— Убери кроватку на лоджию, — сказала Вера Михайловна так буднично, будто просила переставить вазу. — Моей дочери нужна отдельная комната.
Анна застыла в дверях будущей детской, придерживая ладонью поясницу. За спиной свекрови четырнадцатилетний Кирилл уже раскладывал на пеленальном комоде зарядки, наушники и банки с газировкой.
— На лоджии холодно, — ответила Анна. — И кроватка туда не пройдет.
— Значит, разбери. Младенец первое время все равно спит с матерью. А подростку необходимо личное пространство, у него психика формируется.
Анна посмотрела на мужа. Павел стоял у окна и с необыкновенным вниманием изучал двор.
Три дня назад его сестра Марина появилась у них с двумя чемоданами и сыном. Плакала, рассказывала, что хозяин съемной квартиры внезапно велел освободить жилье. Павел сказал, что родных в беде не бросают. Анна согласилась: три дня можно пережить даже в двухкомнатной квартире, где одну комнату они полгода готовили для ребенка.
Только на четвертый день Марина не стала искать новое жилье. На седьмой заказала зеркало с подсветкой. На десятый попросила освободить шкаф. Потом объяснила, что риелторы «совсем обнаглели», а хорошие варианты появляются редко. Вера Михайловна начала приезжать каждое утро: привозила дочери сырники, переставляла вещи и напоминала Анне, что беременность — не болезнь.
Теперь она распоряжалась детской.
— Паша, ты тоже считаешь, что кроватку надо вынести? Он наконец обернулся.
— Ань, давай не будем из-за мебели устраивать скандал. Малыш действительно сначала будет с нами. Маринке сейчас некуда идти. Это «Маринке» резануло сильнее, чем приказ свекрови. Анна молча ушла в спальню. В шкафу лежали крошечные распашонки, которые она гладила по вечерам, чтобы успокоиться. Над комодом висел ночник в виде луны. Павел сам крепил полку и смеялся, что их сын еще не родился, а вещей у него уже больше, чем у отца.
На следующий день, вернувшись из консультации, Анна обнаружила кроватку сложенной у стены. Матрас стоял на лоджии, прижатый коробками. В детской появился раскладной диван, а над ним Кирилл повесил плакат.
— Бабушка помогла, — сообщил он, не отрываясь от телефона. — Мама сказала, вы не против. Анна не стала спорить с мальчиком. Он был не виноват, что взрослые научили его принимать чужое как должное. Вечером она спросила Павла, сколько еще продлится «три дня». — Неделю, может, две. Я разговаривал с Мариной. — О чем? — О том, что надо искать квартиру. — И что она ответила? Павел потер переносицу.
— Что ищет. Он лгал неумело: слишком быстро отвел глаза. Анна заметила это, но спорить не стала. Прошел месяц. Марина по утрам долго красилась перед новым зеркалом, днем уезжала «по делам», вечером заказывала еду. Однажды курьер принес ей коробку с дорогими туфлями. На вопрос Анны она рассмеялась: — Это по акции. Нельзя же ходить босиком из-за временных трудностей.
В ту субботу Павел повез мать в поликлинику. Анна спустилась во двор: в его машине осталась обменная карта. Дверь была открыта — муж никогда не запирал автомобиль во дворе. Карту Анна нашла в бардачке. Вместе с ней на коврик выпала прозрачная папка. Она уже хотела убрать ее обратно, но увидела знакомое имя: Марина Сергеевна Лаврова. Это был договор управления недвижимостью.
Адрес студии Анна знала. Марина купила ее три года назад после продажи бабушкиного дома. Всем родственникам тогда показывали фотографии: светлая кухня, большое окно, новый ремонт. Согласно договору, квартира не была продана и не пустовала. Агентство сдавало ее посуточно. Следом лежал отчет о бронированиях: почти весь месяц был занят, а стоимость одной ночи равнялась половине того, что Анна тратила на продукты за неделю. Внизу стояла подпись Павла. Он выступал доверенным лицом собственника.
Анна перечитала документ несколько раз.
Потом сфотографировала каждую страницу и вернулась домой...
В прихожей пахло лаком для ногтей. Марина сидела в детской перед зеркалом с подсветкой и дула на растопыренные пальцы. Кирилл лежал на раскладном диване в наушниках, задрав ноги на подлокотник.
— Ань, у тебя ватные диски есть? — крикнула Марина, не оборачиваясь. — Мои кончились.
Анна принесла упаковку из ванной, положила её на край комода, рядом с банками газировки, и вышла. Обменную карту она убрала в сумку к направлениям на анализы. Телефон положила на кухонный подоконник экраном вниз.
