В первый день отпуска я пришла в банк переоформить вклад, а у входа меня уже поджидала свекровь, требуя отдать все деньги на эко-поселение для её сына.
Она стояла на гранитном крыльце отделения, вцепившись в ремешок лакированной сумки. Ветер с проспекта трепал её драповое пальто, но Елизавета Викторовна даже не щурилась.
— Я всё знаю, Даша, — процедила она мне в лицо, сделав шаг вперед и больно схватив меня за запястье. — До последней копейки знаю. — Отпустите руку, Елизавета Викторовна, — ответила я как можно спокойнее. — Здесь люди кругом.
— Пусть смотрят! Пусть весь город видит, какая ты бессовестная! Мимо по тротуару спешили прохожие, пряча носы в шарфы от сырого октябрьского ветра. Свекровь сунула мне под нос мятый бумажный лист:
— Думала, я не замечу, как ты в планшете пальцами водишь? Это была распечатка из приложения. Суммарный доход самозанятой за последние девять месяцев: один миллион восемьсот тысяч рублей. И уплаченный налог на профессиональный доход — четыре процента, до копейки.
— Вы копались в моих вещах, пока я была на обжиге? — В вещах? Я в доме сына порядок наводила! А нашла вот это воровство! — свекровь трясла распечаткой перед моим носом. — Ты прячешь миллионы, пока Рома перебивается копейками! — Рома не работает четырнадцать месяцев, — тихо напомнила я. — И на биржу даже резюме не отправил. — Потому что он ищет своё призвание! А ты на своих глиняных плошках наживаешься и в кубышку складываешь!
— Деньги на вкладе — это мои сбережения на аренду нового цеха, — ответила я, глядя ей в переносицу. — Отойдите от дверей. — Никуда ты не пойдешь, пока не переведешь всё Ромочке! Ему земля нужна в поселении, он должен стать хозяином!
Все последние четыре года моя жизнь пахла сырой глиной, мокрой ветошью и жженой пылью муфельной печи. Я вставала в шесть утра и шла в холодный подвал на задворках заводского района. Круг крутился по десять часов в сутки. От постоянной работы с тяжелым шамотом суставы к вечеру ныли так, что я с трудом удерживала ложку. — Опять грязь развела, — морщился Рома, когда я возвращалась около полуночи.
Он сидел на кухне перед ноутбуком, листая паблики про жизнь на земле и альтернативную энергетику. На столе стояла пустая тарелка из-под полуфабрикатов, купленных на мою карту. — Ты занимаешься ерундой, Даша, — вздыхал муж. — Лепишь горшки для городских бездельников, пока мир катится в пропасть. Я помнила, каким он был в первый год после знакомства: уверенным инженером-проектировщиком с горящими глазами. Но потом его бюро обанкротилось, начались сокращения, и Рома сломался. Он замкнулся дома, заговорил о бессмысленности работы «на дядю» и переложил все расходы на меня: коммуналку за хрущевку, продукты, ремонт стиральной машины.
Я сама совершила эту ошибку — жалела его, боялась задеть мужскую гордость и скрывала, сколько на самом деле стоит авторская посуда. Говорила, что беру рублей пятьсот за блюдо, едва окупая материалы, а сама получала по три тысячи через маркетплейс и прятала остаток на накопительный счет. Мне было проще откупиться и промолчать, чем выслушивать бесконечные упреки. И вот теперь эта стена рушилась.
— Даша, ты слышишь меня или оглохла от своей глины? — свекровь дернула меня за рукав. — Ромочке тридцать четыре года, у него депрессия, а ты жируешь!
— У него не депрессия, а лень, — ответила я прямо. — Земля в поселении стоит полтора миллиона, а еще миллион нужен на сруб. — Два миллиона триста пятьдесят тысяч! — выпалила Елизавета Викторовна точную цифру. — Ровно столько у тебя на вкладе лежит под шестнадцать процентов! Муж без куска хлеба сидит, а у неё процент капает!
Я похолодела. Про шестнадцать процентов и точную сумму знали только я и оператор. Значит, она нашла мой закрытый блокнот в бельевом шкафу под коробками с глазурью. — Вы рылись в моих документах.
