь?
— Никем, — сказала Анна Павловна. — Он у меня комнату снимает.
— Временная регистрация, на год, — уточнила девушка уже без всякого интереса и застучала по клавиатуре.
В тот же вечер Виталий переехал. Вещей у него оказалось смешно мало: спортивная сумка, ящик с инструментами и пакет с кастрюлей. Он встал посреди дальней комнаты, где когда-то спал муж Анны Павловны, когда болел, и огляделся.
— Курить я на балкон буду выходить, — сказал он. — Матом при вас постараюсь не ругаться. Но иногда вылетает, вы уж не обижайтесь.
— Я сорок лет в бухгалтерии проработала, — сказала Анна Павловна. — Меня матом не удивишь.
Первым позвонил, конечно, Костя. Анна Павловна в это время стояла под душем, а телефон оставила на кухне. Виталий взял трубку.
— Да.
— А… Это кто? Мне Анну Павловну.
— Анна Павловна моется. Чё хотел?
— А вы кто?
— Я тут живу, — сказал Виталий. — Виталий. Так чё передать?
Костя что-то промямлил и отключился. Через двадцать минут он перезвонил, уже на мобильный, и почти кричал:
— Бабуль, у тебя кто там? Какой Виталий? Ты в своём уме вообще?
— Квартирант, — ответила Анна Павловна, вытирая полотенцем волосы. — Хороший человек. Кран мне на кухне поменял.
— Какой квартирант?! Ты знаешь, что это за люди? Он тебя обчистит! Он тебя… Ты хоть паспорт его видела?
— Видела. Мы его вчера у меня прописали.
Костя замолчал так надолго, что Анна Павловна решила, будто связь оборвалась.
Дочь Людмила позвонила в тот же вечер. Видимо, Костя сразу ей набрал, хотя раньше они друг друга терпеть не могли. Людмила жила в Вологде и звонила матери раз в две недели, по воскресеньям, а в последний год всё больше говорила про сына Сашу, которому скоро поступать, и про то, как дорого в Вологде снимать жильё студентам, и как было бы хорошо, если бы Саша учился здесь и жил у бабушки, а потом и вообще…
— Мама, ты что творишь? — начала она без «здравствуй». — Ты понимаешь, что он теперь имеет право там жить?
— Год имеет, — сказала Анна Павловна. — Временная же.
— А через год что? Продлишь? Ты понимаешь, что они так стариков и обрабатывают? Сначала поселятся, потом дарственную подсунут, а потом тебя найдут…
— Люда, тебе квартира нужна или я?
— Мама!
— Я спросила.
Людмила бросила трубку. Анна Павловна посидела немного, потом пошла на кухню. Виталий жарил картошку с салом, на всю квартиру пахло так, как не пахло уже лет десять.
— Дочка? — спросил он, не оборачиваясь.
— Дочка.
— Приедет?
— Приедет, — сказала Анна Павловна. — Ещё как приедет.
Людмила приехала в субботу вместе с мужем Геной, на машине, рано утром, не предупредив. Виталий в это время был на работе — он работал на шиномонтаже на Окружной, и осенью, когда все переобувались, уходил к восьми, а возвращался к девяти вечера. Так что первые полдня Людмила ходила по квартире, открывала двери, заглядывала в дальнюю комнату, где на стуле висела чужая куртка, а на подоконнике стояла банка с окурками, которую Виталий почему-то занёс с балкона.
— Мама, тут же воняет.
— Проветрю.
— Гена, посмотри, у неё вообще деньги на месте? Мама, где у тебя карточка?
— У меня в сумке.
— Проверь баланс.
Анна Павловна посмотрела на дочь, достала телефон, открыла банковское приложение и молча повернула экран к ней. Людмила взглянула и отвернулась.
Гена, тихий полный мужчина, всё это время сидел на кухне и пил чай. Один раз сказал:
— Люд, ну может, человек правда нормальный.
— Ты помолчи.
Он замолчал.
К обеду Людмила вызвала участкового. Анна Павловна не стала мешать. Пришёл молодой лейтенант, фамилия у него была Сабиров, вежливый, с планшетом. Выслушал Людмилу, потом попросил документы на квартиру и на регистрацию, потом отвёл Анну Павловну в комнату и задал ей несколько вопросов: какое сегодня число, кто президент, сколько ей лет, добровольно ли она пустила этого гражданина.
