Мы с Ильёй были женаты три года, когда узнали, что ждём ребёнка. У нас должна была родиться девочка. Мы уже выбрали имя — София.
Но на шестом месяце беременности наша жизнь изменилась.
Врачи сообщили Илье, что болезнь быстро прогрессирует. Ему оставалось не больше трёх месяцев.
В ту ночь он долго молчал, положив руку мне на живот. Потом тихо сказал:
— Если я не увижу, как растёт наша дочь, хочу хотя бы подарить кому-то ещё шанс пожить рядом со своей семьёй.
Я не сразу поняла, о чём он говорит.
— Ты хочешь пожертвовать органы?
Илья кивнул.
— После моей смерти. Если врачи смогут их использовать.
Я расплакалась и попросила его не говорить о таком. Но он только крепче прижал меня к себе.
— Марина, я не хочу, чтобы после меня осталась только боль. Если хоть кто-то благодаря мне сможет увидеть ещё один рассвет, значит, моя жизнь была не напрасной.
С каждым днём Илья становился слабее. Он почти не вставал с кровати, быстро уставал и всё чаще просил меня выйти из палаты, когда к нему приходил доктор Михаил Орлов.
Сначала я не придавала этому значения. Но однажды не выдержала:
— О чём вы всё время разговариваете наедине?
Илья отвёл взгляд.
— Мне нужно кое-что подготовить.
— Что именно?
Он попытался улыбнуться.
— Ты всё поймёшь позже. Обещаю.
Через три недели Илья умер, держа меня за руку.
Я не помнила, как подписывала документы о донорстве и как вышла из палаты. В голове звучал только его последний хриплый вдох.
Я уже подошла к лифту, когда за спиной раздались быстрые шаги.
— Марина! Подождите!
Я обернулась. К двери бежал доктор Орлов. В руке он держал синюю папку и небольшой диктофон.
— Илья передал мне это три недели назад, — сказал врач, тяжело дыша. — Он заставил меня поклясться, что я не покажу вам содержимое, пока он жив.
Я посмотрела на папку.
На ней было написано: «Для Марины».
— Что там?
Доктор помедлил.
— Марина… Илья не случайно заговорил с вами о донорстве. Он готовился к смерти, но оставил после себя гораздо больше, чем вы думаете.
Орлов включил диктофон.
Из динамика донёсся голос моего мужа:
— Если ты это слышишь, значит, я не смог сдержать главное обещание — быть рядом, когда родится наша дочь, поэтому....
— …поэтому расскажу сам, пока могу. Марина, в прошлом году я должен был отдать почку Косте. Мы почти дошли до конца. И на обследовании у меня нашли не то, что искали.
Я нажала на диктофоне первую попавшуюся кнопку. Он щёлкнул и замолчал.
Орлов стоял рядом и смотрел куда-то мне за плечо, на створки лифта.
— Вы знали, — сказала я.
— Он попросил подержать это у себя. Я не имел права отдавать раньше.
— А сказать вы имели право?
— Нет.
Я взяла папку. Она была лёгкая, там лежало от силы листов двадцать. Диктофон я тоже забрала, сунула в карман пальто, хотя на улице стоял август и пальто я держала в руках просто потому, что вышла в нём из дома неделю назад и с тех пор таскала с собой.
— Марина, вам сейчас нельзя это читать, — сказал Орлов. — Вам рожать через месяц.
— Через полтора.
Лифт приехал. Я вошла и всю дорогу вниз держала папку двумя руками поверх живота, как держат кастрюлю, которую некуда поставить.
Дома я положила её на полку в прихожей, между зарядками и коробкой с шурупами. И два дня не трогала.
Эти два дня были заняты. Оказалось, что после смерти человека надо очень много ходить и разговаривать: справка, свидетельство, агент из ритуального бюро с ламинированным каталогом, женщина в администрации кладбища, которая сказала «мамочка, вы бы сели». Свекровь, Вера Павловна, приехала в тот же вечер и взяла на себя поминки. Она делала всё правильно и быстро, у неё это было не в первый раз: она хоронила мужа, потом сестру, теперь старшего сына. Я была ей за это благодарна и не могла заставить себя посидеть с ней на кухне дольше десяти минут.
