Меня зовут Марина, мне 34 года. Мы с мужем Сергеем и тремя детьми жили в Нижнем Новгороде и уже несколько лет мечтали выбраться всей семьёй к морю. Денег всегда хватало только на самое необходимое: дети, ипотека, продукты, кружки. Поэтому, когда Сергей сказал, что накопил на отпуск в Сочи, я расплакалась от счастья.
Я представляла, как впервые увижу море, как мы будем гулять по набережной, смеяться с детьми и просто отдыхать.
Но потом муж добавил:
— Мама тоже поедет с нами. Она давно хотела на море.
Я почувствовала, как радость исчезла.
Его мать, Людмила Викторовна, уже много лет считала, что я «недостаточно хорошая жена». Она постоянно учила меня жить: как готовить Сергею еду, как воспитывать детей и даже как складывать его одежду.
Но я молчала ради семьи.
До того дня, когда мы приехали в Сочи.
На пляже, под шум волн, свекровь протянула мне лист бумаги и спокойно сказала:
— Вот расписание. Чтобы отдых прошёл правильно.
Я посмотрела вниз и не поверила своим глазам.
«6:30 — встать, собрать детей. 7:00 — приготовить кофе мне и Сергею. 8:00 — принести завтрак на пляж. 10:00 — следить за детьми, пока мы отдыхаем. 13:00 — уложить детей спать…»
Список продолжался ещё на несколько страниц.
А внизу было написано:
«21:00 — уложить детей, чтобы Сергей мог спокойно отдыхать».
Я подняла глаза и спросила:
— Людмила Викторовна, вы сейчас серьёзно?
Она лишь улыбнулась:
— Конечно. Мы с Сергеем работаем, мы заслужили отпуск. А ты ведь дома сидишь.
В тот момент я почувствовала не злость.
Я почувствовала, как внутри меня что-то сломалось.
Потому что она даже не представляла, сколько бессонных ночей было у меня с тремя детьми. Сколько раз я болела, но всё равно вставала утром. Сколько раз я забывала о себе ради семьи.
Я показала список Сергею, надеясь, что он поддержит меня.
Но он только пожал плечами:
— Марин, ну не обращай внимания. Мама просто такая.
И тогда я поняла: если я снова промолчу, ничего никогда не изменится.
В тот же вечер я сделала один звонок управляющему отеля.
А утром Людмила Викторовна ворвалась в наш номер с красным лицом.
— Марина! Как ты посмела это сделать?! Ты вообще понимаешь, что устроила?!..
Я как раз натягивала на Дашу трусики от купальника. Даше три, она умеет вырываться так, что я держала её одной рукой за живот.
— Доброе утро, — сказала я. — Ключ вам уже отдали?
— Мне на стойке сказали, что мой номер готов и я могу переносить вещи! — Людмила Викторовна стояла в дверях, в халате, с полотенцем через плечо. — Четыреста двенадцатый! Я спрашиваю: какой мой номер, я живу с сыном! А эта девочка мне улыбается и говорит: вас оформили отдельно, оплачено.
— Оплачено, — подтвердила я. — До конца заезда. Восемь ночей.
Сергей поднялся на кровати, посмотрел на нас обеих и потёр лицо ладонями. Он вчера ходил с детьми на батуты и уснул раньше Кирилла.
— Мам, ты чего кричишь, шесть утра.
— Половина восьмого, — сказала я. — По расписанию я уже должна была варить кофе.
Он не понял. Он вообще не любит, когда что-то происходит до завтрака.
Я усадила Дашу на кровать, дала ей печенье и сказала спокойно, потому что ночью в лифте всё уже проговорила про себя двадцать раз:
— Людмила Викторовна, я вчера спустилась на ресепшен и попросила отдельный номер. Он на четвёртом этаже, окно во двор, но там кондиционер и своя ванная. Я его оплатила своей картой. Тридцать две тысячи восемьсот.
— Своей? — переспросил Сергей.
— Своей.
— У тебя нет своей карты… — начал он и замолчал, потому что вспомнил.