— Добровольно, — сказала Анна Павловна. — Я сама ему предложила.
— Угрожал вам? Деньги просил?
— Он мне кран поменял и батарею в ванной подкрутил. А денег я ему сама не даю, он на свои ест.
Лейтенант кивнул и вышел к Людмиле.
— Собственник в своём праве, — сказал он. — Гражданин Королёв на учёте, по месту жительства регистрация оформлена, инспекция в курсе. Нарушений нет. Если будут конкретные противоправные действия — обращайтесь.
— То есть вы ждёте, пока он её убьёт?
— Я жду, пока будут основания, — терпеливо ответил Сабиров. — Сейчас их нет.
Когда он ушёл, Людмила заплакала. Плакала она по-настоящему, на кухне, уткнувшись в Генино плечо, и Анне Павловне вдруг стало её жалко. Она подошла, погладила дочь по голове, как в детстве.
— Люда, ну что ты.
— Я же за тебя боюсь, мама, — сказала Людмила сквозь слёзы. — Ты одна. Ты старая. Мы далеко.
— Так переезжайте поближе.
Людмила подняла голову.
— Куда? У Гены там работа. У Саши школа. Ты же знаешь.
— Знаю, — сказала Анна Павловна и убрала руку.
Виталий пришёл в половине десятого, в рабочей куртке, с чёрными от резины руками. Увидел в прихожей чужие ботинки, остановился.
— Здрасьте, — сказал он в сторону кухни.
Людмила вышла на него посмотреть. Анна Павловна видела, как дочь задержала взгляд на его кистях, потом на шее.
— Добрый вечер, — сказала Людмила сухо. — Нам надо поговорить. Наедине.
— Можно, — сказал Виталий. — Только руки помою.
Говорили они на лестничной площадке. Анна Павловна не подслушивала, хотя очень хотелось. Она мыла чашки и третий раз протирала одну и ту же. Гена листал телефон. Минут через десять Людмила вернулась, раскрасневшаяся, и сказала, что они поедут в гостиницу, потому что ночевать в одной квартире с этим человеком она не собирается.
— Завтра заедем, — сказала она в дверях. — Попрощаемся.
Виталий курил на балконе. Анна Павловна вышла к нему и встала рядом, хотя на балконе было холодно.
— Чего она хотела?
Виталий молча достал из внутреннего кармана куртки белый конверт и показал ей. Внутри были пятитысячные.
— Пятьдесят, — сказал он. — Чтоб я до конца месяца съехал и регистрацию снял. Сказала, если не возьму, найдёт, как меня обратно закрыть.
Анна Павловна смотрела на конверт и ничего не говорила.
— Вы не думайте, — сказал Виталий. — Я брать не собирался. Она мне его в карман сунула и ушла. Я за ней бегать по лестнице не стал, соседи бы вылезли.
— И что вы теперь будете делать?
Виталий затушил сигарету о перила.
— А это вы мне скажите. Квартира ваша. Дочь ваша. Я тут вообще-то за комнату работаю.
Анна Павловна взяла у него конверт и долго держала его в руках. Пятьдесят тысяч. Людмила год назад говорила, что на зимнюю резину денег нет, а тут нашла.
— Ничего не будем делать, — сказала она наконец. — Пока.
Утром Людмила с Геной заехали попрощаться. Виталий в воскресенье не работал, сидел на кухне и ел яичницу прямо со сковородки. Людмила старалась на него не смотреть. Анна Павловна налила всем чаю, поставила на стол варенье, а потом достала из кармана халата белый конверт и положила его на клеёнку перед дочерью.
— Виталий вчера сказал, ты ему для меня передала. На лекарства. Спасибо, Люда. Только у меня на лекарства есть, я пенсию не трачу почти. Ты лучше Саше на зимнюю резину.
Людмила покраснела пятнами. Гена посмотрел на конверт, потом на жену, потом снова на конверт. Он, похоже, ничего не знал.
— Люд, это что?
— Ничего, — сказала Людмила. Она взяла конверт, сунула его в сумку и встала. — Гена, поехали. Нам ехать пять часов.
