Наглый инспектор отнял у меня права, когда я вез беременную жену в роддом. Через год я сделал то, о чем он горько пожалел. В тот вечер дорога превратилась в сплошную белую стену. Мокрый снег залеплял лобовое стекло, дворники едва справлялись и только размазывали грязную воду по стеклу. Я почти на ощупь держал руль и старался не думать о том, что Юля сидела рядом — бледная, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. — Началось… Сильнее… — прошептала она, схватившись за живот. До родов оставалось ещё две недели, поэтому мы никак не ожидали, что всё начнётся так рано. Скорую помощь к нашему дачному дому не прислали: дорогу сильно замело, и диспетчер сказал, что быстрее будет добраться самостоятельно.
Я понимал, что превысил скорость. Видел знак, но в тот момент думал только о жене, которая стонала от боли, и о ребёнке, который мог появиться на свет прямо в машине.
Впереди замигали синие огни. Нас остановили.
Из патрульной будки медленно вышел высокий, тяжёлый инспектор с самодовольным выражением лица. Он подошёл к машине и постучал жезлом по стеклу.
— Куда так торопимся? На гонки записались? — насмешливо спросил он.
— Жена рожает. Нам срочно в город. Пожалуйста, отпустите, — попросил я.
Инспектор наклонился к окну и посмотрел на Юлю, которая тяжело дышала.
— А запах алкоголя мне тоже показался?
Я ответил честно:
— Днём выпил один бокал, несколько часов назад. Я в норме. Но сейчас не до этого.
Он даже не стал меня слушать.
— Выходите. Будем проверять.
Я вышел из машины в одной тёплой толстовке. Руки дрожали не столько от холода, сколько от злости и страха за жену.
Алкотестер показал 0,18 промилле.
Любой нормальный человек после этого сказал бы: «Хорошо, езжайте дальше». Но инспектор только убрал прибор и сухо произнёс:
— Превышение скорости. Алкоголь. Водительское удостоверение изымаем.
— Вы серьёзно? Она вот-вот родит! Дайте мне довезти её, а потом я сам приеду куда скажете!
Инспектор пожал плечами:
— Закон один для всех. Машину отправим на штрафстоянку. Дальше разбирайтесь сами.
— У вас есть служебная машина. Отвезите её хотя бы вы!
Он усмехнулся:
— Я вам не водитель.
После этого инспектор вернулся в будку, а мы остались на заснеженной трассе..
Ключи он унёс с собой, так что печку я включить не мог. Я усадил Юлю обратно на пассажирское сиденье, накрыл её своей курткой и сел за руль. Машина быстро остывала, стёкла запотевали изнутри, снаружи их облепляло снегом. Юля сидела боком, держалась одной рукой за ручку над дверью, другой за мою ладонь и считала вслух, как её учили на курсах. Досчитывала до двадцати и сбивалась.
Я набрал такси. Голос в трубке сказал: «Свободных машин в вашем районе нет». Набрал другое такси, там то же самое. Позвонил в сто двенадцать во второй раз и объяснил, что стоим на трассе у поста ДПС, что у жены схватки каждые пять минут, что машину у нас забрали. Диспетчер записала и сказала ждать, бригаду направят, как только освободится. Когда она освободится, никто не знал.
— Костя, — сказала Юля, — не уходи никуда.
Я всё равно ушёл. Добежал до будки и колотил в дверь, пока она не приоткрылась. Инспектор встал в проёме и загородил собой свет.
— Ждите, — сказал он.
— Чего ждать? Пока она тут родит?
— Ждите, — повторил он и закрыл дверь.
Я стоял на ветру и думал, что сейчас разобью ему окно. Честно, думал. Потом представил, как меня кладут лицом в снег, а Юля остаётся одна в машине, и пошёл обратно.
— Ты на него не ори, — сказала Юля между схватками. — А то он нас тут заморозит назло.
Она пыталась шутить. Я это понял и от этого стало ещё страшнее.
Эвакуатор пришёл минут через двадцать пять. Я потом много раз пересчитывал по записи регистратора, и выходило двадцать четыре минуты. Из кабины выпрыгнул мужик лет пятидесяти пяти, в оранжевой жилетке поверх тулупа, глянул на нашу машину, потом на меня.
— Роженица где?
Я даже не удивился, что он спрашивает. Тогда мне было не до того.
— Здесь.
— Давай её в кабину. Там тепло.