Потом она мыла посуду. Тарелок было немного, но каждую она мыла долго: по ободку, по дну, снова по ободку. Из детской доносился смех. Марина с кем-то говорила по видеосвязи и рассказывала, что живёт у брата «как в общаге, но куда деваться». Кирилл вышел за водой и сообщил в пространство, что в понедельник опять вставать в двадцать минут седьмого, потому что до школы с пересадкой больше часа. Ему никто не ответил.
Павел вернулся к шести вместе с матерью. Вера Михайловна поставила на плиту кастрюлю с голубцами и сразу пошла в детскую проверить, не дует ли Кириллу из окна. За ужином она рассказывала про очередь к кардиологу, про врача, который «смотрит в компьютер, а не на человека», и про то, что Марине надо бы показаться эндокринологу, потому что у неё от нервов холодные руки.
— Какие уж тут нервы, — вздохнула Марина. — Сегодня опять смотрела однушку. Хозяйка хочет залог за два месяца и чтобы без детей.
— Без детей, — повторила Вера Михайловна. — Как будто ребёнок — это собака.
Анна положила себе голубец, разрезала его пополам и больше к нему не притронулась. Павел посмотрел на её тарелку, но ничего не спросил.
Фотографии она показала ему, когда он уже лёг. Ничего не сказала, просто протянула телефон. Павел пролистал первую страницу, вторую, а на отчёте о бронированиях остановился и смотрел так долго, будто там был очень мелкий шрифт.
— Ты в машине рылась?
— Я искала обменную карту. Ты сунул её в бардачок, когда вёз меня из консультации.
Он сел и положил телефон на одеяло экраном вниз.
— Ань, это не то, что ты думаешь.
— А что я думаю?
Павел помолчал.
— Студию сдают с прошлой осени. Ей тогда не хватало на аренду нормальной квартиры возле Кирюхиной школы, а в студии двадцать два метра, вдвоём там не развернёшься. Вот и решили: студию посуточно, а на эти деньги снимать двушку. Агентство всё делает само, ей только деньги приходят.
— А ты тут при чём?
— Она попросила. У неё то работа, то Кирилл, а мне от офиса до агентства пять минут. Я подписываю бумаги, забираю отчёты. В конце месяца надо продлевать договор, поэтому папка и лежала в машине.
— А к нам она зачем приехала, если у неё есть квартира?
— Хозяин правда попросил съехать. Честно, Ань, он продаёт. А в студии брони до конца месяца, если их снять, будет неустойка.
— Месяц прошёл.
— Ну… и следующий тоже уже забронирован.
Анна ждала. Павел потёр переносицу.
— Весной она хочет продать студию и взять двушку в ипотеку. На первый взнос не хватает. Если сдавать посуточно и не платить за аренду, к марту как раз наберётся.
— К марту, — сказала Анна. — А мне ты говорил: неделя, может, две.
— Я думал, ты не согласишься.
— Правильно думал.
— Ань, ну пойми, она одна с ребёнком. Игорь платит алименты с минималки, в прошлом году её сократили, сейчас она делает карточки для маркетплейса, это копейки. А тут шанс нормально встать на ноги.
— Туфли по акции, — сказала Анна.
Павел не ответил. Потом добавил тише:
— Только маме не говори. Марина сказала ей, что там жильцы по договору до весны. Мама расстроится, что… ну, что ей не сказали.
— То есть врёт она всем, а неудобно должно быть мне.
— Никто не врёт. Она просто не хотела объяснять.
Он лёг, отвернулся к стене, потом снова повернулся к ней.
— Давай я с ней поговорю. Нормально, спокойно, без вот этого всего.
— Ты с ней уже месяц разговариваешь.
Через двадцать минут он спал. Анна лежала на боку, на спине последние недели было тяжело, и в темноте листала сайт бронирования. Студию она нашла быстро: светлая кухня, большое окно и то самое горчичное кресло, которое Марина три года назад показывала всем на фотографиях. «Уютная студия для двоих. Бесконтактное заселение». Рейтинг 4,9. Ближайшее свободное окно начиналось со следующей среды, десять ночей подряд, а дальше календарь снова был закрашен.
Утром она посчитала. Четыре тысячи сто за ночь, десять ночей, всего сорок одна тысяча. Деньги были её. Декретные пришли в сентябре одной суммой, и Анна собиралась, как раньше с зарплатой, перевести половину на общий счёт, а остальное отложить на коляску и на первые месяцы. Пока что не перевела, руки не дошли.