В прихожей она долго не могла застегнуть сапог. Анна Павловна стояла рядом и ждала.
— Ты меня перед ним выставила, — тихо сказала Людмила, не поднимая головы.
— Ты сама себя выставила, — так же тихо ответила Анна Павловна. — Я только конверт отдала.
Людмила выпрямилась, хотела что-то сказать, но не сказала. Ушла, не поцеловав мать. Гена в дверях задержался, неловко пожал Анне Павловне руку и пробормотал: «Вы это… звоните, если что».
После этого стало тихо.
Сначала Анна Павловна этой тишине радовалась. Никто не звонил вечерами, никто не спрашивал, сколько ей осталось и на кого она перепишет. Людмила в первое воскресенье не позвонила, во второе тоже. Костя пропал. Анна Павловна спала до восьми, пила кофе, ходила в поликлинику и в библиотеку, по вечерам смотрела с Виталием сериал про следователей, который он ругал за враньё.
— Так не бывает, — говорил он, тыкая вилкой в экран. — Кто ж так допрашивает. Его бы в первый же день адвокат порвал.
— А как бывает?
— Скучно бывает. Сидишь, ждёшь. Полгода ждёшь, потом ещё полгода.
Про то, за что сидел, он рассказал один раз, сам, без вопросов. Было ему тогда сорок, работал водителем, выпивал. Подрался возле бара с парнем, который приставал к его тогдашней жене. Парень упал неудачно, ударился головой о бордюр, теперь ходит с палкой. Жена через год развелась, пока он сидел.
— Я не говорю, что не виноват, — сказал Виталий. — Виноват. Я ему ещё раза три дал, когда он уже лежал. Это я помню.
Анна Павловна кивнула и больше об этом не спрашивала.
Жили они как соседи в коммуналке, только тише. Виталий оставлял в раковине кастрюлю с присохшими макаронами, Анна Павловна ворчала, он отмывал. Он починил ей дверцу шкафа, которая не закрывалась с девяносто восьмого года, и розетку в коридоре, а она научила его варить нормальный борщ, а не «суп с капустой», как он это называл. Раз в месяц он ездил в инспекцию отмечаться и возвращался мрачный. В десять вечера всегда был дома, даже если очень устал и мог бы остаться у напарника.
На лавочке у подъезда, конечно, говорили. Соседка с первого как-то прямо спросила Анну Павловну, не сожитель ли он ей. Анна Павловна сказала, что сожитель, и пусть соседка подавится своим любопытством. Потом дома рассказала Виталию, и он смеялся так, что пришлось выйти на балкон.
В начале декабря Анна Павловна поймала себя на том, что в воскресенье с утра держит телефон рядом. Людмила не позвонила. Анна Павловна сама набрала ей вечером. Дочь ответила после пятого гудка.
— Да, мама.
— Люда, я просто… как вы там?
— Нормально. Саша сессию сдаёт. Гена работает.
— А ты?
— А я что. Работаю тоже. — Пауза. — Он у тебя ещё живёт?
— Живёт.
— Ну понятно.
Поговорили ещё минуту о погоде и положили трубки. Анна Павловна посидела с телефоном в руке, потом пошла на кухню и долго мыла уже чистую тарелку.
— Чего вы? — спросил Виталий из комнаты.
— Ничего. Кран опять подтекает.
Он пришёл, посмотрел на кран, который не подтекал, посмотрел на неё и ничего не сказал.
Костя объявился через неделю, в четверг днём, когда Виталий был на работе. Позвонил в дверь, стоял на площадке с тортом из ближайшего магазина и улыбался.
— Бабуль, ну ты чего, обиделась на меня? Я ж за тебя переживал просто.
Анна Павловна пустила его. Он сел на кухне, оглядывался, спросил, где «этот», и, узнав, что на работе, сразу расслабился. Чай пил долго, рассказывал про работу, которую опять потерял, про машину, которую пришлось продать, про девушку, которая ушла. Потом, ближе к концу второй чашки, перешёл к делу.
— Бабуль, мне сто восемьдесят тысяч надо. До конца месяца. Там уже коллекторы звонят, маме звонили, мне на работу звонили, вот меня и попросили оттуда. Я верну. Честно. Весной верну.
