Я крепче прижала к себе синюю папку и встала в очередь у железнодорожной кассы. Пальцы никак не хотели отпускать пластиковый край. В папке лежали документы, в сумке — кошелёк и красная ручка, с которой я не расставалась сорок один год. Всё было собрано. Оставалось купить билет и уехать из города, где прошла почти вся моя жизнь.
Николай ждал меня к концу октября. Ещё летом сын позвонил и заговорил так ласково, что у меня дрогнули руки: хватит жить одной, пора перебираться к нему. Они с женой собирались купить большой дом за городом. Мне обещали отдельную комнату, а главное — возможность каждый день видеть внука, который пока стеснялся меня и прятался за отца.
Ради этого я согласилась продать квартиру. Здесь оставались зарубки на кухонном косяке, сделанные, когда рос Николай, герань на подоконнике и рубашки покойного мужа в шкафу. От одной мысли о прощании с этими комнатами сдавливало горло. Но сын уверял, что сам займётся бумагами. Мне нужно было только собраться и приехать.
Теперь между мной и кассовым окошком стояли всего двое. Девушка с огромными сумками нервно смотрела в телефон. Мужчина в камуфляжной куртке переставлял чехол с удочками. За стеклом знакомая кассирша устало перебирала документы. Я мысленно повторяла приготовленную просьбу: вечерний поезд, тридцатое октября, плацкарт, обязательно нижняя полка.
С улицы тянуло сыростью и мокрой листвой. Часы над кассами привычно отставали на семь минут. Я подняла на них глаза и попыталась успокоиться. Торопиться было некуда. Через несколько дней я уже буду рядом с родными.
Позади стояла невысокая женщина в старом пуховике и тёмно-красной шали с чёрными розами. У её ног виднелась клетчатая сумка на колёсиках. Я заметила её, когда чуть повернулась, пропуская человека мимо очереди. Незнакомка смотрела прямо на меня — внимательно, не отводя почти чёрных глаз.
Я шагнула ближе к кассе и потянулась к кошельку.
В эту секунду цыганка немного наклонилась ко мне, и над самым плечом прозвучал низкий голос с хрипотцой: «Не покупай билет...»
Я обернулась так резко, что край папки стукнул меня по подбородку.
— Это ещё почему? — спросила я громче, чем хотела. Мужчина с удочками оглянулся, но тут же снова отвернулся к окошку.
Цыганка не смутилась. Она поправила шаль, и чёрные розы собрались на плече в складку.
— Не туда едешь, — сказала она спокойно, будто сообщала, что на улице дождь. — От дома уезжаешь. Насовсем.
— Я много куда уезжаю, — ответила я. Голос у меня всё-таки дрогнул, и это меня рассердило.
— К сыну, — продолжала она, не слушая. — Сын хороший, ласковый. Звонит, зовёт.
У меня вспыхнули щёки. Сорок один год я проработала в школе, вела русский язык и литературу и таких ответов начиталась вдоволь: всё общими словами, чтобы подошло к любому вопросу. Шестидесятивосьмилетняя женщина с сумкой и папкой на вокзале, к кому же ей ещё ехать, если не к детям? Я так и сказала, почти учительским тоном, каким когда-то говорила Сидоренко из девятого «Б», что изложение он списал у соседки.
Цыганка усмехнулась уголком рта, будто именно этого и ждала.
— А деньги где? — спросила она. — У тебя или у него?
Я ничего не ответила. Не потому, что решила не связываться, а потому, что ответить мне было нечего, и она это увидела.
— Дай руку, остальное скажу, — сказала она уже деловито. — Двести рублей, больше не возьму.
— Не дам.
— Не давай. — Она пожала плечами и взялась за ручку своей клетчатой сумки. — Я своё сказала.
Девушка с сумками отошла от окошка, на ходу запихивая билет в карман. Мужчина в камуфляже долго выяснял про утреннюю электричку, потом пересчитывал сдачу. Я стояла и смотрела на его затылок, на чехол с удочками, на отстающие часы, и та фраза, которую я столько раз повторяла про себя — вечерний поезд, тридцатое октября, плацкарт, нижняя полка, — вдруг рассыпалась, будто её вынули у меня изо рта.