— Имею право! Всё, что заработано в браке, принадлежит семье! Статья тридцать четыре Семейного кодекса! Ты по закону обязана делить всё пополам, но отдашь всё, потому что ты виновата в том, что Рома потерял веру в себя!
— Я ни копейки не отдам на секту из интернета. — Ах ты гадина! — свекровь выхватила кнопочный телефон. — Сейчас звоню твоей матери в область! У Любови Андреевны давление под двести подскочит, когда узнает, как дочь родного мужа голодом морит и миллионы прячет!
Моей маме было шестьдесят восемь лет, она жила под Торжком на крошечную пенсию, пила таблетки от гипертонии, и любое волнение оборачивалось неотложкой. Свекровь била точно в цель. — Не смейте звонить маме, — глухо сказала я. — А ты останови меня! Снимай деньги! Сейчас же идем внутрь и переводим на счет Романа по СБП!
— Женщина, вам не стыдно устраивать базар на крыльце банка? — раздался за нашими спинами спокойный, тяжелый голос. Рядом стоял мужчина лет пятидесяти в темно-сером драповом плаще, с кожаным портфелем.
Его лицо выражало крайнюю брезгливость...
— Вы мне вход перегородили, — добавил он, глядя не на нас, а на дверь. — Обе.
— А вы не лезьте в чужую семью! — свекровь мгновенно развернулась к нему. — Идите куда шли!
— Я и иду. В банк.
Он обошёл её боком, как обходят лужу, и потянул на себя тяжёлую стеклянную дверь. Я шагнула следом, пока Елизавета Викторовна набирала воздуха для ответа. Запястье горело, на коже остались красные полосы от её ногтей.
Внутри было душно и людно. Седьмое число, пенсионный день. На диванчиках вдоль стены сидели старики с талонами, у банкомата кто-то громко доказывал в телефон, что карту ему никто не блокировал, в коляске хныкал ребёнок. Потом я от нечего делать пересчитала, вышло тридцать пять человек. Табло пищало и меняло номера.
Я нажала в терминале «Вклады и счета» и получила талон А-047. На табло горело А-031.
Сзади хлопнула дверь.
— Снимай вклад, змея! — завизжала Елизавета Викторовна на весь зал.
Тридцать пять голов повернулись к нам разом. Старушка у окна прижала к груди пакет с документами. Мужчина в сером плаще, который уже стоял у стойки администратора, на секунду прикрыл глаза, будто у него разболелся зуб.
— Женщина, потише, пожалуйста, — подошёл охранник, молодой парень с рацией на плече.
— Не буду я потише! Она у моего сына два с половиной миллиона прячет!
— Два триста пятьдесят, — машинально поправила я и тут же пожалела: старушка с пакетом посмотрела на меня с откровенным интересом.
Я села на свободный стул у стены и положила талон на колено. Руки не дрожали, но я никак не могла сообразить, куда деть сумку: на колени, на пол, на соседний стул. Свекровь отошла к окну и, тыча толстым пальцем в кнопки, кому-то звонила. По губам я разобрала: «Ромочка».
Значит, следом будет мама. Елизавета Викторовна никогда не грозила впустую.
Я достала телефон и набрала маму первой.
— Дашуль? — голос был сонный. — Ты чего среди дня?
— Мам, ты сидишь?
— Лежу. Что случилось? С Ромой что?
— Ничего страшного. Мам, тебе сейчас, может быть, позвонит Елизавета Викторовна. Я хочу, чтобы ты сначала от меня всё услышала.
И я рассказала. Быстро, тихо, отвернувшись к стене, где висел плакат про ипотеку для молодых семей. Рома не работает больше года. За квартиру, продукты и стиральную машину плачу я. Зарабатываю я намного больше, чем говорила, и ей, и ему. У меня накоплено два миллиона триста пятьдесят тысяч. Свекровь хочет, чтобы я отдала всё на участок в эко-поселении.
Мама долго молчала. Я слышала, как у неё в комнате бормочет телевизор.
— Таблетку пила? — спросила я.
— Утром пила. Подожди. — Она опять помолчала. — Это ты на горшках столько?