Я шью. Постельное на заказ, детские платья, шторы, когда просят. Обычно вечерами, когда все ложатся. Я копила на оверлок и раскройный стол, у меня было сорок одна тысяча, я собирала её с осени. Теперь у меня восемь двести, и на них надо ещё детям поесть в аквапарке.
Людмила Викторовна как-то очень медленно опустила полотенце с плеча.
— Ты выбросила тридцать тысяч, чтобы меня выселить.
— Я не выселяю. Вы живёте в этом отеле, ходите на тот же пляж, завтра поедете на Красную Поляну, если захотите. Просто вы будете жить в своём номере, а мы в своём.
— Я сюда ехала к сыну и внукам! Мне шестьдесят один год, я первый раз на море! — голос у неё сорвался, и это было по-настоящему, не для сцены. — Я эти деньги на дорогу с пенсии откладывала.
— Я знаю.
— И ты меня в конуру во двор.
— Там нормальный номер. Я смотрела.
Артём — ему девять — сидел на своей кушетке и слушал всё это, не притворяясь спящим. Кирилл возился в углу с ластами. Я подумала, что зря мы говорим при них, и тут же подумала, что список она мне тоже вручила при них, на пляже, вслух.
— Серёжа, — сказала она. — Ты вообще что-нибудь скажешь?
Сергей встал, натянул футболку и вышел на балкон. Вернулся.
— Марин, ну а зачем так-то? Ну сказала бы мне.
— Я сказала тебе. Вчера. Я показала тебе бумажку.
— Ну бумажка. Ну мама пошутила.
— Она не шутила. — Я застёгивала Даше панамку под подбородком. — И ты знаешь, что не шутила.
Он посмотрел на мать. Мать смотрела на него. Я в этот момент очень отчётливо поняла, что если он сейчас скажет «мам, ну поживи отдельно, ничего страшного», всё закончится за десять минут. Он сказал:
— Так, я не выспался. Давайте после завтрака.
Завтраки у нас были включены, шведский стол до десяти. Людмила Викторовна к столу не пришла. Сергей сходил, отнёс ей в номер яйца и сырники на тарелке под салфеткой — сам, я не просила и не мешала. Вернулся мрачный.
— Она сказала, что уедет домой.
— Хорошо.
— Марин.
— Что «Марин»? Она взрослая женщина, она может уехать. Билет обратный на девятое, если поменяет — доплатит.
— Она пенсионерка.
— Я знаю, сколько у неё пенсия. Двадцать шесть тысяч и никакой ипотеки. — Я собирала сумку на пляж: вода, полотенца, кубики, Кириллу — крем от солнца, потому что он рыжеватый и обгорает за час. — Серёж, я не буду сегодня носить завтраки на пляж. И следить за детьми одна с десяти до одного тоже не буду.
— Да никто тебя и не просил!
Я не ответила. Он сам услышал, как это прозвучало, и тоже замолчал.
Дальше вышло не так, как я представляла ночью. Ночью я представляла, что мы с детьми пойдём на море, а они будут сидеть в номере и злиться. А вышло, что я пошла на море одна.
Я просто отдала ему сумку у лифта и сказала:
— Я на пляж на два часа. Даша ела в девять, следующий раз — печенье и вода, панамку не снимать, Кирилла мазать каждый час. Артём знает, где мы сидим.
— Ты куда?
— В море.
— Одна?
— Да.
Он открыл рот и не нашёл, что возразить. Я вошла в лифт с полотенцем и вышла к воде.
Море я до этого видела только на фотографиях и в кино. Оно оказалось шумнее, чем я думала, и вода была не голубая, а серо-зелёная у берега, с камешками, которые больно давят под стопой. Я стояла по колено и почему-то боялась идти дальше. Рядом какая-то женщина учила мужа плавать и ругалась на него. Потом я всё-таки нырнула, и мне попало солёное в нос.