Она дважды закрывала приложение. На третий раз ввела данные карты и нажала «Оплатить». Пришло письмо: «Ваше бронирование подтверждено. Хозяин будет рад вас видеть».
Вера Михайловна приехала в девять, хотя было воскресенье. Привезла сырники в контейнере, завёрнутом в полотенце, чтобы не остыли. Марина вышла в халате, Павел у кофемашины ждал, пока наберётся чашка.
— Марина, — сказала Анна, когда свекровь разложила сырники по тарелкам. — Я тебе нашла квартиру.
Марина подняла брови.
— Да? Где?
— Хорошая студия. Светлая кухня, большое окно. Заселение бесконтактное. Со среды на десять ночей, я уже оплатила. — Анна положила телефон на стол. — Дальше там, правда, всё занято. Но ты, наверное, договоришься с хозяйкой.
Марина посмотрела на экран. Потом взяла телефон, увеличила фотографию кухни и положила обратно.
— Паша, — сказала она, не глядя на брата.
— Я не показывал. Она сама.
— Что сама? — Вера Михайловна надела очки, висевшие у неё на цепочке. — Это что, Маринкина квартира? Там же жильцы. Семья с котом, ты же говорила, договор до весны.
— Мам, ну какая разница. — Марина отодвинула тарелку. — Сдаётся и сдаётся. Посуточно выгоднее. Я не обязана каждому отчитываться.
— Посуточно, — сказала Вера Михайловна, и непонятно было, спрашивает она или просто повторяет.
— А ты, — Марина повернулась к Анне, — по моим документам лазила? Это вообще-то называется…
— Это лежало в машине моего мужа. Вместе с моей обменной картой.
— Девочки, — сказала Вера Михайловна. Сняла очки, подумала. — Аня, ну ты тоже. Сдаёт человек квартиру, копит. Что тут такого? Радовалась бы, что золовка не на шее сидит, а о будущем думает.
Анна хотела спросить, на чьей шее золовка сидит сейчас, но промолчала. Ей вдруг стало смешно: свекровь за полминуты переварила новость и уже знала, на чьей стороне правда.
— Я и радуюсь, — сказала она. — Поэтому и оплатила.
В дверях стоял Кирилл в трусах и футболке, с телефоном в руке. Видимо, пришёл за сырниками и теперь не знал, войти или уйти.
— Кирюш, иди оденься, — сказала Марина ровным голосом. Встала, задвинула стул и вышла. Дверью детской она хлопнула так, что в коридоре качнулся календарь на гвоздике.
Вера Михайловна доела сырник, вымыла за собой тарелку, хотя её никто не просил, и уехала раньше обычного. Павел до вечера перебирал коробки на лоджии. Матрас от кроватки он переставил к стене, где не дуло, а потом зачем-то поставил обратно.
В понедельник Анна сидела в коридоре консультации в очереди на КТГ, когда пришли эсэмэска и письмо: «Бронирование отменено владельцем. Средства вернутся в течение десяти рабочих дней».
Она позвонила Павлу.
— Это ты отменил?
Пауза. Где-то рядом с ним говорили про поставки.
— Марина попросила. У меня есть доступ в кабинет агентства… Ань, ну это цирк. Бронировать сестре её же квартиру. Деньги тебе вернут, я проверил.
— Ты проверил.
— Ань, давай вечером.
— Давай, — сказала Анна и отключилась.
Медсестра выкрикнула её фамилию. Полчаса Анна лежала с датчиками на животе, слушала, как быстро и ровно стучит сердце сына, и старалась ни о чём не думать. В прошлый раз она нервничала, и запись пришлось переделывать.
После консультации она села на лавочку у входа и открыла приложение банка. Общий счёт они завели сразу после свадьбы. Туда шли обе зарплаты, оттуда платили ипотеку, коммуналку и продукты. Анна посмотрела, куда ушли деньги за последний месяц. Продукты почти вдвое больше обычного. Вода с доставкой. Интернет по новому тарифу: Павел подключил подороже, когда Кирилл пожаловался, что лагает игра.
Отдельный счёт открылся за четыре минуты. Анна перевела туда декретные, всё, что осталось. Потом настроила автоплатёж на двадцатое число: её половина ипотеки на общий счёт, и больше ничего.
Сообщение мужу она переписывала долго. «Паша, я» — стёрла. «Ты мог хотя бы» — стёрла. В итоге отправила: «Свою половину ипотеки буду переводить двадцатого, как раньше. Больше на общий ничего не кладу и с него не беру. Продукты покупаю себе сама».
