Валентина заметила странности в поведении мужа за ужином, когда он в третий раз вышел на балкон с телефоном. Она медленно помешивала чай, наблюдая через стеклянную дверь, как Олег нервно ходит туда-сюда, активно жестикулируя.
Тридцать два года брака научили её понимать мужа без слов.
— Кому звонил? — спросила она, когда он вернулся к столу, отводя взгляд.
— Да так… Вите. Договаривались насчёт рыбалки, — пробормотал Олег, уткнувшись в тарелку.
Валентина прищурилась. Витя был на даче без связи, об этом вчера сообщила его жена Тамара. Значит, ложь. Причём неловкая.
Позже, убирая со стола, она отчётливо услышала из ванной: «Лида, ну хватит… Я сказал же, что приеду».
Лида. Имя прозвучало как выстрел. Валентина села на стул, ошеломлённая. Лида Орехова — первая любовь Олега, о которой он всегда говорил с особым теплом. В юности Валя ревновала даже к воспоминаниям о ней, но потом это ушло… До сегодняшнего дня.
— Я в душ, — сказал Олег, выходя из ванной. — А потом спать, устал.
— Хорошо, — тихо ответила Валентина, всё ещё в оцепенении.
Позже, лёжа рядом с уснувшим мужем, она думала. Лида переехала в Саратов двадцать лет назад. Неужели вернулась? Или это совпадение?
«Не выдумывай, Валя», — пыталась она успокоить себя.
Но утром сомнения вернулись с новой силой. Олег насвистывал, бреясь, — впервые за долгое время. А когда достал из шкафа старый свитер, который сам же называл «дедовским», Валентина поняла: что-то явно не так.
— Куда ты собрался так нарядно? — спросила она как бы невзначай.
— А что? Человеку нельзя прилично выглядеть? — ответил он, избегая её взгляда. — На почту схожу, пенсию получу.
Валентина тяжело сглотнула. Пенсию они получали на карту уже три года.
После его ухода она ходила по квартире, не находя себе места. В зеркале отражалась усталая женщина с опущенными плечами и морщинами печали у губ. Когда она так изменилась? Когда жизнь превратилась в череду завтраков, ужинов и телевизора?
На тумбочке остался телефон Олега. Обычно он не выпускал его из рук, а сегодня — забыл. Валентина несколько минут смотрела на него, борясь с собой. Потом решительно взяла и разблокировала — пароль был тот же.
Переписка с «Лида О.» нашлась мгновенно. Каждое новое сообщение словно ударяло в сердце.
«Жду не дождусь встречи» «Помнишь прогулки у реки?» «Олежек, ты был для меня особенным»
Ответы мужа были не менее болезненными:
«Ты совсем не изменилась» «И я скучаю» «Конечно приеду»
Последнее сообщение — сегодняшнее утро: «Встретимся в 11 в кафе “Сирень”. Буду ждать».
Валентина положила телефон обратно. Сирень… Ирония судьбы. Ведь их с Олегом первый поцелуй тоже был под кустом сирени.
Часы показывали 10:15. Она подошла к зеркалу. Долго смотрела на отражение. Потом резко пошла в ванную, достала косметичку, которой не пользовалась много месяцев.
— Нет, Олег Петрович, так просто я не уступлю, — твёрдо сказала она своему отражению, открывая тюбик помады..
Кафе «Сирень» стояло на углу возле бывшего кинотеатра, и Валентина была в нём один раз, лет пять назад, когда провожали на пенсию Люсю из бухгалтерии. Автобус тащился долго, на светофоре у рынка стоял целую вечность, и она вошла в зал в двадцать минут двенадцатого — в бежевом плаще, в туфлях, которые уже жали в правом мизинце.
Они сидели у окна. Олег в своём «дедовском» свитере, спиной к двери. Напротив него — худая женщина с осветлёнными волосами, в красной помаде, с очками на цепочке. Большая сумка стояла у неё на соседнем стуле, как третий человек за столом.