— На посуде, мам.
— А я тебе сало посылала. Думала, голодаешь там в своём подвале.
Я засмеялась. Громко, не к месту, и охранник опять на меня покосился.
— Отдавать будешь? — спросила мама.
— Не знаю. Всё не отдам.
— Ну вот и не отдавай. А она пусть звонит. Я тридцать лет завучем отработала, меня родительским собранием не запугаешь.
— Мам, ничего ей не говори. Просто трубку положи.
— Разберусь, — сказала мама тем тоном, которым когда-то разговаривала с восьмиклассниками, курившими за котельной, и отключилась.
На табло загорелось А-036.
Рома вошёл через пятнадцать минут. Я как раз смотрела на часы над третьим окном. Он был в старой куртке и джинсах с вытянутыми коленями, но гладко выбритый. Это я отметила сразу. Последние месяцы он брился раз в неделю, когда мать собиралась в гости. В руке у него была прозрачная папка-уголок.
К матери он не подошёл. Сел на соседний стул и протянул папку мне.
— Мама позвонила. Я всё равно собирался сегодня.
В папке лежали два листа. Первый был распечатанным из интернета соглашением о разделе общего имущества супругов, где в графе «предмет» стояло: «денежные средства на вкладе в ПАО… в размере 2 350 000 рублей, открытом на имя Самойловой Д. С. в период брака». Ниже, Роминым мелким чертёжным почерком: «Самойлову Р. А. — 1 175 000 руб.». Вторым листом был скриншот записи: нотариус Гусева, улица Садовая, сегодня, 16:00.
— Это черновик, — сказал Рома. — Нотариус свой составит, иначе недействительно. Я узнавал.
— Ты когда записался?
— В четверг.
Значит, блокнот свекровь нашла ещё на прошлой неделе, когда я двое суток почти не вылезала из подвала из-за большого заказа для ресторана. И почти неделю Рома ходил по квартире, ел мои макароны, спрашивал, купить ли хлеба, и молчал.
— Какая половина?! — Елизавета Викторовна уже стояла над нами. — Рома, какая половина? Всё! Она тебя довела, она обязана!
— Мам, иди домой.
— Ромочка, я же для тебя…
— Иди домой, я сказал. Ты мне уже помогла.
Сказал он это негромко. Свекровь открыла рот, закрыла, потом прошла в угол к стенду с буклетами и встала там спиной к нам. Домой она, конечно, не ушла. Мужчина в сером плаще, уже сидевший у первого окна, обернулся, посмотрел на неё и снова уткнулся в свои бумаги.
— Пятьсот рублей за блюдо, Даш, — сказал Рома, не глядя на меня.
— Ты бы всё равно сказал, что это ерунда.
— Сказал бы. — Он кивнул. — Да. Я и говорил.
Мы помолчали. Ребёнок в коляске наконец уснул.
— Я у тебя на станки бритвенные стеснялся просить, — сказал он. — Покупал самые дешёвые, по три штуки в пачке. А ты в это время по три тысячи за тарелку.
— Я четырнадцать месяцев за тебя всё оплачивала.
— Знаю. Это семейные расходы. Их никто не делит, я и про это читал. — Он потёр бритую щёку. — Я тебе спасибо не скажу, Даш. Тебе от этого легче не станет, а я буду себя дураком чувствовать.
— А земля? Полтора миллиона, и ещё миллион на сруб.
— Земля стоит миллион двести, это мама округляет. А сруб мне не нужен, я каркасник сам поставлю. Я его полгода считаю. — Он посмотрел на меня впервые за весь разговор. — Это не секта. Там двенадцать семей, общая скважина и линия электричества. Я туда два раза ездил, пока ты на обжиге была.
Этого я тоже не знала.
— Ты предлагаешь развестись?
— Я тебе ничего не предлагаю. Я прошу своё.
Табло пискнуло: «А-047, окно 5».
Операционистка была совсем молоденькая, с аккуратным пучком и бейджем «Карина». Она открыла мой вклад и улыбнулась.
— Срок у вас сегодня заканчивается. Продлеваем? Правда, ставка сейчас ниже, тринадцать с половиной.