— Лидия Петровна, слушаю вас, — сказала Тамара за стеклом. Тамару Шилову я когда-то учила писать «извините» через «и», а теперь она продавала мне билеты и всякий раз спрашивала про здоровье. — На тридцатое, как вы говорили?
— Я завтра, Тамарочка, — сказала я. — Я завтра приду.
Тамара удивлённо подняла брови, но спорить не стала. Я отошла в сторону, а за моей спиной хриплый голос сказал в окошко: «До Котельнича, общий, на сегодня». Цыганка покупала себе билет, как все люди. Мне почему-то стало от этого ещё обиднее.
На крыльце вокзала я остановилась перевести дух и только тут посмотрела на свою папку. Синяя, прозрачная, купленная в канцелярском за сорок рублей. Сквозь пластик крупными буквами читалось: «ДОГОВОР КУПЛИ-ПРОДАЖИ КВАРТИРЫ». Сверху лежала оранжевая обложка паспорта и пенсионное удостоверение. Вот и всё гадание. Сорок один год я ловила списывающих, а меня самоё поймали на первой странице.
Я шла домой и ругала себя. За то, что поддалась, за то, что Тамара теперь будет гадать, что со мной, за потерянный день. Но под этой руганью сидел вопрос, и чем больше я ругалась, тем отчётливее его слышала. Где деньги? Я ведь знала ответ. Знала с сентября. Просто никогда не произносила его вслух.
Дома было пусто и гулко. За месяц квартира превратилась в склад: коробки из-под бананов, подписанные моим почерком «Кухня», «Книги — не бросать!», «Серёжины вещи». Рубашки мужа я так и не сложила, они висели в шкафу, и я уже третий раз откладывала этот день. Герань стояла на подоконнике, её обещала забрать Нина Аркадьевна, наша бывшая физичка, с которой мы проработали бок о бок двадцать шесть лет.
Вечером пришли покупатели, Костя и Лена, молодая пара с ребёнком в слинге. Костя мерил рулеткой кухню под новый гарнитур, а Лена извинялась, что они опять без звонка.
— Мы первого с утра заезжаем, ничего? — спросила она. — Нам хозяйка съёмной квартиры уже новых жильцов нашла, с первого же. Мы бы и подождали, но некуда.
— Ничего, — сказала я. — Тридцатого я уезжаю.
Костя присел на корточки у косяка и провёл пальцем по зарубкам. Возле самой верхней было написано: «Коля, 15 лет, 1994». Писал ещё Серёжа.
— Это мы закрашивать не будем, если хотите, — сказал Костя.
— Закрашивайте, — ответила я. — Там ваш будет расти.
Когда они ушли, я села за кухонный стол, единственное, что оставалось не разобранным, вытряхнула из папки бумаги и взяла свою красную ручку. Привычка: если хочешь понять текст, читай его с ручкой. Договор от двенадцатого сентября. Квартира продана за три миллиона сто пятьдесят тысяч рублей. Деньги покупатель перечисляет «на счёт представителя продавца Морозова Николая Сергеевича» в день подписания. Доверенность от двадцать второго апреля, нотариус Захарова, с правом подписать договор, подать документы на регистрацию и получить причитающиеся мне денежные средства. Я подчеркнула «получить» и «причитающиеся». Потом подчеркнула ещё раз.
Ничего нового я там не прочла. Коля тогда приезжал на два дня, мы вместе сидели у нотариуса, и он объяснил, что так проще: деньги сразу уйдут в задаток за дом, чтобы не потерять хороший вариант, а мне не придётся мотаться по банкам. Я кивала. Мне было радостно, что сын всё берёт на себя. Сидела, смотрела, как он расписывается, и думала, что у него Серёжины руки.
Но вот чего я не знала, так это адреса дома. Знала, что посёлок называется Ольгово, что там сосны и до станции десять минут на машине. Видела фотографии: крыльцо, большие окна, Тимоша на куче песка. А на кого этот дом записан, сколько он стоит, сколько в нём моих денег и сколько банковских, я не спрашивала. Мне казалось неприличным спрашивать такое у собственного сына.
