Тусклые лампы родильного отделения бросали холодные пятна света на кафель. Марина лежала на каталке в коридоре, ещё не оправившись после родов. Тело ныло от усталости, но внутри пульсировало удивительное счастье. Рядом в прозрачной колыбельке спала её дочь — крошечный комочек с тёмным пушком на головке, с малюсенькими пальчиками, которые то и дело сжимались в кулачки. Девочка появилась на свет всего три часа назад, и Марина всё ещё не могла поверить, что это взаправду. Девять месяцев ожидания, тревог и надежд — и вот она здесь, живая, настоящая. Её дочь.
Дверь в конце коридора распахнулась с глухим стуком. Марина повернула голову и увидела мужа. Андрей шёл к ней быстрым, неестественно механическим шагом. Лицо было напряжённым: скулы заострились, губы сжаты в тонкую линию. У Марины внутри что-то оборвалось — она знала этот взгляд: холодный, решительный, безжалостный.
— Андрей, — тихо позвала она, пытаясь улыбнуться. — Посмотри на неё. Она такая красивая...
Он остановился у каталки, даже не взглянув на ребёнка. Его взгляд был устремлён куда-то поверх Марины, будто он видел перед собой не жену, а досадную помеху.
— Нам нужно поговорить, — сказал он бесцветным тоном.
— Может, подождёшь немного? Меня ещё должны перевести в палату...
— Нет, сейчас. Здесь и сейчас.
По спине Марины пробежал холод. Проходившая мимо медсестра бросила на них быстрый оценивающий взгляд и ускорила шаг — словно чувствовала приближающуюся грозу.
— Я не буду растить эту девочку, — произнёс Андрей, и слова упали камнями в тишину больничного коридора. — Я говорил тебе ещё во время беременности. Я хотел сына, наследника, того, кто продолжит мой род, моё дело. А ты родила девчонку.
Марина онемела. Она слышала эти слова раньше, на седьмом месяце, когда УЗИ показало пол ребёнка. Тогда Андрей три дня не разговаривал с ней, а потом сказал, что передумает, что примет любого ребёнка. Она поверила. Боже, как же она поверила...
— Андрей, это наша дочь, — прошептала она, и голос предательски дрогнул. — Наша кровь. Как ты можешь?
— Могу, — отрезал он. — И вот что я тебе скажу, слушай внимательно, потому что повторять не буду. — Он наклонился ближе, и Марина увидела в его глазах не просто равнодушие, а настоящую ледяную ярость. — Откажись от дочери, или я ухожу. Прямо сейчас ты подпишешь отказ, девочку заберут в приют, и мы забудем об этом. Попробуем снова — родим сына. Я дам тебе ещё один шанс. Или я подаю на развод, и ты останешься без гроша, без жилья, без работы, с ребёнком на руках. Моя мать позаботится, чтобы тебя нигде не взяли. Мы знаем людей.
Марина смотрела на него широко раскрытыми глазами. Десять лет брака. Десять лет рядом с этим человеком. Как она могла не видеть, кто он на самом деле?
— Ты... ты не можешь говорить серьёзно, — выдавила она.
— Я абсолютно серьёзен. У тебя есть десять минут на размышление. — Андрей выпрямился и скрестил руки на груди. — Либо отказ, либо я ухожу навсегда. Выбирай.
Где-то в конце коридора заплакал младенец. Из палаты донёсся счастливый женский смех. А здесь, в этом тускло освещённом углу, рушилась целая жизнь.
Марина молча смотрела на мужа, потом перевела взгляд на спящую дочку — на крошечное личико, маленький носик, приоткрытый ротик. Внутри неё что-то переломилось, встало на место, обрело невероятную, железную твёрдость. Она знала, что сейчас сделает, и знала, что после этого жизнь уже никогда не будет прежней.
Марина медленно, с трудом приподнялась на локтях. Каждое движение давалось с болью, но она не обращала на это внимания. Внутри разгоралось не гнев и не отчаяние, а холодная, кристально ясная решимость.
— Десять минут, значит? — спросила она, и голос её звучал странно спокойно.
— Девять, — поправил Андрей, демонстративно взглянув на часы. — Не трать моё время.
Марина кивнула и потянулась к стене. Над каталкой висела кнопка вызова. Пальцы дрожали, с первого раза она промахнулась, со второго кнопка щёлкнула, и где-то на посту коротко запищало.