Я посмотрела через стекло в зал. Рома сидел на моём стуле, держал на коленях папку и разглядывал собственные ботинки. Свекровь в углу листала буклет про страхование жизни, держа его вверх ногами.
— Не продлеваем, — сказала я. — Можно разделить? Половину на новый вклад, а половину на накопительный счёт, чтобы снять можно было в любой день.
— Конечно. Делить будете?
Она спрашивала про сумму, но я всё равно ответила:
— Да. Делить.
Две подписи на планшете, код из смс. Миллион сто семьдесят пять тысяч ушли на вклад на год под тринадцать с половиной, ещё миллион сто семьдесят пять легли на накопительный счёт. Карина распечатала мне договор и пожелала хорошего дня. В её голосе было столько сочувствия, что я поняла: «змею» в пятом окне тоже слышали.
Я вернулась к Роме и встала перед ним.
— В четыре приду. Но в соглашение впишешь печь, круг, полки и всё, что в подвале. Это моё.
— Печь сто восемьдесят стоила.
— Сто шестьдесят. И я её покупала на свои.
— На общие, — спокойно сказал он и почти сразу добавил: — Ладно. Впишем.
Свекровь догнала нас уже на крыльце. Ветер стих, но с неба сыпалась мелкая морось. Елизавета Викторовна взяла сына под руку, хотела что-то сказать, передумала и только поправила ему воротник куртки. Мне она не сказала ничего. Я спустилась по гранитным ступенькам первой.
Домой идти не хотелось, но в двенадцать мне надо было забрать свидетельство о браке. Нотариусу требовался оригинал, а лежал он в той же папке с документами, что и мой блокнот. Блокнота в шкафу не оказалось. Коробки с глазурью стояли не так, как я их ставила: белая матовая сверху, хотя всегда была снизу, потому что она самая тяжёлая. Я переставила их как было, взяла свидетельство и немного посидела на краю кровати, держа его в руках.
Квартира была Ромина, от бабушки. Двухкомнатная хрущёвка на пятом этаже, балкон с ржавыми перилами, газовая колонка, которую я год назад чинила сама по видео с Ютуба, потому что Рома в тот день «был не в ресурсе». Квартира в раздел не входила. Это я знала и без нотариуса.
Рома вернулся в начале второго, один. Разделся, вымыл руки и, не говоря ни слова, начал чистить картошку. Я сидела в комнате и слушала, как он гремит сковородкой. Последний раз он готовил, кажется, на мой день рождения позапрошлой весной.
— Есть будешь? — крикнул он из кухни.
Я пришла. Картошка была пересолена и с одного бока подгорела. Рядом лежали солёные огурцы из маминой банки. Рома развернул ко мне ноутбук.
На экране был дом шесть на восемь в разрезе: каркас, утеплитель, пароизоляция, всё подписано и посчитано. Внизу шла таблица на сорок с лишним строк, от свай до саморезов. Итог: девятьсот двенадцать тысяч, если строить своими руками и за один сезон.
— Ты это полгода считал?
— С апреля.
— А мне почему не показал?
Он подцепил вилкой огурец.
— Ты бы сказала, что это ерунда. — Помолчал. — Ну, ты бы не сказала. Ты бы промолчала и пошла в подвал. Это ещё хуже.
Я ела пересоленную картошку. В апреле я как раз получила первый заказ от ресторана и три ночи подряд не спала, обжигая пробную партию. Вернувшись домой, я видела только спину Ромы за ноутбуком и злилась на него за эту спину.
— Ты со мной поедешь? — спросил он вдруг, глядя в тарелку.
— Куда? В поле?
— В дом. Там и цех можно поставить. Глина, кстати, есть, я спрашивал, суглинок прямо на участке…
— Рома, мне нужны заказы. Пункт выдачи маркетплейса, курьеры, ресторан этот. И печь на двадцать киловатт.
— Там двенадцать на участок, — сказал он и сам себе кивнул. — Ну да.
— Нет, — сказала я.
— Я так и думал.
Он доел, вымыл свою тарелку, потом мою, вытер обе и убрал в шкаф. Раньше посуда после него копилась в раковине по три дня.
