Я чуть не подавилась, узнав ключи от своей трёхкомнатной квартиры в центре. Ласково улыбнувшись, я сказала: «Ну что ж, дорогие мои, у меня для вас две новости…»
Казалось бы, обычный визит к будущей свекрови. Чай, пирожки, милые разговоры.
Глеб всю дорогу улыбался, нервно крутил руль и повторял: «Мама будет рада тебя видеть».
Я расслабилась — свадьбу уже назначили, обручальное кольцо сверкало на пальце.
Мы приехали, поднялись пешком на четвёртый этаж — лифт снова не работал.
Дверь открыла Нина Владимировна в нарядном платье. На столе стояли торт, фрукты — всё выглядело празднично.
Глеб суетился, расставлял чашки, переглядывался с матерью.
И вдруг торжественно объявил:
— Мама, мы привезли тебе ключи от твоей новой квартиры!
Я застыла.
На столе рядом с пирожками лежала моя связка ключей — та самая, которая исчезла из моей сумки неделю назад.
Брелок-сова смотрел на меня своими большими стеклянными глазами.
Те самые ключи от моей трёхкомнатной квартиры в центре.
Нина Владимировна всплеснула руками, схватила связку, прижала к груди:
— Сыночек, ты молодец!
Глеб сиял от счастья.
А я медленно поставила чашку и ласково улыбнулась.
— Что ж, дорогие мои, у меня для вас две новости…
Нина Владимировна не выпускала связку из рук. Она так и держала её у груди, обеими ладонями, как держат горячую кружку.
— Первая. Квартира не новая. Она моя. Тихвинская, четыре, второй этаж, три комнаты. Ключи пропали у меня из сумки в прошлую субботу.
Глеб хмыкнул. Потом перестал.
— Вторая. Сегодня я меняю замок. Жить там буду я одна.
Нина Владимировна посмотрела на сына. Глеб посмотрел на торт.
— Даш, ну ты дала, — сказал он наконец. — Ты чего людей пугаешь? Я же хотел красиво. Сюрприз.
— Сюрприз получился.
— Мы же не чужие! — Нина Владимировна положила связку на скатерть, но руку не убрала. — Дашенька, мы всё обсудили. Оксана с детьми ко мне переезжает, у неё с Русланом всё, развод. Двое детей, представляешь? В моей двушке. А у меня колено, я в очереди на протез стою второй год, и лифт наш стоит месяцами. Я в марте продукты на четвёртый этаж полчаса тащила, с передышками.
— Я вам сочувствую, — сказала я. — Правда.
— Ну вот. А у тебя три комнаты пустые. Ты там одна пыль вытираешь.
— Кто это обсуждал?
— Мы, — сказал Глеб. — Я, мама, Оксана. Ну и я тебе как бы...
— Как бы.
— Даш, ты сама на Пасху сказала: понадобится — поможем. Я и подумал: чего тянуть, до свадьбы месяц, всё равно распишемся, будем считать общим.
— Общим будет то, что мы вместе купим. Квартира бабушкина, оформлена на меня семь лет назад. Она никаким общим не станет.
Глеб покраснел — у него краснеет сначала шея, потом уши.
— Ты сейчас юриста включила, что ли?
Я протянула руку и потянула связку к себе. Нина Владимировна отпустила не сразу. Секунды на две позже, чем нужно, чтобы это выглядело нормально.
Сова на брелке звякнула о блюдце.
— Спасибо за пирожки, — сказала я и пошла в коридор обуваться.
Глеб догнал меня на площадке, потом мы вместе шли вниз четыре этажа, и он говорил мне в спину, что я устроила цирк, что мать сорок лет отработала на железной дороге кассиром, что у неё пенсия девятнадцать тысяч, что она мне ничего плохого не сделала.
Лифт, кстати, не работал и на обратном пути. Кто-то оставил в кабине пустую сумку-тележку и коробку от микроволновки.
В машине он молчал до третьего светофора.
— Ключи ты вытащил у меня из сумки, — сказала я. — А в среду я тебя спросила, и ты сказал: поищи в куртке. Я неделю ходила с запасным комплектом, там ещё бирка старая висит.
— Я не хотел портить сюрприз.
— Ты соврал мне в глаза про мои же ключи.