Я посмотрела на часы — у них, в Подмосковье, было на час меньше — и позвонила.
Коля ехал в машине, я слышала поворотник и радио.
— Мам, привет! Билет взяла?
— Завтра возьму. Коля, я хотела спросить. Дом на кого оформлен?
Он помолчал, и в этой паузе щёлкал поворотник.
— Ну как на кого. На нас с Алиной. Мам, ипотеку ж на пенсионерку не дадут, ты что. А что случилось?
— Ничего не случилось. А мои деньги куда пошли?
— Первым взносом пошли. Мам, я же тебе рассказывал. Без них нам бы вообще не одобрили. Ты чего такая?
— Какая?
— Ну... как на педсовете. — Он засмеялся, но как-то неуверенно. — Слушай, я за рулём, давай я тебе завтра наберу? Всё нормально, честно. Комната твоя ждёт.
Завтра он не позвонил. Я проснулась рано, сложила наконец Серёжины рубашки, все, кроме синей в клетку, её отложила отдельно, сама не знаю зачем. Потом отнесла Нине Аркадьевне герань. Нина жила одна в двухкомнатной квартире через три дома, после смерти мужа держала маленькую комнату для внучки-студентки, но внучка уехала в Казань и приезжала только летом. Нина напоила меня чаем с брусникой и в который раз сказала, что я сумасшедшая: в шестьдесят восемь лет срываться в чужой дом.
— Не в чужой, к сыну, — сказала я.
— Сын-то свой, а дом чужой, — ответила Нина. Она всегда говорила как формулы на доске записывала.
Днём я сама позвонила Коле по видео, на Алинин телефон, потому что Колин не отвечал. Алина у меня была записана как «Алина (Коля)», я так и не привыкла называть её дочкой. Ответил Тимоша. Ему было пять, и по телефону он меня стеснялся меньше, чем вживую: экран был для него как телевизор, а с телевизором можно разговаривать.
— Баба Лида! — крикнул он и показал мне потолок, потом пол, потом свою ногу в носке с динозавром.
— Тимоша, покажи мне дом, — попросила я. — Покажи, где моя комната будет.
Он с готовностью побежал, экран прыгал, мелькали коробки, лестница, чья-то куртка на перилах. Потом он толкнул какую-то дверь, и я увидела светлую комнату с окном на сосны, кровать под бежевым покрывалом, тумбочку с лекарствами и ходунки у стены.
— Тут бабушка Галя живёт, — сообщил Тимоша шёпотом. — Она спит. А ты будешь в зале, на диване, мама сказала, пока папа наверху не сделает.
Тут телефон у него забрали. На экране появилась Алина, растрёпанная, в домашней футболке, с полотенцем на плече.
— Лидия Петровна, здравствуйте... Тимош, иди мультики смотри. — Она вышла в коридор и прикрыла дверь. — Вы... Коля вам не говорил?
— Нет, — сказала я. — Не говорил.
Алина опустилась на ступеньку лестницы. Я её такой ещё не видела: обычно при мне она была подкрашенная, вежливая и немного напряжённая, как на родительском собрании.
— У мамы в августе перелом шейки бедра был, — сказала она. — Её прооперировали, поставили сустав, а она одна в Серпухове, на пятом этаже без лифта. Я не могла её там оставить. Мы думали, временно, пока не восстановится. Я Коле сто раз говорила: скажи маме. Он говорил: потом, при встрече, сама увидит, что всё нормально. — Она помолчала. — Наверху будет мансарда, там правда хорошо будет. К лету. Сейчас там просто бетон и утеплитель.
— А лестница какая? — спросила я.
Алина посмотрела на лестницу, на которой сидела.
— Крутая, — честно сказала она.
Я сказала, что всё понимаю, и я правда понимала. Если бы с моей матерью такое случилось, я бы тоже увезла её к себе и не спросила ни у кого разрешения. Алина не врала мне. Она просто жила своей жизнью, где у неё была мать, сын, муж, ипотека и стройка, а я в этой жизни пока помещалась на диване в зале. С моими коленями мансарда к лету была почти как к никогда.