Валентина подошла, взяла эту сумку, поставила на пол и села.
— Здравствуйте. Я Валентина. Жена.
Олег дёрнулся так, что чашка звякнула о блюдце. А Лида посмотрела на него — не на неё, а именно на него — и сказала:
— Ты не говорил, что придёт жена.
— Я не знал, — выдавил Олег.
— Ну и хорошо, — Лида поправила очки на груди. — Всё лучше, чем по углам шептаться. Валентина, вы кофе будете? Тут пирожные ничего, а кофе так себе.
Подошла девочка-официантка, молоденькая, с блокнотом. Валентина заказала капучино и попросила счёт отдельно.
— Отдельно? — не поняла девочка.
— Отдельно, — повторила Валентина.
Дальше было хуже всего, потому что ничего не происходило. Никто не кричал, не бил посуду. Лида рассказывала. Про мать, которая умерла в ноябре, восемьдесят четыре года, лежала полтора месяца. Про квартиру на Комсомольской, четырнадцать, второй этаж, где ремонта не было с восемьдесят девятого года и где на кухне отваливается плитка вместе со штукатуркой. Про то, что квартиру надо продавать, потому что в Саратове сын, две внучки, старшая в третий класс идёт.
— А Олежек обещал плитку помочь положить, — сказала она. — У него руки золотые, я помню. Он у нас в общежитии всем розетки чинил.
«Олежек». Валентина считала: за десять минут — семь раз.
— Вы давно общаетесь? — спросила она.
— С февраля, — сказала Лида. — Класс наш в «Одноклассниках» собрался, Женька Скворцов группу сделал. Ну и пошло-поехало. Кто умер, кто где. У нас же полкласса уже там.
С февраля. Валентина держала чашку двумя руками, как в холод. Три с половиной месяца. Она вспомнила февраль: гололёд, Олег ходил в поликлинику из-за давления, вечерами лежал с телефоном, и она ещё радовалась, что он не пристаёт с новостями по телевизору.
— Валя, — сказал Олег. — Ты пойми…
— Я пока не поняла, — ответила она и повернулась к Лиде. — Вы его любите?
Лида помолчала. Она не смутилась, но и не заулыбалась.
— В шестьдесят один год я такими словами не разбрасываюсь, — сказала она. — Мне надо квартиру в порядок привести и уехать. И мне приятно, когда кто-то в этой квартире есть. Вот и всё, что я могу вам сказать честного.
— Спасибо, — сказала Валентина.
Капучино принесли остывший и с горелым привкусом. Она выпила половину, положила на стол сто восемьдесят рублей, встала и пошла к выходу. Олег поднялся за ней на середине зала, потом сел обратно.
Домой она шла пешком, потому что в автобусе бы разревелась при людях. Сирень у школьного забора уже отцветала, коричневая, некрасивая. Дома Валентина сняла туфли, посмотрела на красный след от помады на салфетке в мусорке и пошла разбирать шкаф в прихожей, который собиралась разобрать года три.
Олег вернулся в четыре. Он не разувался долго, стоял в коридоре, потом сказал в стену:
— Ты в моём телефоне лазила.
— Он на тумбочке лежал.
— То есть лазила.
— Лазила, — согласилась она. — И на почту ты не ходил. Пенсию нам на карту третий год кидают, Олег.
Он прошёл на кухню, налил воды, выпил, поставил стакан слишком громко.
— Между нами ничего нет. Ты устроила цирк на весь город. Она человек одинокий, мать похоронила, ей помочь надо, а ты приходишь и садишься, как… как следователь.
— Ты ей пишешь «и я скучаю».
— Написал и написал! — он повысил голос, потом сам себя оборвал, потому что за стеной у Мельниковых спал ребёнок. — Ну что ты хочешь от меня услышать?
— Почему ты врал.