Я плавала минут двадцать, потом лежала на камнях и слушала, как галька шуршит, когда откатывает волна. Ни один человек за эти два часа не сказал мне «мам». Я не плакала и не думала ничего великого. Я просто лежала.
Когда я вернулась, Даша спала на лежаке с розовыми плечами. Сергей играл с мальчишками в мяч у воды. Панамка валялась в песке.
Я взяла Дашу, отнесла в номер, потом ходила в аптеку за пантенолом. Плечи у неё к вечеру были горячие, она хныкала и не хотела надевать футболку. Ничего страшного, но два дня мы мазались и сидели под навесом.
Сергей злился весь вечер. Не на себя — на меня.
— Могла бы сказать, что она так быстро сгорает.
— Я сказала. Про Кирилла. Про Дашу и говорить не надо, ей три года и она белая.
— Ну виноват, всё, распни меня.
— Не хочу тебя распинать. Я хочу, чтобы ты знал, как это — два часа с ними на пляже. Не неделю, не пять лет. Два часа.
Он ушёл курить на балкон, хотя бросил в апреле.
Людмила Викторовна переехала в 412-й в тот же день, ближе к вечеру, когда стало ясно, что никто не побежит отменять. Переезжала она с достоинством: сумку с вещами взял Сергей, а она сама несла чайник, который привезла из дома, пакет с гречкой, тушёнку, две банки кабачковой икры и полотенце. Всё это она купила ещё в Нижнем и заявила в первый день, что в столовых нас обдерут, а готовить будем в номере.
— Приятного отдыха, — сказала она мне в коридоре. — Надеюсь, тебе будет удобно.
— Спасибо.
— Ты думаешь, ты умная. А ты просто злая.
Я промолчала. Не из благородства. Просто у меня не было заготовлено ответа, а придумывать на ходу я не умею.
Следующие дни шли странно, потому что отпуск всё равно продолжался. Мы ходили на море утром и вечером, днём спали. Артём подружился с мальчиком из Кемерова, они таскали друг другу камни. Кирилл научился плавать в круге и требовал, чтобы все смотрели. Мы съездили в аквапарк, и я потратила почти всё, что у меня осталось, — Сергей дал две тысячи, а остальное я доложила и ничего не сказала.
Людмила Викторовна начала болеть. Не притворно — у неё правда давление, она его давно мерит и записывает в блокнотик. Но раньше она мерила его дома, а тут стала мерить в 412-м и звонить Сергею. Он бегал на четвёртый этаж по три раза в день. Приносил ей воду, ходил в аптеку за каптоприлом, сидел с ней на балконе.
— Она там одна целыми днями, — сказал он однажды.
— Она может пойти с нами.
— Она не пойдёт.
— Я знаю.
— И что мне делать?
— Ходить к ней. Я разве запрещаю?
Он посмотрел на меня так, будто я издеваюсь. А я не издевалась. Мне было почти всё равно, ходит он или нет. Меня отпустило в тот момент, когда я поняла, что мне больше не нужно делать вид, что мы одна дружная компания.
На пятый день Артём сказмне за ужином — мы ели в кафе на набережной, хачапури и картошку:
— Бабушка говорит, ты её выгнала из нашего номера, потому что тебе её жалко не было.
Кирилл замер с картошкой. Сергей уставился в телефон.
Я вытерла Даше рот салфеткой и подумала, что сейчас очень легко сказать про бабушку что-нибудь такое, что Артём запомнит на двадцать лет.
— Я её не выгоняла из отеля. Я сняла ей отдельный номер и заплатила за него сама.
— Зачем?
— Потому что бабушка написала мне список, что я должна делать с утра до вечера, пока все отдыхают. И я не хочу так отдыхать. Я тоже приехала на море.
— Она сказала, ты дома сидишь.
— Я дома работаю. Ты видел, я шью до ночи.
Артём подумал.
— А бабушка обиделась?
— Очень.
— И она нас теперь не любит?
— Любит. Она вас любит, — сказала я, и это была правда, из-за которой всё и было так сложно. — Она злится на меня, а не на вас. Это разные вещи.