— Костя, ты в прошлый раз брал тридцать. На полгода. Три года назад.
— Ну бабуль…
— У меня нет ста восьмидесяти.
— У тебя на книжке есть, я знаю. Ты ж не тратишь ничего.
— Это мои похоронные, Костя. И это мои деньги.
Костя поставил чашку. Улыбка у него сползла.
— Ладно, — сказал он. — Я тогда по-другому скажу. Этот твой Виталий меня в прошлую субботу на лестнице прижал. Я к тебе шёл, а он мне сказал, что если я тут ещё появлюсь, он мне голову отвернёт. И толкнул. Я могу заявление написать. У меня и синяк был, я сфотографировал.
— Ты в прошлую субботу здесь не был.
— А кто это докажет? Ты? Ты, бабуль, его защищать будешь, все же знают, что он тебе мозги запудрил. А ему много не надо. Он же под надзором. Одно заявление — и всё, обратно поедет.
Анна Павловна смотрела на Костю и вспоминала, как он в пять лет сидел у неё на этой же кухне и ел блины со сметаной, весь измазанный, и как сестра говорила: «Ну хоть этот у нас будет толковый».
— Сто восемьдесят, бабуль, — сказал Костя мягко. — И я ничего писать не буду. И вообще больше не приду, если не хочешь.
— Уходи, — сказала Анна Павловна.
— Подумай до понедельника, — сказал Костя, вставая. Торт так и остался на столе нераспечатанный.
Вечером она рассказала Виталию. Он выслушал молча, сидя на табуретке в прихожей, так и не сняв рабочих ботинок. Потом встал, ушёл в свою комнату и начал складывать вещи в спортивную сумку.
— Вы что делаете?
— Съезжаю.
— Куда?
— Напарник пустит на раскладушку. Там регистрацию не дадут, но на месяц-два я с инспектором договорюсь как-нибудь. Скажу, что ищу жильё.
— Виталий, он же врёт. Его тут не было.
Виталий застегнул молнию на сумке и сел на кровать.
— Анна Павловна. Он врёт, я знаю, вы знаете. А теперь представьте. Он пишет заявление. Приходит этот ваш Сабиров, или не Сабиров, а кто похуже. Кому они поверят? Внуку с синяком или мне? — Он поднял руки и показал ей пальцы с наколотыми перстнями. — Вот с этим? Мне дело не нужно. Мне вообще ничего не нужно, кроме того, чтоб этот год закончился и меня с надзора сняли. Я лучше на раскладушке.
— А мне что тогда?
— А вам… — Он запнулся. — Вы дайте ему денег, если хотите. Или не давайте. Только меня в это не вписывайте. Я вам за комнату спасибо, правда. Но я туда не поеду. Ни за вашу квартиру, ни за что.
Анна Павловна постояла в дверях, потом ушла на кухню. Торт Кости она выбросила в мусорное ведро прямо в коробке. Потом достала из ящика визитку, которую лейтенант Сабиров оставил тогда на холодильнике под магнитом, и набрала номер. Было без двадцати десять вечера.
— Сабиров, слушаю.
— Это Анна Павловна Ершова, вы у меня в октябре были. Где квартирант под надзором. Мне нужно заявление написать.
— На квартиранта?
— Нет. На внучатого племянника.
Сабиров помолчал.
— Завтра в девять, в опорный пункт сможете подойти?
— Смогу.
Она вернулась к комнате Виталия. Он сидел всё так же на кровати, сумка у ног.
— Завтра в девять пойдём к участковому, — сказала она. — Вместе. Вы скажете, где были в прошлую субботу. У вас на работе камеры есть?
— Есть. И журнал, мы машины записываем.
— Вот и хорошо. А я скажу, что Костя приходил и требовал деньги. Пусть он первым пишет, если ещё захочет.
— Анна Павловна, вы не понимаете…
— Я всё понимаю, — перебила она. — Я понимаю, что если вы сейчас уйдёте, он завтра придёт за деньгами и я их ему дам. А через полгода он придёт ещё. И Люда будет знать, что можно вот так. Я вас не держу. Хотите — уходите. Но к участковому я пойду в любом случае.