На кладбище Костя стоял чуть в стороне. Он не поднимал ничего тяжёлого, и я видела, как один из друзей Ильи что-то сказал ему про руки, а Костя молча закатал рукав рубашки — на предплечье, чуть ниже локтя, у него бугрилась вена с фистулой. Друг отошёл. Я знала про эту руку три года. Знала расписание: вторник, четверг, суббота, автобус в шесть двадцать, диализ, автобус обратно. Знала, что Вера Павловна не подошла как донор из-за диабета. Знала слово «лист ожидания». Я даже вязала ему шарф на прошлый Новый год, потому что он всё время мёрз.
Ночью, когда все разъехались, я села на пол в прихожей и открыла папку.
Там были распечатки. Направления, результаты, бланки с шапкой центра трансплантологии. Группа крови, кросс-матч, консультация нефролога. Ниже — заключение по КТ с контрастом от третьего июня прошлого года.
Третье июня прошлого года я помнила. Илья приехал вечером, сказал, что на объекте в Подольске сорвали сроки и он вымотался, поел стоя, лёг лицом к стене и не разговаривал. Я тогда обиделась и решила, что он мог бы хотя бы спросить, как у меня прошёл день.
Потом шла тетрадная страница, исписанная его почерком, в два столбика: даты и суммы. Май — двадцать восемь. Июль — сорок. Рядом с сорока приписка: «зубы, санация перед листом». Октябрь — шестьдесят пять. Февраль — сто десять. Внизу черта и итог: 380 000.
Мы копили на роды и на первый год. Я знала цифру наизусть, потому что сама её и вела. Триста восемьдесят и было.
Последним лежал сложенный вчетверо лист. Письмо. Я прочитала первые полстраницы, где он просил прощения за деньги и писал, что решил сам, потому что не хотел, чтобы я говорила «да» из вежливости. Дальше шло про Костю: что ему надо перебираться ближе к Москве, что из Егорьевска он не успеет доехать, если позвонят, что мама этого не понимает и считает, что «дома стены помогают».
А ещё ниже была одна фраза, из-за которой я сложила письмо обратно.
Утром я поехала к Вере Павловне. Она открыла дверь в фартуке, у неё в духовке стояла шарлотка, потому что были девять дней.
— Вы знали, что он проходил обследование, — сказала я с порога.
Она вытерла руки.
— Знала.
— Год с лишним. Вы приезжали ко мне на Восьмое марта. Вы сидели у меня на кухне и говорили, что я похудела.
— Марина, ты была беременная. Он запретил.
— Он запретил, и вы послушались. Ему было тридцать четыре, а не восемь.
— Он старший, — сказала она так, будто это всё объясняло, и, наверное, для неё объясняло.
Костя вышел из комнаты. Он был серый, как всегда после диализа, и стоял, держась за косяк.
— Я отказывался, — сказал он. — Полгода отказывался.
— А потом согласился.
— Потом согласился.
Я сказала им обоим, что он взял из семейных денег триста восемьдесят тысяч и что я хочу их обратно. Не когда-нибудь, а к родам. Я слышала, как это звучит. Я знала, что у Кости пенсия по инвалидности, а у Веры Павловны — её пенсия и половина ставки в детском саду. Именно поэтому я и сказала.
— Я найду, — тихо сказал Костя.
— Не смей, — сказала ему мать. И мне: — Ты сейчас на нас зла. Родишь — поймёшь.
— Не звоните мне до родов, — сказала я. — Пожалуйста.
Шарлотку я не стала есть.
Дальше пошли обычные дни, и они меня, честно говоря, спасли. В консультации мне мерили давление и ругали за отёки. Я доделала июльские отчёты по двум ИП, потому что декретные — это не завтра, а от заказчиков хотя бы приходили деньги. Приехала мама из Воронежа, привезла бесполезную огромную сумку и очень полезные руки: перемыла окна, собрала пеленальный столик, ни разу не спросила, почему я перестала говорить про Илюшину семью.