Он покивал и попросил ещё лимонада. Больше не спрашивал.
Сергей потом, когда дети уже спали, сказал:
— Ты хорошо ответила.
— Спасибо.
Он сел рядом на край кровати. У нас была двуспальная в маленькой комнате, а дети в большой. Он положил руку мне на спину, погладил по лопаткам, потом ниже. Мы не были вдвоём с марта, если честно.
— Ты обгорела, — сказал он тихо.
— Немного.
Он поцеловал меня в плечо, там, где кожа была горячей и я дёрнулась. Потом в шею. От него пахло морем и сигаретами, которые он «не курит». Я сначала лежала как деревянная, а потом мне стало хорошо и жалко себя одновременно, и я обняла его, и мы старались не шуметь, потому что Даша спит чутко, а стенка между комнатами была не стенка, а перегородка из гипсокартона. Один раз он рассмеялся мне в ключицу, потому что кровать скрипнула, и мы обо замерли, как школьники. Потом он лежал, обняв меня со спины, и дышал мне в затылок.
— Ну всё? — сказал он в темноту. — Мир?
— В смысле?
— Ну, помирились.
Я сняла его руку со своего живота и села.
— Серёж, мы с тобой не ссорились. Ссорились не мы.
— Ну ты понимаешь, о чём я.
— Понимаю. Ты хочешь, чтобы я утром пошла и извинилась.
Он молчал секунд десять. В темноте гудел кондиционер.
— Она мать моя, — сказал он наконец. — Она меня одна поднимала. Отец умер, когда мне четырнадцать было, она на двух работах была. Она не умеет по-другому. Она правда думает, что так и надо: мужик пришёл — накорми.
— Я знаю, что она тебя одна поднимала. Я это слышу восемь лет.
— И что мне теперь, выбирать?
— Не надо выбирать. Мне не нужно, чтобы ты от неё отказался. Мне нужно, чтобы, когда она даёт мне бумажку с расписанием, ты сказал ей одно слово. «Мам, не надо». Всё. Одно слово.
— Да я говорил!
— Ты сказал мне: не обращай внимания.
Он встал, взял сигареты и вышел на балкон. Я лежала и слушала, как он там шаркает. Потом он вернулся, лёг и сказал в потолок:
— Тридцать три тысячи. Ты понимаешь, что это твоя машинка была.
— Оверлок и стол.
— Ну.
— Понимаю.
— Могла бы просто потерпеть десять дней.
— Могла бы. Я двенадцать лет терпела.
Он не ответил. Утром взял детей и повёл на завтрак сам, не разбудив меня. Я проспала до девяти и потом полдня ходила с чувством, что забыла что-то важное.
На шестой день Людмила Викторовна пришла к нам сама, вечером, нормальным человеком: в блузке, с накрашенными губами, принесла детям персики в пакете. Сидела, чистила Даше персик, спрашивала Артёма про его друга из Кемерова. Я поставила ей чай.
Потом дети ушли смотреть мультики на планшете, и она сказала:
— Марина, давай закончим. Я подумала. Я, может, резко написала. Ну, я привыкла, что у меня всё по часам, я двадцать восемь лет на комбинате в смену.
Я кивнула. Я даже почувствовала что-то вроде облегчения — на секунду.
— Извинись при детях, что ты меня выселила, — продолжила она. — И всё, забудем. Я даже про деньги не буду поминать.
— Нет.
— Что «нет»?
— Я не буду извиняться. Я не считаю, что сделала плохо.
Она поставила чашку.
— Ты понимаешь, что я с Дашкой сижу два раза в неделю? Кто её из сада забирает в четыре, когда у тебя твоё шитьё? Кто с ней сидел в мае, когда ты на свою свадьбу заказ шила и трое суток не спала?
— Вы.
— И ты со мной так.
— Я вам за это благодарна. Правда. — Мне было трудно говорить, потому что она была права насчёт мая. — Но это не значит, что за это я вам должна вот такое расписание.
— Значит, я больше не сижу.