Контора нотариуса Гусевой занимала первый этаж жилого дома на Садовой. Пахло там ксерокопиями и мокрыми зонтами. Елизавета Викторовна уже сидела в коридоре на банкетке, прямая, в том же драповом пальто. Рома пришёл со мной, и, увидев нас вдвоём, она будто растерялась.
— Я просто посижу, — сказала она в стену напротив.
Нотариус, сухая женщина лет шестидесяти в очках на цепочке, внимательно прочитала Ромин черновик и отложила его в сторону.
— Свой текст составлю. Вклад, оборудование… Оборудование перечислите поштучно, с примерной стоимостью.
Мы перечисляли. Печь муфельная, гончарный круг, второй круг, старый, купленный с рук, стеллажи металлические, четыре штуки, вытяжка, весы, компрессор для распыления глазури. Рома помнил цены лучше меня. Когда я замялась на компрессоре, он подсказал: «Двадцать восемь, ты его в декабре брала, ещё ругалась на доставку». Нотариус подняла на него глаза поверх очков и ничего не сказала.
Потом она медленно, вслух читала соглашение. Денежные средства в размере одного миллиона ста семидесяти пяти тысяч рублей переходят в собственность супруга и перечисляются на его счёт в течение трёх банковских дней. Оборудование мастерской переходит в единоличную собственность супруги. Стороны претензий друг к другу не имеют. Сорок минут ушло на чтение и вопросы, понимаем ли мы последствия. Я сказала «понимаю». Рома сказал «да».
За всё взяли девятнадцать тысяч триста. Платили пополам. Своей половины у Ромы не было, и он перевёл её с маминой карты, выйдя в коридор. Я видела в приоткрытую дверь, как Елизавета Викторовна достаёт из лакированной сумки телефон и, щурясь, вбивает код.
Когда я вышла, Рома задержался у нотариуса, чтобы что-то уточнить, и мы со свекровью остались вдвоём в коридоре. Она смотрела на меня, а я застёгивала куртку и никак не попадала молнией в замок.
— Ты думаешь, я не вижу, что он лежит, — сказала она без визга, ровно. — Я вижу. Мне шестьдесят семь лет. Я не знаю, сколько ещё смогу его оттуда поднимать.
— Он сегодня картошку пожарил.
Она не поняла, что я имею в виду, и пропустила мимо ушей.
— Я дачу продаю. В Кузьминках. Ему на дом.
— Вы же её сорок лет…
— А на что она мне. Я уже грядку вскопать не могу. — Она застегнула сумку. — Матери твоей я звонила.
Я замерла с недостёгнутой молнией.
— И что?
Елизавета Викторовна поджала губы.
— Неважно, что она сказала. Здоровая у тебя мать. Не то что ты мне рассказывала.
Вечером я позвонила хозяину нового цеха, Артуру Гариковичу. Он сдавал бывшие мастерские электромеханического завода на Заводской. Мы с ним месяц торговались за помещение в сто двадцать метров: два зала, отдельная сушилка, трёхфазное электричество, девяносто тысяч в месяц и залог за два месяца. В этом зале я собиралась поставить вторую печь и взять помощницу Лену из колледжа, которая ещё весной просилась ко мне за любые деньги.
— Артур Гарикович, а тот, маленький, на шестьдесят метров, ещё свободен?
— Свободен. Вы ж его не хотели. Окон нет, сушилку вам негде…
— Хочу.
Он помолчал в трубку и наконец сказал:
— Сорок пять. Залог один месяц. Только смотрите, жить там нельзя, нежилое помещение, у меня пожарные каждые полгода.
— Я не жить. Я работать.
Лене я в тот вечер написала три сообщения и все три стёрла. Отправила четвёртое: «Лена, давай вернёмся к разговору в феврале, сейчас не получится». Она ответила грустным смайликом, а минут через десять прислала: «Ок, я подожду». От этого стало ещё хуже.