— А машина?
— За машиной вернусь, никуда она не денется. Давай-давай, шевелись.
Мы вдвоём подняли Юлю на высокую подножку. Она охала и смеялась одновременно, потому что подножка правда была высоченная, а живот огромный. В кабине пахло соляркой, дешёвым освежителем «ёлочка» и почему-то мандаринами. Мужик сунул Юле под спину свёрнутую куртку, мне велел сесть с краю и держать её, и мы поехали.
Звали его Александр, но он сразу сказал: Саныч. Дорогу он знал так, будто снега вообще не было. Ехал он не быстро, но ни разу не затормозил там, где не надо. Где-то на полпути у Юли отошли воды, прямо на его сиденье. Она начала извиняться, а Саныч сказал:
— Ой, да брось. У меня в этой кабине и поросёнка везли, и тёщу. Ты не самое страшное.
Юля засмеялась, и тут же её скрутило так, что она закричала. Я держал её за плечи и не знал, что говорить. Саныч включил аварийку и взял телефон.
— Роддом на Гагарина, принимайте, через десять минут будем, рожает уже, — сказал он кому-то так буднично, будто заказывал пиццу.
В приёмном покое Юлю сразу посадили на каталку и увезли. Меня дальше не пустили. Я остался в коридоре в мокрой толстовке и чужих тапочках, которые мне кто-то выдал вместо бахил, потому что бахилы кончились. Саныч постоял рядом минуту, похлопал меня по спине, сунул в руку бумажку со своим номером.
— Насчёт машины звони. Номер протокола есть?
У меня не было никакого номера. У меня была только копия протокола, которую я подписал на трассе, даже не читая, трясущейся рукой.
— Разберёмся, — сказал Саныч и ушёл.
Варя родилась в три сорок ночи. Два девятьсот, сорок девять сантиметров. Пуповина обвилась вокруг шеи дважды, Юле сделали экстренное кесарево. Врач, немолодая уставшая женщина, вышла ко мне в шестом часу утра, сняла шапочку и сказала:
— Всё нормально. Обе живы. Девочку пару дней понаблюдаем в детском отделении.
— А если бы мы задержались?
Она посмотрела на меня так, как, наверное, смотрят на каждого второго отца в этом коридоре.
— Не задержались же. Идите домой, папа. Вам завтра много чего везти.
Домой я поехал на первом автобусе. Сидел у окна и плакал. Так плачут, когда отпускает. Рядом стояла бабушка с сумкой на колёсиках, она отодвинулась от меня, а потом достала из кармана платок и молча протянула.
Через три дня я забирал машину со штрафстоянки. Отдал за эвакуацию и хранение почти девять тысяч, расписался в журнале и только тогда, на капоте, впервые нормально прочитал копию протокола. Инспектор ДПС старший лейтенант полиции Кравцов О. В. Скорость девяносто шесть при разрешённых шестидесяти. Результат освидетельствования ноль целых восемнадцать сотых миллиграмма на литр выдыхаемого воздуха. С результатом согласен. Подпись моя.
Ехать на машине обратно я не имел права, поэтому домой её перегнал отец. Он всю дорогу молчал, а у подъезда сказал:
— Это ведь я тебе тогда налил.
Был его день рождения, шестьдесят два. Мы приехали на дачу на выходные, потому что Юля хотела тишины перед роддомом, а отец хотел, чтобы вся семья собралась за одним столом. Он открыл бутылку грузинского, налил всем, Юле сок. Я выпил один бокал за обедом, а в десятом часу вечера мы уже неслись по трассе.
— Пап, я сам выпил. Ты мне в рот не заливал.
— Всё равно.
Он помолчал, постучал пальцами по рулю.
— У меня знакомый есть в районе, Виктор Палыч, помнишь его? Он может поговорить с кем надо. До суда.
— Не надо.
— Костя, это полтора года минимум. Ты без машины работать не сможешь.
— Пап, не надо. Я ничего не украл. Я жену вёз рожать. Пусть суд и решает.
Мне тогда казалось, что любой нормальный судья всё поймёт. Мой школьный приятель Гоша уже лет десять работает автоюристом. Я позвонил ему в тот же вечер, и он первым делом разрушил мне эту картину.
— Восемнадцать сотых, говоришь? Костян, это не промилле. Прибор считает миллиграммы на литр. Порог у нас ноль шестнадцать. Ты выше.