— Ну соврал. Ну и что? — Он вывернул руль резче, чем надо. — Даш, у нас свадьба двенадцатого. Ты из-за ключей будешь мне всю жизнь припоминать?
— Я не из-за ключей.
— А из-за чего? Мама переедет, а мы у меня перекантуемся, потом ипотеку возьмём, я же не отказываюсь работать. Всё равно эта квартира когда-нибудь... — Он остановился.
— Договаривай.
— Ничего. Не переворачивай.
— Останови у метро.
Он не остановил у метро, он проехал ещё квартал и встал у шиномонтажа. Я вышла. Он что-то говорил в открытое окно, я не слушала, потому что рядом визжал компрессор.
Слесаря я нашла только на понедельник, на семь вечера. В субботу вечером и в воскресенье все, кого я обзвонила, были заняты — сезон, дачи, люди меняют замки, ставят доводчики, теряют ключи. Один мастер сказал: «Девушка, если экстренно — это по двойному тарифу, три тысячи двести». Я подумала: неделю прожила и ещё два дня прожину. Это было единственное решение за все эти дни, о котором я потом жалела.
В понедельник у меня было пять занятий. Кирилл, четыре года, третий месяц воюет с «р». Мама у него в коридоре каждый раз спрашивает: «Ну как, Дарья Сергеевна, будет говорить?» — «Будет». В два часа пришла Соня с заикой в анамнезе и рассказала мне длинную историю про кота, который упал с полки, и я впервые за двое суток нормально засмеялась.
Телефон в сумке гудел. Двадцать два пропущенных, из них шесть от Нины Владимировны. Я не открывала.
Домой приехала в начале шестого, потому что нужно было ещё в аптеку и в магазин. Поднялась на второй этаж и услышала за своей дверью голоса.
На кухне стояли Нина Владимировна и её подруга Тамара Ивановна, с которой я познакомилась на дне рождения в феврале. У Тамары Ивановны в руках была рулетка, у Нины Владимировны — блокнот и карандаш. Оба окна были открыты. На подоконнике стоял кактус в горшке, обмотанном фольгой.
— Двести десять, — говорила Тамара Ивановна. — Ты пиши: двести десять и сто шестьдесят пять.
— Здравствуйте, — сказала я.
Они обернулись. Тамара Ивановна сразу опустила рулетку, а Нина Владимировна — нет.
— Дашенька, ты рано. Мы шторы прикидываем, тут окна большие, тюль этот твой на просвет весь серый уже.
— Как вы вошли?
— Ключами. Глеб мне копию сделал, ещё в мае. — Она сказала это спокойно, даже с некоторой гордостью. — Я же не воровка, я по-хозяйски пришла. Ты не пугайся, я ничего не тронула. Сервиз только в коробку сложила, он у тебя в буфете стоял, пылился, я его на балкон отнесла, там сухо.
Сервиз бабушкин, с зелёной каёмкой. Из него в этой квартире пили чай пятьдесят лет.
— Тамара Ивановна, — сказала я, — вы извините. Вам лучше сейчас уйти.
Тамара Ивановна сложила рулетку и стала искать глазами свою сумку. Нина Владимировна её остановила:
— Сиди. Мы никуда не побежим. — И мне: — Ты вчера сына оскорбила при мне, а теперь меня выгоняешь при Томе. Я думала, ты добрая девочка. Я в феврале сказала Оксане: наконец Глеб человека нашёл.
— Отдайте, пожалуйста, ключи.
— Ключи мне дал Глеб.
— Замок меняют в семь. Ключи можете оставить себе, они через два часа никуда не подойдут.
Она стояла и смотрела на меня, и лицо у неё было не злое, а обиженное до самой глубины, по-настоящему. Мне от этого было хуже, чем если бы она кричала.
Потом она ушла в комнату, села на диван и позвонила Глебу. Говорила громко, чтобы я слышала: «Она меня из квартиры гонит. При Томе. Нет, я нормально сказала, я слова плохого... Приезжай».
Тамара Ивановна вышла в коридор, потопталась и сказала мне вполголоса:
— Даша, вы не думайте, я не знала, что вы не в курсе. Она сказала — невестка разрешила.