— Ты что делаешь? — Андрей нахмурился.
— Не трачу твоё время.
Пришла та же медсестра, что недавно прошла мимо: полная, в зелёном костюме, с телефоном в нагрудном кармане.
— Что такое, мамочка? Кровит?
— Нет. Позовите, пожалуйста, Веру Николаевну. Я недолго.
Медсестра посмотрела на Андрея, потом на Марину и ушла, ни о чём не спросив. Андрей усмехнулся краем рта.
— Врача на помощь зовёшь? Она тебя к себе жить возьмёт, что ли?
Марина не ответила. Она смотрела на дочь. Девочка сморщила во сне нос, будто собралась чихнуть, но не чихнула, и личико опять разгладилось. Марина почему-то подумала: вот так. Вот так и надо.
Вера Николаевна, которая три часа назад принимала у неё роды, пришла быстро. Марина зачем-то считала минуты, и вышло меньше трёх. Врач была невысокая, седая, с короткой стрижкой и в очках на цепочке. Подойдя, она по привычке сразу взглянула на ребёнка, а потом уже на Марину.
— Ну, Ковалёва, что у тебя? Живот тянет?
— Вера Николаевна, мой муж требует, чтобы я сейчас написала отказ от дочери. Если не напишу, он уходит. Отказ я писать не буду. Пусть уходит. И скажите, пожалуйста, на посту, чтобы ко мне и к ребёнку его без моего разрешения больше не пускали.
Сказала она это громко и ровно, как когда-то диктовала по телефону заказ на склад. Из ближней палаты выглянули две женщины в халатах, а медсестра так и встала в дверях сестринской с журналом в руках.
Андрей покраснел. Марина десять лет его знала и красным видела, может быть, раза три.
— Марина, у тебя гормоны. Мы просто разговариваем. Это семейное дело.
Вера Николаевна сняла очки, и они повисли на цепочке.
— Семейное дело решают на кухне. А здесь моё отделение. Молодой человек, на выход.
— Я муж.
— Вот и хорошо, раз муж. Значит, дорогу к лифту найдёте.
Андрей наклонился к Марине, и она почувствовала знакомый запах его одеколона, который сама дарила ему на каждый Новый год.
— Ты пожалеешь, — сказал он тихо. — Я тебе сказал, что будет. Так и будет.
— Пакет оставь, — ответила Марина.
У него в руке и правда был пакет из «Перекрёстка». Час назад она написала ему, что нужна вода без газа и прокладки, самые большие, и он купил. Ехал сюда, чтобы потребовать отказаться от дочери, и по дороге зашёл в магазин за водой и прокладками. Марина не знала, что с этим делать, и решила пока ничего не делать. Андрей поколебался, будто пакет тоже был предметом торга, потом поставил его на край каталки и пошёл к дверям тем же механическим шагом, каким пришёл.
Марина нашла глазами круглые часы над постом.
— У тебя ещё пять минут оставалось, — сказала она ему в спину.
Андрей не обернулся. Дверь глухо стукнула, как и в первый раз.
Какое-то время никто не двигался. Потом медсестра выдохнула:
— Ну, я думала, она сейчас в обморок. А она его как из процедурной выставила.
— Двадцать шесть лет здесь работаю, — сказала Вера Николаевна, надевая очки. — Чего только не наслушалась. Отцы и в обморок падали, и дрались, один с дверью в предродовую уехал. Но чтобы через три часа после родов вот так спокойно, это я впервые вижу.
— Можно ручку? — попросила Марина. — Я хочу на бирке имя дописать. И скажите, когда её ещё раз взвесят? Мне говорили, три двести, а я не расслышала, три двести или три двадцать.
— Три двести шестьдесят, — ответила Вера Николаевна, протягивая ей ручку из кармана. — Имя есть?
— Соня. Софья.
— Софья Андреевна, — сказала медсестра и тут же прикусила язык.
— Андреевна, — согласилась Марина. — Куда ж теперь денешься.