Кроватку мы так и не собрали — она стояла в коробке в комнате, потому что там были какие-то не те шурупы, а у меня не поднималась рука разбирать ящик с инструментом.
На третий день после разговора мне пришли пять тысяч. Отправитель — Константин М. Комментарий: «первое». Я перевела обратно. Через неделю пришли ещё пять, уже без комментария. Я снова перевела обратно и написала: «Не надо». Он ответил: «Ладно». Через две недели пришли восемь.
В конце августа я всё-таки дослушала диктофон. Ночью, в наушниках, чтобы не разбудить маму.
Голос у Ильи был уже плохой, он останавливался, чтобы подышать. Он рассказал по порядку: как Костя попал на диализ, как он сам полгода уговаривал брата, как ходил по кабинетам и сдавал кровь, как радовался, что подходит. Как на КТ ему сказали задержаться и переделать снимок. Как он вышел на улицу и первым делом позвонил не мне, а в центр, отменить следующую консультацию, потому что было стыдно тянуть время.
— Я хотел попросить тебя, — сказал он. — Полночи однажды придумывал, как это сказать. А потом спросил у Михаила Юрьевича, и мне объяснили, что нельзя. По закону живым донором может быть только кровный родственник. Жена брату — никак. Марина, я тогда обрадовался. Вот это я и хотел, чтобы ты знала. Не то, что я хороший. А то, что я обрадовался, когда мне сказали, что тебя нельзя.
Дальше он говорил про донорство, про то, что подписал согласие, и просил меня не спорить с врачами.
Утром я позвонила Орлову. Он ответил не сразу, было слышно отделение.
— Скажите, — сказала я, — что-нибудь взяли?
Он помолчал.
— Роговицы.
— И всё?
— И всё, Марина. При его заболевании иначе и не могло быть, органы не берут. Он это знал, я ему объяснял подробно. Он всё равно подписал.
Я поблагодарила и положила трубку. Постояла у плиты, потом сняла чайник и налила воду в чашку без заварки, выпила и только тогда заметила.
Кроватку в итоге собрал Костя. Не потому что я его позвала — позвонила Вера Павловна и сказала, что он всё равно едет в Москву на консультацию, а инструмент у него в машине, у соседа взял. Я сказала: пусть едет.
Он пришёл в субботу, после диализа, с заклеенной рукой. Разулся, прошёл в комнату, разложил детали по полу и полтора часа возился молча. Потом попросил табуретку, повесил над кроваткой полку, которую Илья купил ещё зимой и не успел.
Я сделала ему чай и села напротив. Мы говорили про ерунду: про то, что у него сосед продаёт «Ниву», про то, что в Егорьевске закрыли одну аптеку. Он спросил, как я себя чувствую. Я сказала — нормально.
Уже в прихожей, застёгивая куртку, он спросил:
— Марин. Он там… в письме. Он что-нибудь про меня писал?
Я могла сказать «ничего особенного». Я могла сказать «писал, что любит». И то и другое было бы правдой примерно наполовину.
— Писал, — сказала я. — «Один раз я на него так разозлился, что не смог зайти к нему в палату. Я подумал: лучше бы он тогда не звонил». Слово в слово.
Костя стоял и держался за молнию.
— Понял, — сказал он. — Спасибо.
И ушёл. Уровень остался на подоконнике в комнате, синий, с царапиной на боку.
Я села на кровать и просидела, наверное, минут сорок. Не плакала. Просто сидела и слушала, как в трубе у соседей сверху шумит вода.
София родилась двенадцатого сентября, в четыре утра, три двести. Всё прошло без осложнений, хотя врачи до последнего смотрели на моё давление. Первое, что я подумала, когда её положили мне на грудь, — что у неё Илюшин лоб, тяжёлый, с двумя складками. Второе — что теперь мне надо решить, кому звонить.
Маме я позвонила сразу. Вере Павловне — днём.
Она приехала на следующий день с сумкой: пелёнки, ползунки, банка малинового варенья, зачем-то новый термометр. Стояла внизу, потому что в отделение не пускали, я спускалась к окну на первом этаже. Мы говорили через стекло и по телефону одновременно, получалось глупо.