Коля позвонил вечером, и по первому же «мам» я поняла, что Алина ему всё рассказала.
— Ну что ты устроила? — сказал он. — Зачем ребёнка допрашивать?
— Я не допрашивала. Я попросила показать мне мою комнату.
— Мам, ну так получилось! Галине Ивановне не на улице же жить. Дом большой, всем места хватит. Диван раскладной, хороший, ортопедический, я специально выбирал.
— Коля, — сказала я. — Ты мне в июле говорил, что у меня будет отдельная комната. Я ради этого квартиру продала.
— И будет! Наверху. Ну подожди ты полгода.
— Хорошо. А пока я жду, пусть будет записано, что часть этого дома моя.
Он замолчал. Потом заговорил быстро, как в детстве, когда приносил двойку и начинал объяснять, что учительница была к нему несправедлива. Дом в залоге у банка, никакие доли сейчас не выделить, нужно согласие банка, Алина тоже собственник, а что Алина скажет, ты подумала, получится, что мы у тебя воруем. Я слушала и не перебивала. Многое из этого, наверное, было правдой. Я в ипотеках не понимала.
— Ты мне не доверяешь, что ли? — спросил он наконец, и голос у него стал обиженный.
— Я тебе всё доверила, — сказала я. — Квартиру, деньги, папины зарубки на косяке. Теперь хочу, чтобы это где-то было написано. Хоть на бумажке.
— Мам, это бред какой-то. С чего ты вдруг?
Мне не хотелось этого говорить, но я сказала:
— Мне на вокзале цыганка велела билет не покупать.
Коля так долго молчал, что я подумала, будто связь оборвалась.
— Из-за цыганки, — сказал он наконец. — Ты из-за цыганки.
— Нет, — ответила я. — Из-за того, что я ей не смогла ответить.
Он сказал, что поговорим, когда я успокоюсь, и положил трубку первым. Такого раньше не было ни разу.
Ночью я почти не спала. Ходила по коробкам, считала. Пенсия у меня двадцать шесть тысяч с копейками. Первого числа сюда въезжают Костя с Леной и ребёнком, и права я никакого не имею их не пустить, да и не хочу. Можно было, конечно, сесть тридцатого в поезд, приехать, лечь на ортопедический диван и ждать лета, глядя, как Алина носит матери судно, а Коля по вечерам сидит в телефоне, чтобы не встречаться со мной глазами. И я бы, наверное, так и сделала, если бы он сказал по телефону хоть что-нибудь другое. Не знаю, что именно. Что-нибудь, кроме «ты мне не доверяешь».
Утром я пошла к Нине и спросила, сколько она хочет за маленькую комнату до весны.
Нина посмотрела на меня поверх очков и сказала:
— Коммуналку пополам. Больше не возьму, мне с тобой и так веселее.
— Восемь тысяч, — сказала я. — Иначе не пойду.
— Шесть, и ты мне поливаешь цветы, когда я в санатории.
На шести и сошлись.
Двадцать девятого, в восьмом часу утра, в дверь позвонили. На пороге стоял Коля с рюкзаком, небритый, в той же куртке, в которой приезжал к нотариусу. Сказал, что ехал всю ночь, что взял на работе два дня за свой счёт и что Алина велела ему без меня не возвращаться — либо привезти меня, либо хотя бы по-человечески договориться. Это «хотя бы» он сказал, глядя мимо меня, на коробки.
Я поставила чайник, он сел на табуретку, и мы долго молчали, как чужие люди в купе. Потом он стал объяснять, теперь уже медленно, без телефонной обиды. Что дом подвернулся случайно, за шесть миллионов девятьсот, и без моих денег им бы его не видать. Что по ипотеке платить сорок восемь тысяч в месяц, и Алина вышла на работу раньше времени. Что про Галину Ивановну он хотел сказать сразу, но я так радовалась по телефону, что язык не повернулся. Что думал: приеду — увижу Тимошу, привыкну, а там как-нибудь.
— Я не думал, что ты так это воспримешь, — сказал он.
— А как я должна была это воспринять?
Он не ответил. Взял свою чашку, покрутил её и поставил на место.