Плакала она ночью, когда её уже перевели в палату. Соседка Кристина, двадцатидвухлетняя девочка, которой муж весь вечер присылал фотографии шариков, развешанных по квартире, уснула около двенадцати. Соня спала в своей прозрачной колыбельке, иногда кряхтела и шевелила губами. Марина лежала на боку, прижав к лицу казённую подушку с жёстким штампом на наволочке, и плакала так, чтобы ничего не было слышно. Это было страшнее, чем в коридоре. В коридоре была злость, ясная и простая, а теперь пришло другое. Десять лет. Две замершие беременности, о которых знали только они двое и его мать. Клиника на Профсоюзной, уколы в живот, которые Андрей сам ставил ей по вечерам, потому что она боялась. Это было, это не приснилось. И сегодняшний коридор тоже не приснился. Как одно может жить рядом с другим, она не понимала, и от этого непонимания хотелось выть.
В половине второго телефон завибрировал. Пришло сообщение от банка: «Карта *4417 заблокирована держателем счёта». Это была дополнительная карта к счёту Андрея, с неё Марина платила в магазине, на заправке, за коммуналку. Почти сразу пришло второе сообщение, теперь от самого Андрея: «Ты сделала выбор».
Она не ответила. Открыла приложение своего банка, где лежала зарплатная карта. Зарплату ей платила фирма мужа, а с марта туда приходили декретные. На карте было шестьдесят восемь тысяч четыреста рублей. В марте, когда пришло пособие по беременности и родам, она перевела Андрею двести тысяч. Он тогда сказал: «Зачем тебе на отдельной карте? Пусть лежат вместе, летом кухню переделаем». Кухню так и не начали, а после УЗИ на седьмом месяце про неё больше не вспоминали.
Шестьдесят восемь тысяч четыреста. Марина пересчитала дважды, будто от второго раза сумма могла измениться.
Утром она позвонила сестре. Ольга была старше на четыре года, жила в Подольске с мужем Витей и двумя сыновьями в двухкомнатной квартире, которую они до сих пор выплачивали. Работала она в регистратуре районной поликлиники. Трубку взяла сразу, на фоне гремели кастрюли и орал телевизор.
— Родила? Ну! Кто? Давай рассказывай, я тебе вчера весь вечер писала, ты молчишь…
Марина рассказала, и Ольга замолчала надолго. Даже телевизор кто-то выключил.
— Он совсем, что ли? — наконец спросила сестра. — Он чего, больной?
— Не знаю, Оль.
— Так. Ко мне поедешь. А куда ещё. Витьке я сама скажу. — Ольга помолчала. — Только ты знаешь, как у нас. Пашка с Тёмой в одной комнате, мы в другой. Ничего, как-нибудь. Тёмкину кроватку с балкона достанем, она там под коробками стоит.
На второй день к Марине пришла психолог центра, Ирина Сергеевна, молодая женщина в кардигане поверх формы. Наверное, её позвала Вера Николаевна. Она села на край соседней кровати, пока Кристину увели на процедуры, и сначала долго спрашивала, как Марина спит и ест ли. Потом осторожно перешла к делу.
— Вы, наверное, знаете, но я всё равно скажу. Заставить вас отказаться от ребёнка никто не может. Отцом ваш муж записан в любом случае, раз вы в браке. В течение года после рождения ребёнка развестись он может только с вашего согласия. Алименты можно требовать и в браке, разводиться для этого не нужно.
— Я знаю, — сказала Марина. — Я кадровик. Шесть лет у него на фирме оформляю людям декреты и больничные.
Ирина Сергеевна моргнула.
— У него? То есть вы работаете у мужа?
— Офис-менеджер и кадры. На складе в Люберцах, «Ковалёв-Строй», кровля и водосток. Его отец основал фирму. — Марина помолчала. — Поэтому он и сказал, что я останусь без работы.
— Уволить женщину в отпуске по уходу за ребёнком нельзя, вы это лучше меня знаете. И пособие до полутора лет считается от вашего заработка, пока вы числитесь на работе. Не увольняйтесь сами, как бы на вас ни давили.
— Не уволюсь.