— А что бы ты сказала? — он развернулся к ней. — Валя, я в феврале сказал бы: со мной Лидка Орехова связалась. И ты бы что? Ты бы губы поджала и молчала три дня. Как всегда.
— Я всегда молчу, потому что говорить не с кем, — сказала Валентина. — Ты в телевизоре живёшь.
— А там хоть что-то происходит! — крикнул он и опять сдержался. — Меня попросили. Человек попросил меня помочь. Мне за два года никто ничего не просил сделать. Ты понимаешь? У меня руки ещё работают, а я их складываю на живот и сижу.
— У нас кран в ванной капает с февраля, — сказала Валентина. — Я тебе про него четыре раза говорила.
Олег махнул рукой и ушёл в комнату. Через минуту оттуда заговорил телевизор.
Ночевать она легла в комнате Марины, на узком диване, под старым пледом, который пах шкафом. Утром сварила себе кашу на одну порцию и съела её у окна. Олег вышел, посмотрел на пустую кастрюльку, ничего не сказал и сделал себе яичницу. Так и пошло: он завтракал сам, она сама.
Марина позвонила в субботу по видео, показала Тимку с выбитым передним зубом, рассказала про садик и про то, что Пашке обещали премию. Валентина смеялась в нужных местах и ничего не сказала. А через две недели, когда дочь спросила «мам, у вас что-то?», сказала как-то сразу и слишком спокойно, будто про чужих.
— Гони его к чёрту, — сказала Марина. — Мам, ты слышишь? Прямо сегодня. Пусть идёт к своей Лидке плитку класть.
— Марина, тридцать два года.
— И что? Мам, ты вот вся такая — тридцать два года. А он тебя не считает вообще.
— Не лезь, — сказала Валентина. — Я не для того звонила.
— Ты как всегда, — обиженно сказала дочь и отключилась первой.
Олег стал ездить на Комсомольскую открыто. Собирал сумку с инструментом с утра, говорил «я к обеду» и приходил в девять вечера, пыльный, с побелкой на висках, довольный какой-то незнакомой довольностью. Один раз принёс банку варенья — «Лида передала, черноплодка». Валентина поставила банку в дальний угол на балконе и не открывала.
Деньги на окна лежали в конверте, в шкафу, под зимним постельным бельём. Сто восемьдесят тысяч, копили с осени: два окна в комнатах и кухонное. Валентина полезла за наволочкой и пересчитала просто по привычке. Сто сорок.
Вечером она спросила:
— Сколько ты взял?
— Сорок. На плиточный клей, на грунтовку, на затирку. Она вернёт, как квартиру продаст.
— Она вернёт, — повторила Валентина.
— Валя, там же нельзя так оставить, там штукатурка кусками…
— Хорошо, — сказала она.
Утром, как он ушёл, Валентина надела плащ и поехала в фирму на Октябрьской, где они ещё в марте брали замерщика. Договор подписала на сто тридцать семь тысяч, три окна, аванс половину внесла сразу, монтаж назначили на двенадцатое. Оттуда зашла в банк и открыла себе карту — свою, отдельную, на своё имя, без всяких «дай посмотрю баланс».
А потом позвонила Гале с третьего этажа. У Гали в торговом центре точка по ремонту одежды, и Галя года два подряд говорила: Валентина Ивановна, идите ко мне, руки же у вас, подшивать умеете. Валентина всегда отвечала, что подумает.
— Галя, я подумала, — сказала она. — Три дня в неделю могу.
Конверт Олег обнаружил в четверг.
— Где деньги?
— В окнах.
— В каких окнах?!
— В тех, на которые мы копили, — Валентина не отрывалась от машинки, она подшивала брюки, первый заказ, чужие мужские брюки, серые. — Двенадцатого приедут ставить.
Он стоял в дверях и дышал.
— Ты специально.
— Я по назначению.