— Ну и что ты хочешь? Чтобы я тебе деньги вернул? У меня их нет, мам. Они в стенах.
— Я не прошу вернуть. — Я придвинула к себе тетрадный листок, я их по старой привычке держала в кухонном ящике целую стопку. — Я хочу, чтобы было написано, что ты их взял.
Я писала медленно, красной ручкой, другой у меня в сумке не было. «Я, Морозов Николай Сергеевич, паспорт..., получил от своей матери, Морозовой Лидии Петровны, денежные средства в сумме три миллиона сто пятьдесят тысяч рублей от продажи её квартиры по адресу... Указанные средства использованы на покупку жилого дома по адресу...» Тут я остановилась.
— Адрес какой?
Коля продиктовал. Улица Сосновая, дом четырнадцать. Я записала.
«...Обязуюсь вернуть указанную сумму по требованию либо выделить матери долю в доме соразмерно вложенным средствам после погашения ипотечного кредита».
Последнюю фразу я долго обдумывала, перечеркнула одно слово и написала сверху другое. Коля смотрел на мой почерк, как смотрел когда-то на свои сочинения с исправлениями на полях.
— Ты меня в должники записываешь, — сказал он.
— Ты и так должен. Просто теперь это видно.
— А если Алина увидит?
— Покажи ей сам, — сказала я. — Она, по-моему, поймёт лучше тебя.
Он взял ручку, повертел в пальцах, а потом сказал почти по-детски:
— Красной же нельзя. Не считается.
— Сорок один год считалось, — сказала я.
Он хмыкнул, и на секунду у него стало то лицо, с которым он пятнадцатилетним стоял у этого самого косяка и требовал, чтобы отец не задирал карандаш выше макушки. Потом наклонился и расписался. Подпись у него была Серёжина, с длинным хвостом у буквы «М». Ниже он вписал дату и, подумав, добавил: «Расписку написала мама, я с ней согласен». Получилось смешно и неграмотно, но исправлять я не стала.
— Так ты не поедешь? — спросил он.
— Тридцатого не поеду. Поживу у Нины Аркадьевны до весны.
— У чужих людей зимовать, когда у тебя сын есть.
— Нина мне не чужая. И сын у меня есть. Вот, — я положила листок в синюю папку, поверх договора, — расписался.
Целый день мы возили коробки к Нине. Коля нанял газель у вокзала, сам таскал книги на третий этаж и ругался на меня, что я храню школьные хрестоматии семьдесят девятого года. Нина кормила его борщом и выспрашивала про ипотечный процент, а он отвечал ей неожиданно охотно, с цифрами, как будто ему давно не с кем было об этом поговорить. Вечером я отдала ему синюю рубашку в клетку. Он взял её, ничего не сказал и сунул в рюкзак не сворачивая.
Тридцатого я проводила его на тот самый вечерний поезд, на который хотела купить себе билет. Плацкарт, нижнюю полку ему не досталось, он полез на верхнюю и оттуда помахал мне в окно. Мы не помирились, если честно. Мы просто устали ссориться, и каждый остался при своём: он, наверное, считал, что мать его обидела, а я — что сын не сказал мне правды, пока его не заставили. Но перед самым отправлением он выглянул в тамбур и сказал: «На Новый год приезжай. Тимоша спрашивает». И я ответила: «Приеду».
Когда поезд ушёл, я вернулась в зал и встала в очередь. Народу было немного. Я машинально огляделась, будто кого-то искала — пуховик, тёмно-красную шаль с чёрными розами, — но её, конечно, не было. Она давно уехала в свой Котельнич, по своим делам, и про меня, скорее всего, забыла в тот же вечер. А двести рублей я ей так и осталась должна.
— Лидия Петровна, — сказала Тамара за стеклом. — Ну что, на тридцатое уже не успели?
— На двадцать восьмое декабря, — сказала я. — Вечерний поезд, плацкарт, обязательно нижняя полка.
Тамара застучала по клавишам и, не поднимая глаз, спросила:
— Обратный тоже брать будете?
— Обратный тоже, — сказала я и достала кошелёк.