Марина записала всё в заметки, хотя сама могла бы рассказать то же самое. Одно дело оформлять чужие отпуска по уходу и вбивать чужие даты рождения, другое дело лежать с распухшей грудью и понимать, что теперь это твоя жизнь. Потом, когда психолог ушла, она открыла калькулятор. Сорок процентов от средней зарплаты выходило где-то двадцать четыре тысячи в месяц. Алименты по закону составляют четверть заработка отца. Официальная зарплата у Андрея Аркадьевича Ковалёва, генерального директора, была тридцать пять тысяч. Марина знала это точно, потому что сама каждый месяц распечатывала ему расчётный листок, и он, не глядя, совал его в бардачок. Остальное он брал наличными из кассы и через «подотчёт», как когда-то делал его отец, и Марина, если честно, никогда не задумывалась, хорошо это или плохо. Это было их семейное, общее. Четверть от тридцати пяти тысяч равнялась восьми тысячам семистам пятидесяти рублям. Столько стоили две пачки хороших подгузников и банка смеси, если не хватит молока.
На третий день пришла свекровь.
В отделение посетителей не пускали, и Марина спустилась в комнату для встреч на первом этаже, держась за перила. Тамара Львовна сидела на банкетке в пальто, с прямой спиной, сумку держала на коленях. Тридцать лет она проработала начальником отдела кадров на оборонном заводе и восемь лет как была на пенсии, но сидела по-прежнему так, будто сейчас вызовет к себе в кабинет. На банкетке рядом лежал большой пакет.
— Ну, здравствуй. — Она оглядела Марину с головы до ног. — Бледная какая. Кормишь сама?
— Пытаюсь.
— Пытайся. Смесь эта вся одна химия. — Тамара Львовна подвинула пакет. — Тут творог, печенье «Юбилейное», тебе можно. И вот.
Она достала со дна пакета конверт на выписку, розовый, с кружевом и атласной лентой. Марина видела такие в детском магазине на Первомайской, по одиннадцать тысяч.
— Купила ещё в мае, — сказала свекровь, как бы между делом. — Андрею не говорила.
Марина держала конверт и не знала, что сказать. Тамара Львовна не стала ждать.
— Ну ты, конечно, устроила. При врачах, при всём отделении. Мне Андрюша вечером рассказал, я чуть давление не вызвала. Позор какой.
— Позор? — переспросила Марина.
— А что, не позор? Муж с женой должны разбираться дома. — Свекровь поджала губы точно так же, как поджимал Андрей. — Он дурак, я ему так и сказала. Весь в отца. Аркадий, когда я Андрюшей ходила, тоже говорил: будет девка, домой не приходи. Пил тогда три дня. А родился Андрюша, и всё обошлось.
— А если бы родилась девочка?
Тамара Львовна посмотрела на неё как на ребёнка, который задаёт глупые вопросы.
— Не родилась же. — Она снова расправила складки пальто. — Значит, так. Возвращайся в квартиру. Андрей пока поживёт у меня, остынет. Только ты не дёргайся: никаких заявлений, никаких судов. Через месяц сам придёт.
— А если не придёт?
— Придёт. Куда он денется.
Марина помолчала. Квартира в Перово, в которой они жили все десять лет, досталась Тамаре Львовне от её матери, и записана была на неё. Марина делала там ремонт, выбирала обои, клеила их вместе с Андреем, ругаясь из-за стыков, но квартира от этого не стала её квартирой.
— Он сказал, что вы позаботитесь, чтобы меня никуда не взяли на работу, — сказала она. — Что вы знаете людей.
Свекровь отвела глаза. Это было так непохоже на неё, что Марина даже удивилась.
— Мало ли что он сказал сгоряча. — И сразу, будто испугавшись своей мягкости: — Но ты мне тоже нервы не трепли, я женщина немолодая. Квартира моя, ты знаешь. Я тебя с ребёнком на улицу не выгоню. Пока.
Это «пока» Марина потом вспоминала всю ночь. Если вернуться в Перово, придётся жить в чужой квартире и ждать, придёт Андрей или не придёт, и, если придёт, с каким лицом. Ничего не подавать и никуда не ходить. Месяц, другой, год. В конце концов она поняла, что именно ей предлагают: сидеть тихо и надеяться, что её дочь когда-нибудь простят за то, что она девочка.
Утром она написала свекрови: «Спасибо за конверт. Я поеду к Оле». Ответ пришёл через час: «Как знаешь».
На выписку Андрей не приехал. Тамара Львовна тоже не приехала. Приехали Ольга и Витя на своём старом «Логане» с соседским автокреслом на заднем сиденье, плохо отмытым от чьего-то сока. У выхода фотограф предлагал «пакет на выписку» за три с половиной тысячи. Марина отказалась, и Витя, неловко и сосредоточенно, нафотографировал её с Соней на телефон на фоне шариков, которые были чужими, от соседней выписки. Розовый конверт Марина всё-таки надела на дочку. Не из благодарности, просто другого не было, а октябрьский ветер у метро «Ленинский проспект» был совсем не шуточный.