— Мне нужны были деньги, — сказал он тихо. — Мне надо было сто двадцать. У неё покупатель уже смотрел, ей риелтору платить и долг за коммуналку матери закрыть, там сорок с чем-то накопилось. Она отдаст с продажи. Я думал взять из наших и потом положить обратно.
Валентина наконец подняла голову.
— То есть ты пришёл бы и сказал: Валя, я отдаю наши окна женщине, с которой три месяца переписываюсь.
— Она не «женщина, с которой», — он сказал это упрямо, как мальчишка. — Ей помочь некому.
— У неё сын в Саратове.
— У сына своих забот полон рот.
— А у тебя нет, — сказала Валентина и снова наклонилась к машинке.
Кредит он взял в понедельник, в том же банке, где карта, сто двадцать тысяч на два года. Сказал за ужином, между супом и хлебом, будто про погоду. Валентина отложила ложку.
— Платить будешь сам. С пенсии. Я в этом не участвую.
— Валя.
— Сам, Олег. И это не обсуждается.
Он посмотрел на неё внимательно, впервые за все эти недели по-настоящему внимательно, и кивнул.
Восьмого числа он забыл таблетки. Утром схватил сумку с инструментом, а лористу и конкор оставил на подоконнике в блистерах, и Валентина полдня смотрела на них. В два часа она положила таблетки в сумку и поехала на Комсомольскую.
Дом был старый, кирпичный, с высокой аркой. На втором этаже дверь стояла открытой, из квартиры тянуло сыростью и цементом. В прихожей на газете лежал уровень.
Олег сидел на кухне на корточках, спиной к ней, в застиранной рубахе, и прикладывал плитку к стене. Рядом ведро, гребёнка, обрезки. Пол он уже застелил. Плитка была светлая, с мелким серым узором, ровно посаженная, шов в шов. Валентина стояла в дверях и смотрела, как он берёт плитку, взвешивает её в руке, чуть двигает и постукивает рукояткой мастерка. Он делал это медленно и с удовольствием, и она вдруг вспомнила, как он в восемьдесят девятом клал ей полку в кладовке и заставил её потом три раза похвалить.
— Олег.
Он обернулся. Довольство сошло с лица не сразу, оно ещё секунду там оставалось.
— Ты таблетки забыл, — сказала она и положила блистеры на подоконник, потому что стола на кухне не было.
Из комнаты вышла Лида, в халате поверх спортивных штанов, с тряпкой в руке.
— Здравствуйте, Валентина, — сказала она без всякого выражения. — Я вас провожу.
Они вышли на лестницу. Лида прикрыла дверь.
— Он вам не рассказал про кредит, наверное, — сказала Валентина.
— Рассказал. Я не просила брать в банке. Я просила одолжить, если есть.
— У нас не было. У нас были окна.
Лида кивнула. Она стояла на площадке, держась за перила, и была на свету совсем не та, что в кафе: без помады, лицо серое, у глаз мелкие морщины.
— Я отдам всё до копейки, у меня покупатель с наличными, — сказала она. — Валентина, я вам одно скажу, а вы верьте не верьте. Он сам приехал в первый раз. Я написала: помнишь, как мы на реку ходили. А он через три дня стоял у подъезда с дрелью. Я не звала. Мне шестьдесят один год, я мать похоронила, я в этой квартире одна, тут даже свет в туалете не горел. Мне нужен был кто-то живой в доме.
— Мне тоже, — сказала Валентина.
Лида посмотрела на неё и отвела глаза.
— Плитку он до конца доложит, — сказала она. — Иначе покупатель уйдёт.
Валентина спустилась, вышла из арки и пошла на автобус. По дороге купила в аптеке пластырь на пятку и в маленьком магазине — курицу, потому что курица дома кончилась.
Олег пришёл в десять. Ел молча. Она вытерла стол, сполоснула кастрюлю, потом ещё раз ту же кастрюлю, и спросила, стоя к нему спиной:
— У вас было что-нибудь?