— На две сотых.
— Хоть на одну. Закон не любит округлять в твою пользу.
— Я был трезвый, Гош. Я себя знаю.
— Я тебе верю. Суд не поверит. Попробуем крайнюю необходимость. Скорую не прислали, дорога замело, роды начались раньше срока. Запросим журнал вызовов у диспетчерской. Шансы маленькие, но они есть.
Гоша взял с меня двадцать пять тысяч, и это была скидка по дружбе. Запись с регистратора он посмотрел у меня на кухне и долго молчал.
— Это пока никуда не выкладывай, — сказал он наконец. — Ни в коем случае. Начнёшь воевать в интернете, и судья встанет на сторону полиции из принципа. Сначала суд.
Регистратор был дешёвый, смотрел только вперёд, через лобовое стекло. Юлю на записи не видно, видно мигалки, снег и иногда силуэт инспектора, когда он обходил машину. Зато звук был отличный. Было слышно, как Юля шепчет «началось, сильнее», как я прошу, как он говорит про гонки. И было слышно «Я вам не водитель». Эту фразу я переслушал, наверное, раз триста.
Суд был в январе, у мирового судьи, в маленьком кабинете с батареей, которая шипела. Кравцов пришёл в форме и давал показания ровным голосом, будто читал инструкцию. Водитель управлял транспортным средством в состоянии опьянения с превышением скорости на тридцать шесть километров в час. В салоне находилась беременная пассажирка. Продолжение движения создавало угрозу её жизни и жизни других участников. Транспортное средство было задержано.
— А то, что она рожала, — это не угроза её жизни? — не выдержал я.
Судья попросила меня помолчать. Гоша положил мне руку на локоть.
Журнал диспетчерской подтвердил, что я звонил и что бригаду не направили из-за погоды. Судья выслушала всё внимательно, но крайнюю необходимость не признала. Состояние опьянения, сказала она, не может быть необходимостью. Можно было ехать медленнее, можно было попросить отвезти кого-то трезвого, можно было повторно вызвать скорую. Год и семь месяцев лишения и штраф. Про превышение отдельное постановление, ещё полторы тысячи.
В коридоре мы столкнулись с Кравцовым. Он надевал шапку у окна. Вблизи, без мигалок и снега, он оказался обычным пузатым мужиком лет сорока пяти, с красными от мороза ушами и обручальным кольцом, которое врезалось в палец.
— Родила? — спросил он.
Я так растерялся, что сначала ничего не ответил. Потом сказал:
— Не ваше дело.
Он кивнул, будто так и думал, и ушёл.
Гоша потом сказал, что апелляцию подавать можно, но смысла нет. Я подал. Через два месяца районный суд оставил постановление без изменений. Одновременно я написал жалобу на Кравцова в ГИБДД области и в прокуратуру: он оставил роженицу на трассе без помощи. Ответ пришёл в апреле, на двух листах. Я до сих пор помню одну фразу: «В действиях инспектора нарушений служебной дисциплины не установлено, необходимая помощь была оказана путём вызова специализированной техники».
Специализированной техники. Эвакуатора. Для моей машины. Я прочитал это вслух Юле и рассмеялся. Мне правда было смешно, до злости смешно.
Юля кормила Варю и не смеялась.
— Костя, может, хватит?
— Что хватит?
— Ты каждый вечер в этом сидишь. Протоколы, жалобы, кодексы. Варе четыре месяца, а ты её видишь, только когда я тебе её в руки сую.
— Я это ради нас делаю.
— Ради нас ты бы спать ложился.
Без прав я потерял треть зарплаты. Я сервисный инженер, чиню холодильное оборудование в магазинах по всему району. Витрины, лари, камеры. Без машины на объекты не поедешь, поэтому начальник перевёл меня на склад принимать технику и вести учёт запчастей. Сказал, что это временно, пока права не вернут, и я ему благодарен, другой бы просто уволил. Но склад есть склад: оклад голый, без выездных и без премий за срочные вызовы. Юля в декрете. Детские пособия, ипотека за двушку, штраф, Гоша, штрафстоянка. Машину мы поставили во дворе под чехол, продавать было жалко, а ездить на ней было некому. Юля водит, права у неё есть, но после того вечера она за руль не садилась. Говорила, что пока не может.