— А где этот? — спросила медсестра, отдавая Соню Вите на руки, потому что так было положено и потому что больше отдавать было некому.
— Не смог, — ответила Ольга раньше, чем Марина успела открыть рот.
В Подольске кроватку достали с балкона, протёрли от пыли и поставили в комнате Ольги и Вити, у шкафа. Ольга с Витей перебрались к мальчишкам. Одиннадцатилетнего Пашку подселили к шестилетнему Тёме, и тот сразу заявил, что Пашка храпит. Витя ходил по квартире боком и по три раза извинялся, если входил на кухню, когда Марина кормила.
— Я не против, Марин, ты не думай, — сказал он на третий вечер, стоя в дверях ванной с полотенцем на плече. — Просто ванная одна. Мне в шесть вставать.
— Я знаю, Вить.
— Ну вот. Ты не обижайся.
Марина не обижалась. Она вообще мало что успевала чувствовать. Соня просыпалась каждые два часа, грудь горела, шов тянул, ночами Марина ходила по комнате и качала дочь, считая шаги, чтобы не уснуть стоя. От шкафа до окна было семь шагов. Иногда сквозь стену было слышно, как Витя говорит Ольге что-то недовольное, а Ольга шипит в ответ. Однажды Марина разобрала: «...а что я, по-твоему, должна была сказать, не приезжай?»
Сестра помогала. Она приходила с работы, брала Соню, отправляла Марину в душ, варила суп сразу на всех в огромной кастрюле и вообще оказалась такой, какой Марина её давно не видела, ловкой и даже весёлой. Но иногда из неё вырывалось другое.
— Ты десять лет как сыр в масле, — сказала она однажды ночью, когда они вдвоём сидели на кухне, Соня наконец уснула, а у Ольги на ногах были мужнины шерстяные носки. — Москва, машина, Турция два раза в год. Я тебе звонила, ты всё: «Андрюша то, Андрюша это». А я тут с Витькой и его ипотекой.
— Оль.
— Да ничего. Я так. — Ольга покрутила чашку. — Я тебе не завидовала. Ну, может, завидовала. Кому теперь до этого дело.
Потом помолчала и спросила то, чего Марина боялась больше всего:
— Слушай, а может, правда вернёшься? Ну, он гад, конечно. Но десять лет. Он же тебя не бил, не пил. Мать его сама говорит, остынет. Ты же не потянешь одна, Марин. На что ты жить будешь?
Марина посмотрела на неё и вдруг поняла, что Ольга спрашивает не со зла. Ольга просто устала от тесноты, от Вити, от супа на шестерых, и ещё она правда боялась за сестру. Всё это было одновременно.
— Он не бил, — сказала Марина. — Он просто дал мне десять минут, чтобы я решила, отдавать её или нет. А потом поправил, что девять.
Ольга больше к этому разговору не возвращалась.
Заявление на отпуск по уходу за ребёнком Марина отправила на фирму по электронной почте, как сама когда-то учила это делать других. Вечером позвонила главный бухгалтер Люда. Они проработали вместе шесть лет, вместе обедали в подсобке у склада, Люда была на их свадьбе и знала про обе замершие беременности, потому что Марина тогда брала больничные.
— Родила, значит, — сказала Люда. — Поздравляю. Девочка?
— Девочка.
— Ну и слава богу. — Люда помолчала. — Мне Андрей Аркадьевич велел твоё ничего не оформлять. Я оформила. Он пока не знает, что я обязана. Узнает, ну и пусть знает, это закон, а не я придумала.
— Спасибо, Люд.
— Да за что. Ты держись там. Он тут ходит, всех строит. Вчера Серёгу с погрузки чуть не уволил за то, что тот спросил, кто у вас родился.
Пособие пришло через две недели. Двадцать три тысячи восемьсот рублей. Марина положила их рядом с остатком от шестидесяти восьми, который за это время успел стать сорока двумя. Ушло на подгузники, на молокоотсос, на педиатра, потому что у Сони три дня держалась желтушка и Марина испугалась, на коммуналку Ольге, которую та сначала не хотела брать, а потом взяла.
