Но настоящий удар случился вечером, когда соседка прибежала к ней и закричала:
— Лена, твой Сергей вернулся! Только он не один — с молодой красавицей!
Елена побледнела. Девять детей, пятеро неудачных мужчин за плечами, а теперь ещё беременность от человека, который два месяца не звонил.
Через несколько минут Сергей вошёл во двор, держа незнакомку за руку.
Соседка уже злорадно улыбалась:
— Ну что, Ленка? Я же говорила, бросит тебя!
Но когда мужчина подвёл девушку ближе и объяснил, кто она на самом деле и зачем приехала, соседка первой потеряла дар речи…
— Это Карина, — сказал Сергей. — Дочь моя. От первого брака. Ей жить негде, я её сюда привёз.
Валентина так и стояла со сложенными под грудью руками. Открыла рот, закрыла.
— Какая дочь, Серёж? Ты ж никогда…
— А я тебе отчитывался?
Девушка смотрела в землю. Волосы крашеные в два цвета, отросшие корни, на плече здоровенная спортивная сумка, вторая рука занята пакетом с обувью. Лет двадцать с небольшим. Худая, в тонкой куртке, хотя вечер был холодный, май в этих местах ещё не май.
— Здравствуйте, — сказала она.
— Здравствуй, — ответила Елена.
И первое, о чём она подумала, было не про Сергея, не про два месяца молчания и не про то, что у неё под кофтой уже двенадцатая неделя. Она подумала: куда её класть. В доме пять комнат, если считать бывшую кладовку. В кладовке спит Даша, ей семнадцать, и она за эту кладовку два года воевала.
Из сеней высыпали дети — сначала Тася, четырёхлетняя, с куском хлеба, потом близнецы, потом Соня, потом Мишка, который на всякий случай встал боком, чтобы видно было плечи. Гриша повис на отчимовой ноге. Сергей потрепал его по голове и не отпустил.
— Валь, иди домой, — сказала Елена.
Валентина ушла, но не сразу и не до конца: постояла ещё у своего забора, повозила тряпкой по перилам крыльца, которые не мыли с прошлого года.
Ужинали в девять. Макароны с тушёнкой, банка огурцов, чай. Карина сидела с краю, ела мало, отвечала «нормально» и «спасибо». Тася лезла к ней на колени, её сняли. Даша не пришла к столу вообще.
— Даш! — крикнула Елена.
— Я не хочу!
— Тогда посуду завтра моешь.
Сергей выложил деньги на стол, когда дети разошлись. Пачка была толстая только на вид.
— Сто двадцать. Двадцатку себе оставил на обратную дорогу.
— Двадцать пятого уезжаешь?
— Двадцать пятого.
Елена собрала купюры и не стала пересчитывать при нём — потом, ночью, за занавеской, разложит по кучкам: газ, свет, Никите на общагу, Мишке ботинки, потому что нога опять выросла.
— Серёж.
— М.
— Я беременная.
Он поставил кружку. Посмотрел на неё так, будто ждал продолжения, будто это была первая половина фразы.
— В смысле — беременная?
— В прямом. Двенадцать недель. Врач в Судиславле говорит, рожать буду в Костроме, там центр, меня заранее положат. Возраст.
Он молчал секунд пять, а потом засмеялся. Не зло — глупо, как смеются, когда не знают, куда девать лицо. Встал, обнял её сзади, ткнулся носом в шею.
— Ну и хорошо. Ну и ладно.
— Что ладно, Серёж?
— Ну а чего плохого-то.
Она отцепила его руки и убрала кружки в раковину. Ей нужно было не «ладно». Ей нужно было услышать, сколько он будет присылать и с какого числа, и что делать в ноябре с младшими, когда она уедет в область на две недели. Но он уже говорил про вахту, про то, что мастер обещал взять его на весь сезон, а это, между прочим, до декабря, и это деньги.
Кладовку освободили в ту же ночь. Даша перетащила матрас к Соне и Тасе, хлопнула дверью так, что с притолоки посыпалась известь.
— Она тут навсегда, что ли? — спросила она утром.
— Не знаю.
— Мам. Скажи честно.
— Я честно и говорю: не знаю.
Первые две недели Карина вставала в одиннадцать. Выходила на крыльцо с телефоном и сидела там, поджав ноги, пока не садилась батарейка. Борщ не ела — «я супы не ем». Курила за баней, окурки складывала в консервную банку, банку прятала под кирпич, будто это кто-то мог не заметить. С детьми была вежливая и никакая: Тасю по голове погладит, Гришу не различит с Юрой.