Слесарь приехал в семь десять и начал сверлить. Глеб приехал в семь двадцать, когда старый цилиндр уже лежал на полу в коридоре.
Он не орал. Он стоял в дверях, смотрел на дрель и на мужика в наколенниках и говорил тихо, и это было хуже.
— Ты понимаешь, что ты сделала? Мать у меня в машине сидит, плачет. Ей шестьдесят три года.
— Она пришла в мою квартиру и убрала бабушкин сервиз на балкон.
— Она шторы хотела. Шторы, Даша! Она две недели каталог смотрела.
— Глеб, я предлагала другое. Я в субботу вечером тебе написала.
— Я читал.
Я написала ему тогда, в двенадцатом часу, стоя на балконе: пусть Нина Владимировна живёт у себя, а Оксане с детьми я помогу снимать однушку — двадцать тысяч в месяц, год, потом посмотрим. У меня к этому времени было отложено на свадьбу четыреста двадцать; двадцать в месяц — это реально, у меня, кроме центра, ещё частные, четыре ребёнка по субботам.
— И?
— И это бред, — сказал он. — Ты будешь платить чужому дяде за съём, когда у тебя тут комната пустая стоит. Ты вообще считать умеешь?
— Умею.
— Мама не молодая, Даш. Это же не навсегда.
Слесарь в этот момент как раз перестал сверлить, и фраза повисла в полной тишине, и Глеб сам это услышал.
— Я не то имел в виду.
— Я поняла, что ты имел в виду.
— Ничего ты не поняла. — Он взялся за дверную ручку. — Ключ мне новый дай.
— Нет.
Он постоял ещё, потом сказал: «Ну и хорошо», — и ушёл. Слесарь протянул мне три ключа и попросил проверить, как ходит, и я проверяла, наверное, раз шесть.
В ресторан я позвонила во вторник в обед, между Кириллом и Соней. Девушка-администратор была очень вежливая. Аванс шестьдесят тысяч не возвращается, это в договоре, пункт четыре. Я сказала, что помню.
Платье лежало в ателье на подгонке. За платье я в итоге доплатила и забрала — самой смешно, но выбрасывать деньги дважды я не собиралась. Оно висит в шкафу в чехле. Ира говорит: продай. Пока не продала.
Маме я позвонила в среду. Мама живёт в Воронеже с дядей Витей, работает в регистратуре.
— Из-за ключей? — сказала мама.
— Не из-за ключей.
— Даша, тебе тридцать один. Он не пил, не бил, руки на месте, ванную тебе сделал. Ну хотела старуха в центр, ну не пустила бы через год, кто её силой вселит? Квартира-то от тебя не убежит.
— Мам.
— Что «мам»? Я тебе честно говорю, а ты потом сама будешь сидеть. У Ольги Петровны дочка вот так же всё принципы держала.
Мы поговорили ещё минут двадцать, про дядю Витю, про её давление, про то, что в июле у них жара. Про свадьбу больше не вспоминали. Я сидела на кухне, окна открытые, и рулетка Тамары Ивановны так и лежала на подоконнике рядом с кактусом.
В четверг Глеб прислал список. Аккуратный, в сообщении, в столбик, без единого злого слова.
Плитка в санузел — 47 000. Душевая — 39 800. Сантехника — 22 500. Работа Вадика — 60 000. Кухонный гарнитур, его доля — 95 000. Столешница, мойка, смеситель — 31 000. Стяжка, плинтусы, мелочёвка — 24 000. Ламинат в коридор — 18 000. Двери две — 42 000.
Итого 379 300. Он написал: «Округляем до 380. Я в эту квартиру вкладывал, потому что думал, мы там жить будем».
Я села с телефоном и своими чеками и часа два всё сверяла. Плитку я выбирала и платила сама, картой, у меня в приложении висит. Двери мы брали по акции, и одну оплачивала я. Смеситель мне подарила Ира на новоселье. Реально его денег там было тысяч двести пятьдесят, может, двести семьдесят, плюс Вадик, которому он, кстати, отдал не шестьдесят, а сорок, потому что Вадик ему был должен за кондиционер.
Я всё это выписала на листок. Потом посмотрела на листок и поняла, что торговаться буду месяц, и месяц он будет писать мне в час ночи, и Оксана будет писать, и тётя Люся из Балашова, которая уже позвонила один раз и сказала: «Девочка, тебе не стыдно?»