Андрей молчал три недели. Потом написал: «Надо встретиться. Обсудить условия».
Он приехал в Подольск в субботу и встал у Ольгиного подъезда на своей белой «Камри», той самой, на которую в позапрошлом году не хватало, и Марина отдала свою премию. Соню Марина оставила наверху с Ольгой и спустилась одна. Зачем она так сделала, она и сама не знала. Наверное, не хотела, чтобы он смотрел на её дочь так же, как тогда в коридоре, то есть не смотрел вовсе.
В машине пахло тем же одеколоном и новым ароматизатором, хвойным. Раньше ароматизаторы покупала Марина, и всегда цитрусовые.
— Значит, так, — сказал Андрей, глядя перед собой. — Ты даёшь согласие на развод, сейчас, а не через год. Пишешь по собственному. Я тебе даю триста тысяч сразу. Алименты буду платить по закону, как положено. И больше ты меня не дёргаешь.
— По закону, — повторила Марина. — С тридцати пяти тысяч. Восемь семьсот пятьдесят.
Он покосился на неё.
— Это по закону.
— Я знаю, что по закону. Я тебе этот закон шесть лет в расчётках печатала. — Марина сложила руки на коленях, чтобы не было видно, что они дрожат. — Двести тысяч моих верни. Декретные. В марте.
— Какие твои? Ты их в семью отдала. Ты десять лет жила в материной квартире бесплатно. Ты считать начнёшь, так я тоже посчитаю.
— Семьи нет. Ты сам сказал.
Андрей резко повернулся к ней.
— Я ничего не говорил. Я тебя не выгонял. Я тебе предложил нормальный вариант, а ты устроила цирк на всё отделение. Ты сама выбрала, Марина. Сама. — Он стукнул ладонью по рулю, несильно, скорее от бессилия. — Я тебе шанс давал. Мы бы ещё родили. Ты думаешь, мне легко? Отец мне фирму оставил не для того, чтобы её потом зять какой-нибудь…
Он не договорил. Марина смотрела на него и вдруг увидела, что он верит в то, что говорит. Не притворяется и не играет, а действительно считает, что предложил ей нормальный вариант, а она отказалась. От этого стало ещё страшнее, чем в коридоре.
— Ты её даже не видел, — сказала она.
— И не надо.
Марина открыла дверь.
— Подумай про триста тысяч, — сказал он ей вслед. — Больше не будет.
— Я подумаю.
Думала она до четырёх утра, с Соней на руках, от шкафа до окна. Триста тысяч были деньгами. На них можно было снять однушку где-нибудь здесь же, в Подольске, на полгода, и уйти от Вити с его единственной ванной. Но тогда придётся уволиться, а значит, потерять пособие и стаж, и через полтора года у неё не будет ни работы, ни денег, только восемь тысяч семьсот пятьдесят в месяц, пока Соне не исполнится восемнадцать. И ещё ей пришлось бы подписаться под тем, что всё было нормально: он предложил вариант, она отказалась, разошлись.
Утром она нашла в интернете образец искового заявления о взыскании алиментов в твёрдой денежной сумме. Это можно было подать по месту своего жительства, в Подольский суд, и на время брака тоже. Она сидела над заявлением три вечера, пока Соня спала, и дольше всего над одним абзацем. В нём нужно было объяснить суду, почему она просит не четверть заработка, а фиксированную сумму. Объяснить было просто: официальная зарплата ответчика не отражает его реальных доходов, ответчик регулярно получает денежные средства из кассы организации наличными, это подтверждается его расходами, автомобилем, приобретённым за наличные, и поездками. Марина знала это не понаслышке. Она этот абзац писала и стирала, писала и стирала. Ей было ясно, что суд может запросить документы фирмы. И ясно, кто эти документы составлял и кто раскладывал по конвертам деньги перед Новым годом, когда отец Андрея ещё был жив, а потом и при самом Андрее.
В конце концов она оставила абзац, только убрала оттуда всё, что касалось не Андрея, а фирмы. Никаких конвертов, никаких «подотчётов», никакой кассы, кроме той, из которой брал он сам. Попросила взыскивать полторы величины прожиточного минимума на ребёнка ежемесячно. Ольга, прочитав заявление, сказала:
— Он тебя убьёт.