Тут я поняла, что она не блефует, и что дальше будет неудобно, дорого и надолго. И всё равно сказала:
— Значит, не сидите.
Она встала, поправила блузку и вышла. Пакет с персиками остался на столе.
Сергей вернулся с пляжа с Кириллом, узнал и сначала даже не понял, за что хвататься — за то, что мать больше не будет забирать Дашу, или за то, что жена отказалась сказать два слова.
— Тебе трудно было? Тебе язык бы отвалился?
— Да.
— Это не ответ!
— Это ответ. — Я развешивала на балконе купальники. Внизу кто-то тащил надувной матрас и ругался. — Если бы я извинилась при детях, Артём бы понял, что я была неправа. И в следующий раз бумажка была бы на четыре страницы.
— Да не будет никакой бумажки!
— Будет. Не бумажка, так что-нибудь ещё.
Он ушёл к матери и вернулся через два часа. Сказал, что она поменяла билет на послезавтра, доплатила тысяча девятьсот, и что он поедет провожать её на вокзал.
— Хорошо.
— «Хорошо», — повторил он. — Ты хоть бы сделала вид, что тебе неприятно.
— Мне неприятно, — сказала я. И это было так: мне было тяжело и муторно, и хотелось, чтобы всё это как-то само рассосалось. Просто я уже знала, что само не рассосётся.
Провожали её в среду. Я не поехала — осталась с детьми, потому что тащить троих на вокзал в жару было незачем. Она попрощалась с внуками в холле, обняла всех по очереди, Даше дала конфету, Артёму — двести рублей «на мороженое». Мне сказала:
— До свидания, Марина.
— До свидания, Людмила Викторовна. Хорошей дороги.
И всё. Никакого скандала на весь холл, которого я, по правде, ждала.
Последние три дня были странно тихие. Сергей мало разговаривал, но стал делать то, чего раньше не делал: сам поднимал детей, сам мазал Кирилла кремом, купил Даше жёлтый круг с утёнком и сидел с ней в воде на мелководье, пока я плавала. Один раз он взял всех трёх и увёл на два часа в дельфинарий, а мне сказал: «Полежи».
Я лежала на балконе с книжкой, которую взяла с собой ещё в апреле и не открывала. Прочитала четыре страницы и уснула.
В последний вечер мы сидели на набережной, дети ели мороженое, и Сергей сказал:
— Что с садом-то будем делать?
— С сентября переведём Дашу на полный день, до пяти. Место есть, я в июне спрашивала на всякий случай.
— Ты в июне спрашивала?
— Да.
Он помолчал.
— То есть ты знала, что так будет.
— Я не знала. Я на всякий случай.
— А Кирилла с борьбы кто по средам?
— Ты. У тебя среда — короткая смена.
— Я не смогу каждую среду.
— Тогда через среду. Или он ходит по вторникам и субботам, я узнаю.
Он смотрел на воду. Потом сказал:
— Мама позвонит через неделю, будет как будто ничего не было. Она так всегда.
— Пусть звонит. Я не буду с ней воевать.
— Только к ней в субботу теперь не поедем, да?
— Каждую субботу — не поедем. Раз в месяц — поедем. И детей она может забирать к себе, если хочет, я не против.
— Она скажет, что это ты меня настроила.
— Скажет.
Он усмехнулся, впервые за эти дни.
— Тридцать три тысячи, Марин.
— Тридцать две восемьсот.
— Ты дурная.
— Возможно.
Он взял у Даши мороженое, которое уже текло ей на живот, откусил и отдал обратно.
Дома в Нижнем было душно, в подъезде пахло краской — за неделю успели покрасить перила. Мы разобрали чемоданы, я загрузила стиральную машину, и в двенадцатом часу, когда дети наконец улеглись, я села за свою старую машинку.
У меня в переписке висело сообщение от заказчицы, которое я не открывала с прошлого воскресенья: два платья для девочек к первому сентября, срок — двадцать пятое, и ещё комплект белья, если возьмусь.
Я написала, что возьмусь. И про белье тоже.