На пятнадцатый день Елена разбудила её в семь.
— Вставай.
— Чего?
— Огород. Я тебе перчатки нашла, вон на подоконнике.
Карина села на матрасе, обхватив коленки.
— Я вам не батрачка.
— Тут все не батрачки, — сказала Елена. — Тут просто картошка сама не сядет.
Карина вышла через двадцать минут. Сажала молча, криво, но до конца ряда. Обед доела, включая суп.
Двадцать пятого Сергея увозил до Костромы Витька на «Соболе». Елена вышла к калитке. Утро было серое, из трубы у Валентины уже шёл дым.
— С ней-то что? — спросила Елена.
— Пусть поживёт.
— Сколько?
— Ну сколько. — Он поправил лямку сумки. — Лен. Я ей двадцать лет ничего не дал. Ни рубля толком, ни разу на день рождения. Мать её замуж вышла, а этот новый ей сказал: тебе двадцать два, гуляй.
— А мне ты много дал?
Он не ответил. Он вообще редко отвечал на такие вопросы — просто ждал, пока пройдёт. Поцеловал её в висок, сел в машину, и «Соболь» пополз к трассе, объезжая ямы.
Вечером позвонила Ольга из Костромы.
— Мам, посади её на автобус. У тебя девять человек и живот.
— Куда я её посажу? К матери, которая её выставила?
— Это не твоя проблема.
— Оль, я от её отца рожаю. — Елена помолчала. — Как я потом ему в глаза буду смотреть, если выгоню.
— А он тебе в глаза смотрит?
Елена сказала, что у неё картошка кипит, и положила трубку. Картошка правда кипела.
В июне Карина начала стричь. Первым был Мишка — оброс так, что учительница делала замечания. Карина посадила его на табуретку во дворе, обмотала простынёй, достала из сумки чехол с ножницами и машинкой, и через двадцать минут Мишка ходил по двору другим человеком: смотрел на своё отражение в стекле веранды и поворачивал голову.
— Ты где научилась?
— Училище. Шарья. Потом полтора года в салоне на Октябрьской.
— Чего ушла?
— Ушла и ушла.
Потом пришёл соседский Данила, потом ещё двое пацанов с той стороны улицы. Триста рублей. В июле приплелась Валентина — с полотенцем, будто в баню.
— Мне бы концы подравнять.
Карина подравняла. Валентина сидела прямая, как в кино, и говорила в сторону Елены:
— А я ведь, Лен, сперва подумала, что она ему не дочь.
— Я поняла, что ты подумала.
— Ну а что я, одна такая? Все подумали.
Триста рублей она отдала мятой бумажкой и ещё три раза за месяц приходила «просто посидеть». У неё сын в Ярославле, звонит по праздникам, и во дворе у неё тихо с две тысячи какого-то года.
Скандал случился в конце июля, из-за Сони.
Елена вернулась из школьной столовой — она там работала три дня в неделю, летом на пришкольном лагере — и во дворе увидела дочь. Соня стояла посреди двора и трясла головой, чтобы волосы разлетались. Волос было мало. Вместо косы до лопаток — каре по подбородок.
— Что это?
— Мам, мне так лучше! — заорала Соня. — Мне так намного лучше!
Карина как раз сметала волосы с клеёнки в пакет.
— Там колтуны были, — сказала она, не поднимая головы. — Я час распутывала, она ревела. Проще было отрезать.
— Ты у меня спросила?
— Вас не было.
— Телефон у тебя в руке круглые сутки!
Карина выпрямилась. Пакет держала на весу.
— Это волосы. Отрастут.
— Я их четыре года заплетала, — сказала Елена и услышала, как это звучит, но остановиться не смогла. — Каждое утро. По косе. Тебя мать из дома выставила, а ты в моём доме будешь решать, кого мне стричь?
Соня заплакала и убежала в дом. Карина постояла, потом кивнула, будто ей наконец сказали то, чего она ждала с мая, и ушла в кладовку. Через десять минут вышла с сумкой.
Елена догнала её у калитки.
— Автобус в шесть двадцать. Он уже ушёл.
— Я до трассы дойду.
— С сумкой семь километров.
— Дойду.
— Карина.
Та остановилась. Не повернулась.
— Про мать я зря сказала, — сказала Елена.
— Не зря. Так и было.
Они простояли у калитки, наверное, минуту. Мимо проехал мужик на мотоблоке, поздоровался, посмотрел с интересом.