Снять студию оказалось проще, чем я думала. Через агентство нашлась однушка в десяти минутах ходьбы от Заводской, на втором этаже сталинки, с газовой плитой и пианино, которое хозяйка просила не трогать, потому что его всё равно невозможно вынести. Тридцать две тысячи плюс коммуналка. Сидя в Роминой кухне, я посчитала в приложении банка: шестьдесят метров цеха, однушка, глина, материалы, налог. Выходило, что если заказы останутся на нынешнем уровне, я снова начну откладывать месяца через три. А если ресторан не продлит контракт, то через полгода.
Рома в это время сидел в комнате и созванивался с кем-то из поселения. Я слышала обрывки: «до ноября успеть сваи», «нет, бетон не повезут, там дорога», «я вам скину расчёт». Голос был деловой, почти тот, который я помнила по первому году.
Утром, в четверг, я открыла приложение и перевела Роме миллион сто семьдесят пять тысяч с накопительного счёта. Пришлось звонить в банк: на такую сумму сработал лимит, и девушка на линии минут пять задавала мне вопросы. Не принуждают ли меня к переводу. Знаю ли я получателя. Не звонили ли мне «из службы безопасности».
— Это мой муж, — сказала я. — Это по нотариальному соглашению.
— Хорошо. Понимаю. Подтвердите кодом из смс.
Я подтвердила. У Ромы в комнате тренькнул телефон. Он не вышел, и я этому обрадовалась.
Потом я открыла Госуслуги и долго смотрела на раздел «Расторжение брака». Если детей нет и оба согласны, всё делается через ЗАГС. Заявление заполняет один, второй подтверждает в своём личном кабинете, и через месяц приходишь за свидетельством.
Рома вышел на кухню за водой.
— Пришло, — сказал он. — Спасибо. Ну, то есть… пришло.
— Я заявление в ЗАГС подаю, — сказала я. — Тебе надо будет у себя подтвердить.
Он налил воды, выпил стакан до дна, поставил его в раковину, потом передумал, вымыл и поставил на сушилку.
— Давай весной, — сказал он. — Когда я уеду. Мама сейчас дачу продаёт, у неё и так…
— Нет. Сейчас.
Он посмотрел на меня, и я впервые за много месяцев не отвела глаза и не стала искать, что сказать мягче.
— Ладно, — сказал он. — Подтвержу.
Заявление я отправила в одиннадцать сорок. Рома подтвердил в два: я видела, как сменился статус. Дату регистрации назначили на седьмое ноября, ровно через месяц после банка. Я подумала, что Елизавета Викторовна наверняка тоже это заметит, и решила, что это уже не моё дело.
Переезжала я в субботу. Вещей оказалось меньше, чем я ожидала: два чемодана одежды, три коробки с книгами и посудой, шесть коробок с глазурью из бельевого шкафа и пакет с маминым салом из морозилки, который Рома заботливо замотал в газету, чтобы не потекло. Машину я вызвала грузовую, маленькую, с одним грузчиком. Рома сказал, что грузчик не нужен, и снёс всё сам с пятого этажа, а белую матовую глазурь, самую тяжёлую, взял последней, двумя руками.
Внизу, у подъезда, он отряхнул ладони о джинсы.
— Ключи оставь себе, — сказал он. — Я в апреле уеду, а тут цветы. Ну и вообще.
Цветы на подоконнике были мои: два фикуса и алоэ, которое мама отдала мне, когда я поступала в училище. Я подумала, что заберу их в следующий раз, а в следующий раз мне понадобятся ключи. Потом сняла с кольца два ключа, от квартиры и от домофона, и отдала ему.
— Фикусы я на неделе заберу. Позвоню.
— Позвони, — сказал он.
Водитель уже сидел в кабине с работающим двигателем и смотрел на нас в боковое зеркало. Я забралась на пассажирское сиденье. Рома отступил на тротуар и сунул руки в карманы куртки.
— Куда едем? — спросил водитель. — В приложении две точки. Сначала квартира или сначала Заводская?
— Сначала Заводская, — сказала я. — Глазурь в цех.
Мы выехали со двора. Телефон в кармане завибрировал: мама.
— Ну что, переехала?
— Еду.
— Сало там не потекло?
— Не потекло, мам. Рома его в газету замотал.
Мама помолчала.
— Ишь ты, — сказала она наконец. — Ладно. Я тебе ещё пришлю.