— Не убьёт, — ответила Марина. — Он посчитает.
Повестку Андрей получил, судя по всему, через две недели. В тот же вечер позвонила Люда, и это был совсем другой звонок.
— Ты что творишь? — Люда не поздоровалась. — Ты понимаешь, что если суд запросит выписки, к нам налоговая придёт? У меня ипотека, Марина. У меня сын на платном. Я там двенадцать лет.
— Люд, я про тебя ничего не писала. И про фирму тоже. Только про него.
— А ты думаешь, суд не спросит, откуда у директора с зарплатой в тридцать пять тысяч «Камри»? Спросит. И начнут копать. И кто конверты раскладывал, тоже спросят, ты думаешь, я не помню, как мы с тобой в бухгалтерии их раскладывали?
Марина помолчала.
— Помню, — сказала она. — Люд, у меня ребёнку на подгузники нет. Он предлагает восемь семьсот в месяц.
— Я тебе не враг, — голос у Люды сорвался. — Я тебе декрет оформила, хотя он запретил. А ты меня вот так.
— Я тебя никак.
— Ну да. — Люда коротко вздохнула. — Ладно. Делай как знаешь.
Она повесила трубку и больше не звонила. Марина долго сидела с телефоном в руке и думала, не отозвать ли иск. Может быть, на её месте кто-то и отозвал бы. Она не отозвала и до конца жизни не была уверена, правильно ли поступила по отношению к Люде. Зато была уверена по отношению к Соне, и выбирать между этими двумя уверенностями ей пришлось самой, без советчиков.
Через неделю ей позвонил незнакомый мужчина с мягким голосом и представился юристом Андрея Аркадьевича. Разговаривал он вежливо, даже сочувственно, и сразу сказал, что его доверитель «хотел бы урегулировать вопрос без судебного разбирательства». Предложил нотариальное соглашение об уплате алиментов: тридцать тысяч ежемесячно, с индексацией. В ответ она отзывает иск и даёт согласие на расторжение брака.
— И увольнение по собственному, — добавил юрист.
— Нет, — сказала Марина. — Я в отпуске по уходу. Выйду из него, когда Соне будет полтора года, и уволюсь сама, в тот же день. Это я могу написать. Раньше нет.
— Ну хорошо, это обсуждаемо. Тридцать тысяч…
— Тридцать пять. И двести тысяч, которые я ему перевела в марте. Выписка у меня есть.
Юрист помолчал, и Марина услышала, как он что-то записывает.
— Я передам доверителю.
Через два дня ей позвонила Тамара Львовна. Она не звонила с самой выписки, и Марина, увидев её имя на экране, не сразу решилась ответить.
— Подпиши ты уже, — сказала свекровь без предисловий. — Сил нет. Он у меня дома как зверь, третью неделю. Юрист этот ему сказал, что в суде начнут спрашивать, откуда деньги, а там отцова фирма, Аркадий всю жизнь… — Она осеклась. — Я ему сказала: суда мне ещё не хватало, отца позорить. Он подпишет. Тридцать пять подпишет, и двести отдаст. Я сказала, отдаст.
— Спасибо, — сказала Марина. Она не знала, за что благодарит. Наверное, за то, что Тамара Львовна, когда это стало важно для неё самой, всё-таки стукнула кулаком по столу.
— Не за что. — Свекровь помолчала. — Я хочу её посмотреть.
Марина ничего не ответила.
— Не насовсем, — продолжила Тамара Львовна, и голос у неё стал непривычно неуверенным. — Посмотреть. Я ей ничего плохого не сделаю. Андрею не скажу, если не хочешь.
— Он что, будет против?
— Ему всё равно, — сказала свекровь и, кажется, сама испугалась того, что сказала. — Ну так что?
Она приехала в Подольск в воскресенье, на электричке. В руках был тот же пакет, на этот раз с погремушкой и банкой мёда «для Оли, за беспокойство». Ольга встретила её в коридоре, сухо сказала «здравствуйте» и всё время, пока свекровь была в квартире, стояла в дверях комнаты, сложив руки на груди, будто охранник в магазине. Тамара Львовна сняла пальто, долго мыла руки, потом села на диван и протянула руки. Марина положила ей на колени Соню.