На работу я ездил электричкой, сорок минут в одну сторону. Отец иногда подвозил нас по выходным в поликлинику или к Юлиной маме. Подвозил молча и денег за бензин не брал. Он вообще за этот год сильно сдал, и мне иногда казалось, что виноватым он себя чувствует больше, чем я.
Запись я больше никому не показывал. Но смотрел. Ночью, когда Юля засыпала, а Варя ещё не просыпалась на кормление, я надевал наушники и слушал: «Я вам не водитель». Как будто ждал, что он когда-нибудь скажет там что-то другое.
Однажды Юля проснулась и увидела экран телефона.
— Ты же не будешь это выкладывать? — спросила она.
— Гоша сказал пока не выкладывать.
— Я не про Гошу. Там я, Костя. Там слышно, как я… — она не договорила. — Я не хочу, чтобы это кто-то слышал. Никто. Обещай.
— Обещаю.
Я сказал это честно. В тот момент я правда так думал.
К ноябрю всё как будто улеглось. Варя начала ходить вдоль дивана, держась за край, и выговаривала «дай» и что-то похожее на «папа», хотя Юля утверждала, что это «баба». Мы планировали первый день рождения у Юлиной мамы, потому что там большая комната. Юля заказала торт с цифрой один, я купил на складской премии детскую горку в разобранном виде, и она стояла в коридоре в коробке, об которую все спотыкались.
За четыре дня до праздника я листал местную группу нашего района, ту, где обычно пишут про потерянных собак и отключение воды. Там висел пост от отделения Госавтоинспекции: «Неделя безопасности в школах района». И фотография: в актовом зале сидят первоклашки со светоотражающими браслетами, а перед ними стоит старший лейтенант Кравцов с жезлом. Подпись: «Инспектор О. В. Кравцов рассказал ребятам, почему так важно соблюдать правила и помогать тем, кто попал в беду на дороге».
Помогать тем, кто попал в беду на дороге.
Я не знаю, как объяснить, что со мной случилось. Я не вскочил, не заорал, не швырнул телефон. Я спокойно открыл ноутбук, нашёл файл, вырезал оттуда четыре минуты и сорок секунд, от синих огней до хлопнувшей двери будки. Подумал, не убрать ли Юлин голос. Посмотрел без него, и получилось, будто мужик ноет инспектору, что торопится. Вся запись держалась на её голосе. Я сказал себе, что лица её не видно, имени я не назову, а голос у неё в тот момент был такой, что родная мать не узнает.
Текст я написал честно, как сам это понимал. Да, я выпил один бокал за обедом. Да, было ноль восемнадцать, и по закону это опьянение. Меня лишили прав, я отработал этот год на складе, с этим я не спорю. Но вот это тоже по закону? Сегодня этот человек учит детей помогать тем, кто попал в беду. Ниже я поставил скриншот поста из группы с его фотографией.
Опубликовал у себя на странице и в той же районной группе. Было полвторого ночи. Я лёг рядом с Юлей и сразу уснул, впервые за долгое время.
Утром под видео было сорок тысяч просмотров. К обеду его забрали два областных паблика, к вечеру федеральный телеграм-канал с заголовком «Инспектор оставил рожающую женщину в метель: „Я вам не водитель“». Мне звонили незнакомые номера. Я не брал. Писали журналисты, писал какой-то блогер-юрист, писал депутат областной думы, который вообще-то ни разу не появлялся в нашем районе. Начальник на складе посмотрел на меня поверх очков и сказал: «Ну ты даёшь». И непонятно было, хорошо это или плохо.
В комментариях было всякое. Одни писали, что таких, как Кравцов, гнать надо из органов поганой метлой. Другие писали, что пьяный ехал девяносто шесть в метель с беременной женой и ещё жалуется, что его остановили, а инспектор, может, двоих спас. Кто-то нашёл страницу Кравцова в соцсетях, и через час она была закрыта. Кто-то нашёл школу, где он выступал. Кто-то написал, что у него дочь учится в восьмом классе, и выложил её фотографию с какого-то утренника. Этот комментарий я пожаловался удалить, его удалили, но перед этим его успели прочитать.
Юля узнала от мамы. Тёща позвонила ей около одиннадцати утра, когда видео ещё не успело стать федеральным, но уже гуляло по всем районным чатам. Я был на работе, и Юля мне не позвонила. Она дождалась, когда я приду, встретила меня в коридоре возле коробки с горкой, с Варей на руках, и протянула мне свой телефон. На экране было видео. Счётчик просмотров показывал больше полумиллиона.