— Иди в дом, — сказала Елена. — Я тебе летнюю кухню отдам. Там стол, зеркало прибьём, розетка есть. Стриги там, а не во дворе, а то у меня двор как парикмахерская. За свет будешь докидывать.
Карина повернулась. Глаза красные, но лицо спокойное.
— Соню я больше без вас не трону.
— Не тронешь.
Зеркало прибили в тот же вечер, Мишка держал уровень. К августу в летнюю кухню ходили уже человек десять с обеих улиц, а по субботам приезжали из Судиславля — там своя мастер ушла в декрет.
В августе начались сборы в школу. Шесть школьников: Даша в одиннадцатый, Мишка в восьмой, близнецы в пятый, Соня в третий, Гриша в первый. Первый класс — это отдельная статья: рюкзак, форма, сменка, физкультурная, тетради, костюм на линейку. Елена всё лето складывала в голове цифру и получала пятьдесят с чем-то тысяч, и Сергей по телефону сказал: «Пришлю к двадцатому пятьдесят, не бери в долг».
Двадцатого пришло пятнадцать.
Она посмотрела на уведомление, потом на чек в руке — стояла у кассы в «Спортмастере» в Костроме, куда приехала с Гришей на весь день. Отложила кроссовки. Взяла те, что за тысячу двести.
Позвонила уже из автобуса, когда Гриша уснул на плече.
— Серёж, где деньги?
— Лен, я объясню.
— Объясни.
— Я в Шарью юристу отправил. Сорок пять. По Каринкиной квартире, ну, где мать её. Он говорит, шансы есть, надо иск.
— Сорок пять тысяч.
— Он сказал, дело серьёзное, надо документы поднимать…
— У Гриши первое сентября через одиннадцать дней.
— Ну купи попроще, чего ты. Я в сентябре пришлю больше.
Елена посмотрела в окно, на поля с рулонами соломы, и сказала ровно:
— Хорошо.
И положила трубку. Перезвонила через два часа, из дома, когда развесила бельё и поставила чайник.
— Слушай сюда. С сентября: тридцать тысяч к первому числу мне на карту. Это на детей и на дом. Что сверху заработаешь — твоё, хоть юристам, хоть кому.
— Она моя дочь, Лен.
— И эти твои. Один вообще ещё не родился. — Она услышала, как он вздохнул, и добавила: — Я не про то, чтобы ты ей не помогал. Я про то, что решать, из чего помогать, ты будешь не за мой счёт.
— Ты как с чужим разговариваешь.
— Я как со взрослым.
Через два дня сдохла стиральная машина. Мастер приехал из Судиславля, послушал, покачал головой: подшипник, а к этой модели барабан целиком, дешевле новую. На десять человек. Елена два дня стирала в тазу и на третий поняла, что так до сентября не доживёт.
Вечером в кухню зашла Карина и положила на стол свёрнутый пакетик — в таких носят мелочь.
— Тут восемь шестьсот.
— Убери.
— Уберу, если скажете, что вам не надо.
Елена вытерла руки о фартук. Села.
— Пять возьму, — сказала она. — И это не подарок и не долг. Это за комнату и за еду. С сентября — пять тысяч в месяц, и продукты раз в неделю с тебя, я список буду писать.
Карина посмотрела на неё внимательно, будто проверяя, нет ли подвоха.
— Хоть кто-то со мной как с человеком, а не как с сироткой, — сказала она.
Купили «Фею» — полуавтомат, восемь тысяч с доставкой, с отжимом, который прыгает по полу и его надо держать ногой. Держали по очереди. Даша сказала, что это позор, и через неделю первая научилась загружать её правильно.
В октябре юрист из Шарьи сообщил, что перспектив нет. Квартира была куплена матерью и отчимом в браке, Карина в ней просто прописана была до восемнадцати, никаких прав у неё там не возникло, и никакие иски этого не поменяют. Сорок пять тысяч ушли на «сбор документов и правовой анализ».
Сергей позвонил вечером, злой, и десять минут рассказывал, что этот юрист жулик, что надо на него жаловаться, что он бы приехал и разобрался.
Карина слушала из-за стола, крутя в пальцах ножницы.
— Пап, — сказала она в трубку, — я тебе в июне говорила, что там ничего нет. Ты меня не слушал.
Он что-то ответил. Она сказала «ага» и вернула телефон Елене.
Ночью Елена нашла её на крыльце, в куртке поверх пижамы.
— Замёрзнешь.
— Я минуту.
— Ты не из-за квартиры.