Свекровь держала девочку неумело и напряжённо, будто внучка была тяжелее, чем на самом деле. Соня открыла глаза и уставилась на неё серьёзным мутным взглядом, каким смотрят все младенцы в два месяца.
— Носик наш, — сказала Тамара Львовна наконец. — Ковалёвский. У Аркадия такой был.
Марина не знала, что чувствует. Обиду, облегчение, злость? Всего понемногу, и нельзя было отделить одно от другого. Она смотрела, как женщина, которая три месяца назад сказала «пока», качает её дочь, неловко приподнимая колено, и молчала.
— Раз в месяц, — сказала Марина, когда свекровь уже надевала пальто. — Если хотите. При мне.
— Раз в месяц, — повторила Тамара Львовна. — Ну, хоть так.
Нотариальная контора была в Москве, на Зелёном проспекте, недалеко от Перово. Марине пришлось ехать с Соней: Ольга работала, а Витю она просить не стала. Электричка, потом метро. Автокресло она взяла у соседки по Ольгиному подъезду и всю дорогу таскала его с Соней внутри, хотя руки отваливались. На лестнице в метро какой-то мужчина молча взял кресло и донёс до верха, а потом так же молча ушёл.
Андрей пришёл вместе с юристом. Он был в тёмном пальто, гладко выбрит и очень спокоен. Кивнул Марине, будто деловому партнёру, сел на стул напротив и на автокресло, которое она поставила на соседний стул, не посмотрел. Юрист оказался мужчиной лет пятидесяти, с бородкой, и улыбался всем одинаково.
Нотариус, полная женщина в вязаном жилете, читала соглашение вслух, как положено, ровным голосом, без интонаций:
— …обязуется ежемесячно уплачивать алименты на содержание несовершеннолетней дочери, Ковалёвой Софьи Андреевны…
— Софьи? — переспросил Андрей.
Нотариус подняла на него глаза поверх очков.
— Софьи Андреевны. Здесь указано по свидетельству о рождении. Что-то не так?
— Нет, — сказал он. — Всё так.
Марина поняла, что он не знал. Двадцать шестого числа она отправила ему через юриста копию свидетельства, и он её, видимо, так и не открыл. Он не знал, как зовут его дочь, до этой самой минуты, пока чужая женщина в вязаном жилете не прочитала имя вслух.
Соня проснулась ровно на словах «в твёрдой денежной сумме в размере тридцати пяти тысяч рублей». Сначала закряхтела, потом заплакала, громко, требовательно, во весь голос. Так она плакала только от голода, и Марина это уже различала. Нотариус замолчала. Юрист улыбнулся своей одинаковой улыбкой. Андрей впервые повернул голову к автокреслу.
Марина вынула дочь, прижала к плечу и начала покачивать. Соня не унималась.
— Она всегда так? — спросил Андрей.
— Когда есть хочет.
— Громкая.
— Да.
Он смотрел на девочку. Марина не могла понять, что у него на лице. Нежности там не было, раскаяния тоже. Наверное, это было удивление человека, который всё про что-то решил и вдруг увидел это что-то живым, орущим, с красным лицом и кулаком, засунутым в рот. Потом он отвернулся к нотариусу.
— Продолжайте.
Нотариус дочитала. Андрей подписал быстро, не перечитывая, как подписывал на фирме всё, что приносила ему Марина. Потом достал телефон, что-то набрал, и у Марины в кармане коротко звякнуло. Она не стала смотреть, но и так знала, что пришло. Своё согласие на расторжение брака она подписала тут же, у того же нотариуса, отдельной бумагой. Соня к тому времени затихла у неё на плече, сопела ей в шею и пускала слюни на воротник.
Юрист собрал бумаги в папку и пожал всем руки, Марине тоже. Андрей встал, надел пальто и задержался у двери.
— Мать говорит, ты ей разрешила приезжать.
— Раз в месяц.
Он кивнул. Помолчал, глядя куда-то мимо неё, как тогда в коридоре.
— Если ей что-то… — начал он и не договорил. — Ладно. Юрист будет на связи.
Дверь за ним закрылась мягко, на доводчике, без всякого стука.
Нотариус сняла очки, потёрла переносицу и сказала, что Марина может покормить ребёнка в комнате ожидания, там всё равно никого нет. Марина посмотрела на часы над столом. Всё заняло сорок минут, и Андрей ни разу не взглянул на свои.