— Включи, — сказала она.
— Юль…
— Включи, я сказала.
Я включил. Из динамика тихо, на маленькой громкости, послышалось: «Началось… Сильнее…»
— Это я, — сказала Юля. — Это я рожаю. Полмиллиона человек сейчас слушают, как я рожаю, а потом пишут, что я дура, раз села в машину с пьяным мужем. Мама прочитала мне три таких комментария, а потом заплакала.
— Лица же не видно. Имени нет.
— Наш город знает, кто ты. Значит, все знают, кто я. Таня из поликлиники уже написала: «Юленька, это вы?» С сердечком.
— Он там детей учит, ты понимаешь? Помогать тем, кто в беде…
— Мне плевать, кого он учит! — Варя вздрогнула и захныкала, и Юля сразу понизила голос, но от этого стало только хуже. — Ты мне обещал. Я тебя один раз попросила. Один.
Я хотел сказать, что сделал это ради неё, ради Вари, ради того вечера. И вдруг понял, что не смогу произнести это вслух так, чтобы самому поверить.
Юля в тот же вечер собрала сумку и уехала с Варей к маме. Сказала, что день рождения всё равно там, торт туда же привезут, и пусть она пока поживёт у мамы. Отец отвёз их, а я помог донести сумки до машины. Отец на меня даже не посмотрел. Горку я так и не собрал.
Через два дня позвонил Саныч. Его номер у меня так и остался записан: «Саныч эвакуатор».
— Ну ты, Костя, учудил, — сказал он без приветствия.
— Вы тоже смотрели?
— Да кто не смотрел. У нас на стоянке только это и смотрят. Олега от линии отстранили, проверка идёт. Говорят, уволят. Ему до пенсии по выслуге полтора года было.
— Я в курсе, что проверка.
— Ты другого не в курсе, — сказал Саныч. Я услышал, как он закуривает. — Он мне тогда на мобильный позвонил. Не через дежурку, а лично, я ж его двадцать лет знаю. Сказал: Саня, бросай всё, на сорок втором стоит девка, рожает, мужик её поддатый, вези их в город, машина подождёт. А я в тот момент «Ниву» из кювета у Медведково тащил. Бросил её там, хозяина бросил и поехал к вам. Я думал, ты знаешь.
Я молчал. За окном склада разгружали фуру с морозильными ларями.
— Почему он сам не повёз? — спросил я наконец.
— Один он на посту был. Напарник на больничном, пост не бросишь, за это реально выгонят. Да и характер у него такой. Сначала гавкнет, потом делает. Сколько я его знаю, он всегда так. Людей он не любит, если честно. Но тогда он позвонил.
— Мог бы мне сказать. Одну фразу. «Эвакуатор едет, с ним поедете».
— Мог бы, — согласился Саныч. — Не сказал. Я ж не говорю, что он хороший. Я говорю, как было.
После разговора я достал из папки тот ответ из ГИБДД и перечитал фразу про специализированную технику. Я полгода смеялся над этой фразой. А там была написана правда, только таким языком, что понять её было нельзя.
Кравцов пришёл сам. В субботу, около семи вечера, я выносил мусор и увидел его у подъезда, возле лавочки. Он был в чёрной куртке и вязаной шапке и курил. Адрес мой у него был из протокола, конечно. В первую секунду мне стало страшно, по-настоящему, где-то под ложечкой. Потом прошло.
— Поговорить надо, — сказал он.
— Говорите.
Он бросил окурок в урну и промахнулся. Поднимать не стал.
— Чего ты ждал целый год? Суд прошёл, жалоба твоя прошла. Я думал, всё.
— Вы детей в школе учили. Помогать на дороге.
— Это план. Неделя безопасности. Каждую осень ходим, начальство раздаёт кому в какую школу. — Он помолчал. — Мне дочь вчера говорит: пап, это правда ты? Ей в школе в чат кинули. Я говорю: правда.
— А что вы ещё могли сказать?
— Ничего не мог. — Он посмотрел на меня тяжело, без злости, но и без всякой вины. — Ты мне вот что скажи. Ты девяносто шесть ехал в такую погоду, видимости ноль. Ты понимаешь, что там через три километра поворот на мост? Там каждую зиму кто-нибудь улетает. Я двоих оттуда в позапрошлом году доставал, мать с сыном. Ты бы её туда и отвёз. Пьяный.