Он долго не отвечал. Она слышала, как он двигает солонку по столу.
— Один раз, — сказал он. — В той квартире.
— Когда.
— В мае. До кафе. Числа не помню… после праздников.
— Дальше.
— Валя, ну что дальше.
— Дальше, — сказала она, всё так же стоя к нему спиной.
— Там даже кровати не было, — сказал он глухо. — Матрас на полу в комнате. Я потом на лестнице сидел до темноты и курил, две сигареты стрельнул у мужика с четвёртого. Я не знаю, зачем. Я думал, мне станет… — он не нашёл слова. — Не спрашивай больше, ладно?
— Я уже спросила, — сказала Валентина, вытерла руки и ушла в комнату Марины.
Ночью он подошёл, постоял в дверях. Она лежала лицом к стене и слышала, как он дышит.
— Иди спать, — сказала она. — Тебе с утра плитку класть.
Двенадцатого приехали окна. Двое мастеров, Женя и Руслан, застелили полы плёнкой, вынесли старые рамы на площадку, и в квартире целый день стоял грохот и мелкая белая пыль, которая села даже на банки в шкафу. Валентина носила им чай. Олег в тот день никуда не поехал: остался, придерживал, подавал, ругался с Русланом насчёт монтажной пены и сам предложил переделать откос в кухне, и Руслан согласился, что мужчина дело говорит. Вечером они вместе тащили старые рамы вниз, к контейнерам, и на площадке между вторым и первым этажом Олег остановился передохнуть и сказал:
— Хорошие окна.
— Хорошие, — сказала Валентина.
Больше в тот вечер они не разговаривали, но спали в одной комнате, каждый на своём краю, как последние двадцать лет.
Квартиру на Комсомольской продали в начале июля. Валентина узнала об этом в четверг, вернувшись из ателье с ноющей спиной и восемью подшитыми парами брюк за неделю. Олег сидел на кухне под новым окном, с телефоном в руках, и телевизор в комнате не работал.
— Она деньги перевела, — сказал он. — Все. Сто двадцать. И ещё две тысячи сверху, я не понял зачем.
— Хорошо.
— Я в банк ходил, закрыл. Проценты только за два месяца остались, я сам заплачу.
— Хорошо, — сказала Валентина и стала выкладывать из сумки хлеб, кефир, помидоры.
— Она в Саратов уехала. Во вторник, — он помолчал. — Написала: спасибо за всё, береги себя.
Валентина обернулась. Он сидел, положив руки на стол, и руки эти были чистые, без цемента, без побелки, и ему явно было некуда их девать.
— Валя, — сказал он. — Ты со мной разговаривать-то будешь?
— Я разговариваю.
— Ты не так разговариваешь.
— А как я должна, Олег? — она поставила кефир в холодильник и закрыла дверцу. — Я не знаю, как надо. Я тебя не выгоняю. Я в семь встаю, в девять я у Гали, в два прихожу. Обедать буду в три, потому что раньше я не успеваю. Вот всё, что я пока могу.
— Я тебе обед могу…
— Можешь, — сказала она.
В воскресенье он ушёл рано и вернулся с двумя мешками из строительного, и до вечера что-то пилил на балконе, и Валентина не спрашивала. Кран в ванной он перебрал в среду, поставил новую кран-буксу, и капать перестало. А в пятницу, когда она пришла из ателье, в комнате под новым окном стоял стол — не покупной, самодельный, из ламинированной плиты, с полкой внизу под коробки с нитками, и на нём уже стояла её машинка, и провод был аккуратно прихвачен к ножке хомутом.
Олег стоял в дверях, вытирая руки о штаны, и ждал.
Валентина села, попробовала: высоко коленям, локтям как раз. Включила, прогнала холостой строчкой лоскут.
— Ножки на два сантиметра спили, — сказала она. — И не стой в проходе, ты мне свет загораживаешь.