Он ответил через сорок минут: «Ань, ты серьёзно?» Ещё через десять: «Ладно».
Вечером она купила себе творог, гречку, курицу и яблоки и сложила всё на нижнюю полку холодильника. Назавтра Марина, как обычно, открыла холодильник и взяла её йогурт.
— Это мой, — сказала Анна.
Марина посмотрела на баночку, потом на Анну и поставила йогурт на место с преувеличенной аккуратностью, двумя пальцами, как что-то хрупкое.
— Понятно. У нас теперь коммуналка.
После работы Павел впервые за месяц сам поехал в магазин. Вернулся с двумя пакетами: чипсы, кола, пельмени, сосиски, хлеб. Анна видела, как он, не разуваясь, в прихожей изучает длинный чек, а потом складывает его вчетверо и прячет в карман куртки.
В среду приехала Вера Михайловна, уже без сырников. В прихожей, пока Анна держала ей пальто, она сказала вполголоса:
— Аня, деньги в семье делить — последнее дело. Мы с Серёжей тридцать один год прожили, и ни разу у нас не было «моё» и «твоё».
— А у вас кто-нибудь жил в детской?
Вера Михайловна поджала губы и пошла к внуку.
В четверг Анна решила, что больше ждать не будет. Взяла рулетку и измерила спальню. Между шкафом и кроватью оставалось семьдесят сантиметров, кроватка была шириной шестьдесят. Проход получался узкий, боком, но жить можно.
Детали кроватки так и стояли у стены в детской. Марина уехала «по делам», Кирилл сидел за уроками, точнее, на диване с телефоном и с учебником на коленях. Анна взяла одну боковину и поняла, что нести её через коридор неудобно: живот мешал, перекладины цеплялись за дверной косяк.
— Давайте я, — сказал Кирилл.
Он перенёс в спальню боковины, дно и пакет с крепежом, а потом, вместо того чтобы уйти, сел на пол и развернул инструкцию.
— Тут шестигранник нужен. Есть?
Анна нашла шестигранник в ящике с отвёртками. Кирилл собирал молча, иногда переворачивал схему вверх ногами и ворчал на китайские картинки. Анна сидела на краю кровати и держала, что он просил держать.
— А правда, что у мамы квартира пустая? — спросил он, не поднимая головы.
— Не пустая. Там люди живут, посуточно.
— Она говорила, жильцы с котом. Я ещё думал, кот там всё обдерёт. Кресло жёлтое.
— Горчичное.
— Ну, горчичное. — Он затянул болт. — Оттуда до школы десять минут. Я в седьмом классе пешком ходил.
Анна не знала, что на это сказать, и подала ему следующую перекладину.
Когда кроватка встала на ножки, Кирилл качнул её рукой, проверил, не шатается ли, собрал пустые пакетики от крепежа и уже в дверях сказал:
— Вы маме не говорите, что я помогал. Она и так.
И ушёл к себе.
Павел пришёл в девятом часу и замер на пороге спальни. Кроватка стояла между шкафом и кроватью, матрас Анна принесла с лоджии сама и протёрла его влажной тряпкой.
— Зачем ты сама? Я бы…
— Ты бы.
Он сел на кровать, потрогал гладкий бортик и провёл по нему пальцем, как будто проверял, нет ли заусенцев.
— Продление в агентстве в понедельник, — сказал он. — Марина хочет, чтобы я подписал на год.
— И?
— Не знаю.
— Знаешь. Ты просто хочешь, чтобы я сказала это за тебя.
Павел не ответил. Анна взяла полотенце и ушла в душ. Ночью, когда он вставал в туалет, она слышала, как он ударился коленом о кроватку, тихо выругался и долго стоял в темноте, держась за ногу.
Поговорил он в пятницу вечером, на кухне. Анна наливала себе воду, а он не стал ждать, пока она уйдёт, хотя раньше всегда ждал.
— Марин, в понедельник я в агентство не поеду.
Марина резала огурец на доске и не обернулась.
— В смысле? Продлить же надо до тридцатого.
— Съезди сама. Собственник ты. А от доверенности я откажусь. Узнавал у нотариуса, так можно.
Нож остановился.
— Это она тебя накрутила? — Марина кивнула в сторону Анны, не глядя на неё.
— Нет. Я месяц вру жене, что ты ищешь квартиру. Больше не хочу.
— Паш, ну до весны. Тебе что, жалко? Я же денег не прошу.
— Ты живёшь в детской, Марин.