Виталий долго молчал. Потом наклонился, расстегнул сумку и вытащил оттуда зубную щётку.
— Мне к восьми на работу, — сказал он. — Отпрошусь до одиннадцати. Шеф орать будет.
В опорном пункте было душно, пахло краской и мокрыми куртками. Сабиров выслушал их по очереди, потом вместе. Записал, что Анна Павловна сообщает о требовании передачи денег под угрозой ложного заявления, и что гражданин Королёв в указанную субботу с восьми до девяти находился на рабочем месте, что могут подтвердить работодатель и записи камер. Сказал, что сам свяжется с Константином.
— Посадите его? — спросила Анна Павловна. Ей вдруг стало страшно. Всё-таки сестрин внук.
— Пока поговорю, — ответил Сабиров. — Посмотрим, что он скажет. Обычно после разговора такие сами пропадают.
На улице Виталий закурил и долго смотрел на дорогу.
— Он вам родня всё-таки, — сказал он.
— Родня, — согласилась Анна Павловна.
— Не жалко?
— Жалко. — Она поправила шарф. — Езжайте на работу, а то шеф правда наорёт.
Костя позвонил в субботу утром. Голос был злой и испуганный одновременно.
— Бабуль, ты что, на меня в ментовку заявила? Ко мне участковый приходил, при маме! Ты понимаешь, что ты сделала? Мама теперь со мной не разговаривает!
— Я заявила, — сказала Анна Павловна. — Ты бы на Виталия заявил, я на тебя заявила. Только я правду написала.
— Да я бы ничего не писал! Я просто так сказал!
— Ну и я просто так, — сказала Анна Павловна и положила трубку.
Больше он не звонил.
Под Новый год Анна Павловна поехала к нотариусу. Виталий проводил её до двери конторы, но внутрь заходить не стал, ждал на улице и курил. Нотариус, немолодая женщина в очках, задала ей те же вопросы, что когда-то Сабиров, и даже ещё больше, а потом долго печатала. Анна Павловна вышла через час с бумагой в сумке и с ощущением, что сделала что-то очень простое, что надо было сделать давно.
— Ну? — спросил Виталий.
— Ну и всё.
— Мне можно спросить, кому?
— Нельзя, — сказала Анна Павловна. — Никому нельзя. Узнают, когда положено.
Он кивнул, как будто так и думал.
В тот же вечер, тридцатого декабря, она позвонила Людмиле. Дочь ответила сразу, словно держала телефон в руке.
— Мама? Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Я завещание написала. Сегодня.
Людмила помолчала.
— И… что там?
— Что там, ты узнаешь потом. А сейчас я хочу сказать, что больше про квартиру мы с тобой не разговариваем. Ни ты, ни Гена, ни Саша. Решено уже. А если ты захочешь приехать просто так, ко мне, — приезжай. Я буду рада.
На том конце долго было тихо. Потом Людмила спросила:
— А он там будет?
— Будет. Он тут живёт до октября. Потом посмотрим.
— Мама, я… — Людмила запнулась. — Я тогда с этим конвертом… Гена мне потом неделю не разговаривал.
— Я знаю, — сказала Анна Павловна. — Я поэтому и отдала при нём.
Людмила вдруг коротко засмеялась сквозь нос, совсем как в детстве, когда её ловили на вранье.
— Ты всегда такая была, — сказала она.
— Какая?
— Такая. — Ещё пауза. — Я на майские подумаю. Саша, может, со мной поедет, он тебя два года не видел.
— Подумай, — сказала Анна Павловна.
Когда она положила трубку, Виталий стоял в дверях кухни с пакетом мандаринов.
— Вот, — сказал он и поставил пакет на стол. — И это ещё.
Он положил рядом три тысячи рублей.
— Это что?
— За свет и за воду. За декабрь. Я посчитал, сколько примерно на меня выходит.
— Виталий, мы же договаривались, бесплатно.
— Договаривались, когда вы меня для пугала брали, — сказал он. — Пугать больше некого. А жить я тут живу.
Анна Павловна посмотрела на деньги, потом на него. Потом взяла, разгладила и убрала в ящик стола, где лежали квитанции.
— Тогда с января ещё за газ, — сказала она. — И кастрюлю за собой мойте сразу.