— Костя внизу? — спросила я.
— Нет. Он не поехал.
— Заболел?
Она отвела глаза точно так же, как когда-то Илья.
— Сказал, что не надо ему туда.
Дома первые две недели прошли в тумане, где нет ни дня, ни ночи, а есть только промежутки между кормлениями. Мама уехала на десятый день — у неё в Воронеже осталась своя мать восьмидесяти шести лет. Я осталась одна с ребёнком, коляской, которую еле разворачивала в лифте, и квитанциями.
Деньги считались плохо. Пособия начислили, но их не хватало; я взяла обратно одного своего ИП и делала отчётность ночами, положив ноутбук на подушку. Триста восемьдесят тысяч, которых не было, вспоминались примерно два раза в день: когда я смотрела на смеси и когда прикидывала, на сколько ещё хватит.
В начале октября мне пришёл перевод — двадцать тысяч. Комментарий: «продал телефон и ещё». Я смотрела на эти двадцать тысяч минут пять. Потом позвонила Вере Павловне и спросила, на чём он теперь ездит на диализ, если продал телефон, — и услышала, что телефон тут ни при чём, ездит он как ездил, автобусом, а в сентябре пропустил один сеанс, потому что автобус сломался под Куровским, и его потом двое суток откачивали в районной.
— Он сам вам это рассказал?
— Он мне ничего не рассказывает, — сказала Вера Павловна. — Мне медсестра позвонила.
Я не стала переводить деньги обратно.
Вечером я достала письмо и дочитала до конца, впервые. Илья писал коряво, торопился, к концу почерк совсем разъезжался. Про то, что Косте нужно быть ближе. Что если позвонят из центра, у него будет часа три-четыре, не больше, и что из Егорьевска он не доедет, а мама будет говорить, что и отсюда доезжают. Что он, Илья, хотел снять брату комнату в Люберцах, но не успел, потому что деньги ушли на другое, и что просить меня об этом он не имеет права.
Он много чего решил заранее. Расписал по датам, подготовил папку, отдал деньги, договорился с врачом, записал голос на диктофон. И оставил меня со всем этим на восьмом месяце разбираться самой.
Я злилась на него дня три. Потом перестала — не простила, просто перестало хватать сил на две вещи сразу, а вторая вещь по ночам кричала.
Позвонила я Косте в конце октября, днём, в среду, между кормлениями.
— Ты после диализа? — спросила я.
— Завтра.
— Значит, слушай сейчас, а то потом ты никакой. У меня маленькая комната стоит пустая. Ты можешь в ней жить.
Он молчал так долго, что я подумала, связь оборвалась.
— Марин, не надо.
— Я не из-за письма. И не потому, что он просил, — я его просьбы вообще сейчас не очень выполняю. От меня до Шумакова сорок минут на машине и час на метро. Ты будешь успевать.
— А деньги?
— Деньги ты мне отдаёшь дальше, как отдавал. Только не по пять тысяч, а сколько можешь. И я тебе сразу говорю, чтобы потом не было: я на тебя злая. Может, надолго. Я не буду делать вид, что мы теперь дружная семья.
— Понял, — сказал он. — Я и не буду делать вид.
— Диализ у тебя вторник, четверг, суббота. Значит, по этим дням я на тебя не рассчитываю. В остальные — вынести мусор и сходить в аптеку. И курить на балконе нельзя, там ребёнок спит.
— Я не курю уже год.
— Тем лучше.
Он приехал в субботу вечером, прямо из центра, с рюкзаком и клетчатой сумкой, в которой оказались в основном лекарства и зарядки. Разулся в прихожей, посмотрел на коляску, занявшую полкоридора, и молча приподнял её, чтобы поставить ближе к стене.
— Тяжёлое не поднимай, — сказала я.
— Это не тяжёлое.
София проснулась и заорала. Костя дёрнулся и остановился посреди прихожей, не зная, куда себя деть.
— Комната справа, — сказала я. — Постельное на верхней полке. И там на подоконнике твой уровень валяется, забери, а то я об него всё время спотыкаюсь.