— Я из-за того, что он мне телефон купил за двенадцать тысяч и юриста за сорок пять, — сказала Карина, — а на выпускной в училище не приехал, хотя я ему за месяц написала. И теперь он думает, что всё, всё закрыто.
Елена села рядом на ступеньку, тяжело, придерживая живот.
— Он не думает. Он вообще про это не думает. Он просто делает, что придумал, и ждёт, что все обрадуются.
— Вы его любите?
— Двадцать пятого числа каждый месяц люблю сильнее, — сказала Елена, и Карина фыркнула.
Двадцать восьмого октября Елену положили в областной перинатальный центр, в дородовое. Кесарево назначили на пятое ноября — с её возрастом никто не собирался ждать схваток. Она уехала с сумкой, в которой лежали халат, тапки и тетрадка, где на первой странице был расписан весь ноябрь: кто в какую смену, у кого кружок, когда платить за газ, что Тасю в среду ведут к зубному в Судиславль, и телефон Ольги на всякий случай.
Дом остался на Даше и Карине.
Звонили каждый день. На четвёртый день Даша доложила, что Гриша порвал куртку, зашили; что Юра получил двойку и скрыл; что Карина орёт не хуже мамы, а Тася теперь спит только с ней, потому что она рассказывает про принцесс с плохими стрижками.
Пятого ноября родилась девочка, 2900, здоровая. Записали Ниной — в честь Елениной матери.
Сергей приехал двадцатого, с вахты, с деньгами и с двумя коробками мандаринов, которые купил на трассе, потому что дёшево. Ходил по дому громко, поднимал детей на руки, Нину брал так, будто она стеклянная, и первые сутки был совершенно счастлив.
На вторые он сказал:
— Лен. Давай распишемся.
Она в это время застёгивала на Тасе комбинезон.
— Нет.
— Почему нет-то? Десятая всё-таки. Правильно будет.
— Правильно — это когда деньги первого числа.
— Ну ты нашла что вспомнить.
Елена подняла Тасю, поставила на пол, подтолкнула к двери.
— Серёж, у меня три штампа и два «так». Шестой раз я в этот загс не пойду. — Она сказала это без обиды, просто как вещь, которую давно решила. — А вот в другой пойдём. Двадцать девятого, в девять утра, Судиславль. Надо подать заявление, чтобы тебя отцом записали. Мы не расписаны, сам её не признаешь — в свидетельстве прочерк.
— Какой прочерк, я же вот он.
— Вот и приходи. У тебя тридцатого поезд, я знаю. Успеешь.
Он походил по кухне, потрогал холодную «Фею».
— Ты меня как будто к стенке.
— Я тебя к дочери.
Двадцать девятого они поехали. В загсе было тепло и пахло линолеумом, женщина в очках проверила паспорта, дала бланки, объяснила, где подписать. Сергей писал медленно, высунув кончик языка, как Гриша в прописях. Свидетельство обещали через несколько дней, Елена заберёт сама.
На крыльце он закурил.
— Значит, я ей отец, а тебе никто.
— Ты мне Серёжа, — сказала Елена. — Приезжай в отпуск, живи. Только деньги — к первому.
Он усмехнулся, но спорить не стал.
Карина уехала в Кострому в начале декабря. Место в салоне на Никитской, зарплата процентом, комната на двоих с девчонкой из училища, двенадцать тысяч с неё. Собиралась она долго, потому что ножницы, машинки и фен теперь занимали больше места, чем одежда.
Перед автобусом она вынула из кармана пять тысяч.
— За ноябрь.
— Ты в ноябре тут дом тянула, пока я лежала.
— За ноябрь, — повторила Карина и сунула деньги в карман Елениной куртки.
— Комната твоя до марта, — сказала Елена. — Дальше поговорим. Только Дашке я туда пока стол поставлю, ей экзамены.
— Ставьте.
Она обняла её быстро, неловко, и полезла в автобус.
Первого декабря на карту пришло тридцать тысяч. Второго Сергей уехал на вахту, а третьего Елена с Витькой поехала в Судиславль за свидетельством и заодно в магазин на въезде, где стояли стиральные машины. Взяла самую простую, шесть килограммов, двадцать семь девятьсот, с рассрочкой на полгода — первый взнос отдала теми деньгами, что положила ей в карман Карина, и своими сверху.
Коробку грузили втроём с продавцом. Витька всю дорогу гнал по колдобинам, коробку болтало, и Елена держала её рукой, хотя от её руки, конечно, ничего не зависело.