— А куда мне? В двадцать два метра с подростком?
— Да хоть к маме.
Марина засмеялась, коротко и зло.
— К маме. Ты маму знаешь вообще?
— Позвони.
Она вытерла руки о полотенце, взяла телефон и вышла на лоджию, прикрыв за собой дверь. Через стекло было видно, как она ходит от стены к стене мимо коробок, говорит, замолкает, снова говорит. Вернулась минут через десять с покрасневшими глазами и снова взялась за огурец.
— У мамы давление. И в ноябре ремонт в ванной, рабочие будут. Ей сейчас никак.
Никто ничего не сказал. Анна поставила стакан в раковину и пошла в спальню. За спиной ещё долго стучал нож, хотя огурец был давно порезан.
В понедельник Марина съездила в агентство сама. Вернулась и сообщила, ни к кому не обращаясь, что договор продлила, но новые брони принимать не станут, пока она не решит, что делать дальше. В студии последние гости выезжали тридцатого.
— Первого съеду, — сказала она. — В свою конуру. Можете праздновать.
Неделю она собиралась так, что это было слышно из любой комнаты. Коробки из-под туфель, пакеты с косметикой, кольцевая лампа, сушилка для волос, о которой Анна даже не знала. Зеркало с подсветкой в машину не влезло, и Марина велела Павлу привезти его отдельно, в выходные. Раскладной диван она сказала заберёт «потом, когда будет куда».
Вера Михайловна в эту неделю не приезжала. Дважды звонила Павлу, он отвечал коротко, что всё нормально, и уходил договаривать на лоджию.
Деньги за бронь вернулись в среду, все сорок одна тысяча, до рубля. Анна перевела их на отдельный счёт и закрыла приложение.
Первого числа, в субботу, Павел с утра носил вниз чемоданы. Кирилл тащил рюкзак, системный блок и пакет с проводами, который всё время норовил порваться. Марина в последний раз прошлась по детской, открыла и закрыла пустой шкаф и вышла в прихожую уже в куртке.
— Довольна? — спросила она Анну. Без крика, почти устало. — Ребёнка в двадцать два метра.
— Мам, нормально, — сказал Кирилл, натягивая кроссовку без рук, носком о пятку. — Мне оттуда до школы десять минут.
Марина посмотрела на сына так, будто он сказал что-то неприличное. Взяла сумку и вышла, не попрощавшись. Кирилл задержался в дверях.
— Тёть Ань, там на комоде винтики лишние. Это не от кроватки, от дивана. Я проверил.
— Спасибо, Кирилл.
Он кивнул и побежал вниз догонять мать.
Павел вернулся почти ночью: помог занести вещи, съездил с Мариной в строительный за полкой для ванной, потом сидел у них, пока она не перестала плакать. Об этом он сказал сам, снимая ботинки. Анна не спрашивала.
В детской остались раскладной диван, четыре серых пятна на обоях от скотча, которым держался плакат, и запах лака для ногтей, который почему-то не выветрился даже из открытого окна. На комоде лежали три винтика, аккуратно, в ряд.
— Завтра разберу диван и вынесу, — сказал Павел. — А кроватку перенесём обратно?
— Пусть пока в спальне стоит. Младенец первое время всё равно спит с матерью.
Он узнал фразу и усмехнулся одним углом рта, но спорить не стал.
Ужинали они вдвоём, впервые за полтора месяца. Павел ел пельмени из своей пачки, Анна гречку с курицей. Он поглядывал на её тарелку и на нижнюю полку холодильника, которую она так и не переложила.
— Ань, — сказал он. — Декретные. Может, обратно на общий? Ну теперь-то какой смысл.
Анна домыла вилку и поставила её в сушилку.
— Двадцатого переведу ипотеку. Как договаривались.
Павел подумал, кивнул и больше к этому не возвращался.
В воскресенье утром, когда он уже стоял на коленях в детской с шестигранником и раскручивал диван, позвонила Вера Михайловна. Анна слышала из коридора, как он сказал «привет, мам», потом долго молчал, слушая.
— Мам, подожди, — сказал он и прикрыл телефон ладонью. Выглянул в коридор. — Ань, мама спрашивает, можно ей завтра приехать. Сырники привезёт.
Анна стояла с пакетом для мусора, куда складывала Маринины ватные диски, пустые пузырьки и чек от туфель, найденный за комодом. Она подумала о том, что завтра понедельник и в одиннадцать у неё КТГ.
— Можно. К обеду.
Павел убрал ладонь с телефона.
— Мам, к обеду.