— Я не был пьяный.
— Ты был пьяный по прибору. Мне больше ничего знать не положено.
— А сказать «эвакуатор едет» вам было положено?
Он отвёл глаза. Первый раз за весь разговор.
— Саня рассказал?
— Рассказал.
Он кивнул.
— Ну вот. Сказать было можно, — произнёс он медленно, будто сам себе. — Про водителя я зря ляпнул. Ты мне в окно орал, я и ляпнул. Сто раз уже пожалел, честно тебе скажу. Только вот теперь это у меня на лбу написано. Год пройдёт, десять, а набери мою фамилию, и там будет «я вам не водитель».
Мы постояли. Из подъезда вышла соседка с собакой, узнала меня, потом посмотрела на него, явно тоже узнала и быстро ушла за угол.
— Убери видео, — сказал Кравцов. — Я не прошу, чтобы ты извинялся. Просто убери.
— Его уже везде перезалили. Если я уберу, ничего не изменится.
— Значит, не уберёшь.
— Я не знаю.
Он хмыкнул, застегнул куртку до подбородка.
— Родила-то нормально? — спросил он.
Год назад в коридоре суда он спросил то же самое.
— Кесарево. Пуповина обвилась два раза. Дочка, ей завтра год.
Он ещё раз кивнул, повернулся и пошёл к остановке. Не оглянулся, ничего больше не сказал. Только у самого угла снял шапку и вытер ею лицо, хотя снега в тот вечер не было.
В понедельник меня вызвали в управление дать объяснения по служебной проверке, я ведь был заявителем. В кабинете сидел молодой капитан с аккуратным пробором и печатал за мной на компьютере. Я рассказал всё как было: про дачу и отцовский бокал, про трассу, про то, что сказал инспектор. А потом рассказал про звонок Санычу: что эвакуатор приехал через двадцать четыре минуты, что водитель сразу спросил про роженицу, что машину он оставил на трассе и сначала отвёз нас в роддом. Что, по словам водителя, его вызвал лично инспектор Кравцов.
Капитан перестал печатать.
— Вы понимаете, что это в его пользу?
— Понимаю.
— Видео ваше от этого не перестанет быть видео.
— Я знаю.
Он посмотрел на меня с каким-то научным интересом, как на редкий экземпляр, потом допечатал, распечатал и пододвинул листы. «С моих слов записано верно, мною прочитано». Я прочитал два раза и расписался.
Под своим видео я закрепил комментарий, коротко, без оправданий. Про то, что эвакуатор нам в ту ночь вызвал этот самый инспектор и что я узнал об этом только сейчас. К вечеру под комментарием было несколько сотен ответов, и примерно в половине из них идиотом называли уже меня. Областные паблики мой комментарий не перепечатали, а федеральный канал тем более.
Во вторник, на день позже, чем планировали, я приехал к тёще с разобранной горкой в коробке. Юля открыла дверь и не отошла в сторону.
— Удалил?
— Удалил. Вчера. И у себя, и в группе. Его уже везде перезалили.
— Я знаю. Мама каждый час проверяет.
— Я написал, что эвакуатор вызвал он. В объяснении для проверки тоже.
Юля долго молчала. Варя за её спиной ползла по коридору к моей коробке, деловито, как к своей законной добыче.
— Ты это для него сделал или для себя? — спросила Юля.
— Не знаю. Наверное, потому что так было.
— А удалил для кого?
— Для тебя.
Она отошла в сторону, чтобы я прошёл, но обнимать меня не стала. Торт с цифрой один стоял в холодильнике, весь вечер его никто не хотел резать, а потом Варя сунула в него кулак, и вопрос решился сам собой. Тёща со мной почти не разговаривала. Юля домой в тот вечер не вернулась и сказала, что поживёт у мамы ещё немного, а сколько это «немного», не уточнила. Горку я собрал прямо там, в большой комнате, под тёщины вздохи. Варя съехала с неё на животе раз двадцать.
Чем закончилась проверка, мне официально так и не сообщили. В декабре позвонил Саныч и сказал, что Олега не уволили, но с трассы убрали. Теперь он сидит в отделе на окошке, где выдают документы после лишения. Права мне возвращать через полгода, и Гоша, когда я ему это пересказал, долго смеялся, а потом предупредил, что окошко в районе одно.