Четыреста двадцать минус шестьдесят аванса — триста шестьдесят. Ещё двадцать я добрала с частных за июнь.
Перевела в пятницу, одной суммой. Написала: «380 000. Приеду с распиской, подпиши, что претензий по ремонту нет».
Он ответил через час: «Расписку зачем. Не доверяешь».
«Не доверяю».
Встретились у моего подъезда в субботу. Он приехал на своём «Логане», не заглушил, вышел, я протянула лист и ручку. Он прочитал, хмыкнул, положил бумагу на крышу машины и подписал, придерживая от ветра ладонью.
— Довольна?
— Нет.
— И я нет. — Он сунул ручку в карман, потом достал, посмотрел, что она моя, и отдал. — Ты в курсе, что ты дура? Я бы за эти деньги маме год снимал.
— Ты отказался снимать.
— Я отказался, потому что это глупо. — Он сел в машину и опустил окно. — Оксана всё равно к маме переезжает. В воскресенье. С Никитой и Ариной. Так что мама теперь на диване в зале, если тебе интересно.
— Мне не интересно.
Это было неправдой, и он это знал, и уехал.
Оксана написала мне на следующей неделе. Длинно, четыре сообщения подряд, поздно ночью: что она меня не осуждает, но мама плачет каждый день; что у Арины астма и в старом доме сыро; что она сама бы никогда чужого не взяла, но семья — это когда друг за друга; что Глеб её просил не писать, но она не может молчать.
Я ответила утром: «Оксана, я предлагала платить за съём. Предложение было до пятницы. Больше ничего предложить не могу».
Она прочитала и не ответила.
Двенадцатого июля я работала. Специально взяла субботние частные — Кирилл, Соня, ещё двое. Кирилл в тот день сказал «рррыба», сам, без подсказки, и от неожиданности испугался и заплакал. Его мама в коридоре сказала: «Ну наконец-то», — и заплатила мне за месяц вперёд.
Вечером я разобрала коробку с балкона и поставила сервиз назад в буфет. Одна чашка была без ручки — она и раньше была без ручки, бабушка её не выбрасывала.
Глеб появился в сентябре. Позвонил снизу, я вышла на площадку, разговаривали в подъезде, потому что впускать я не стала.
Он похудел и постригся короче, чем всегда.
— Маму прооперировали в августе, — сказал он. — Квота пришла. Ходит с палкой пока.
— Хорошо, что прооперировали.
— Даш. — Он потёр лоб. — Я подумал. Давай так: брачный договор. Квартира твоя, полностью, я подпишу что хочешь, нотариус, всё как надо. Мама никуда не переезжает, вопрос закрыт. Живём у меня, копим на ипотеку. Я не идиот, я понял, что перегнул.
Я молчала, и он торопливо добавил:
— Ты только маме позвони. Извинись, что при Томе вот так. Ей это важно, она об этом каждый день говорит. Позвонишь — и всё, поехали дальше.
Вот на этом месте у меня всё и встало на место окончательно — не в субботу с ключами, не с кактусом, а здесь, в подъезде, между вторым и третьим этажом, где пахло чьим-то ужином.
— Нет, — сказала я.
— Что «нет»? Договор нотариальный, я сам предлагаю!
— Не позвоню.
Он смотрел на меня секунд пять.
— Из-за одного звонка?
— Глеб, ты сейчас торгуешься. Ты уступаешь квартиру и просишь взамен, чтобы виноватая была я. Через год ты уступишь ещё что-нибудь и попросишь ещё что-нибудь.
— Ну ты и... — Он не подобрал слова. — Знаешь что, живи одна в своих трёх комнатах.
— Знаю.
Он спустился, хлопнула дверь подъезда, потом внизу два раза пискнула сигнализация.
Рулетку Тамары Ивановны я так и не отдала, но встретила её саму в октябре, в поликлинике, в очереди к терапевту. Она сначала сделала вид, что не заметила, потом всё-таки села рядом и сказала, что лифт у них в подъезде летом починили, и с тех пор работает, тьфу-тьфу, даже ночью. Про Нину Владимировну не сказала ничего, и я не спросила.
