Папка лежала на краю стола — синяя, потрёпанная, с надписью «Акты приёмки». Нина вытирала крошки после ужина и сразу поняла: Виктор забыл. Сегодня встреча с заказчиком, финальная, та самая, ради которой он две недели не спал. Деньги на их ремонт, на их будущее — всё решалось сегодня.
Она набрала номер мужа. Сброс после третьего гудка. Позвонила снова — то же самое.
Нина заказала такси, не думая. Пятнадцать лет вместе — она знала, что Виктор не звонит, когда нервничает. Молчит, сжимает челюсти и ждёт. Она повезёт документы сама. Он будет благодарен. Администратор в комплексе была молодой, с длинными ногтями и неуверенным взглядом.
— Виктор Петрович здесь? Документы срочные. Девушка замялась, покраснела.
— Он просил не беспокоить. Двенадцатый домик. Там… только двое. Он и женщина.
Нина развернулась, не дослушав. Шла к домику медленно, сжимая папку в руках. Окна не были зашторены.
То, что она увидела, выжгло всё внутри за секунду…
Лена. Её Лена, Ленка Сорокина, с которой они с первого курса техникума делили сначала конспекты, потом колготки, потом все свои беды. Лена стояла у кровати босиком, в одной комбинации, и смеялась, запрокинув голову. Этот смех Нина знала двадцать два года. Виктор сидел на краю кровати, держал Лену за бёдра и прижимался лицом к её животу. Когда-то давно, в общежитии, он так же сидел с Ниной. Тогда не было ни ремонта, ни заказчиков, ни сжатых челюстей.
Шторы, перехваченные лентами, висели по краям окна. Льняные, песочного цвета, с тонкой серой полоской. Их выбирала Нина. В марте Лена принесла к ней на кухню три пачки образцов: «Нинка, у тебя вкус, а у меня шестнадцать домиков и хозяин-зануда. Помоги». Они пили вино и раскладывали лоскуты по столу, а Виктор заглядывал через плечо и говорил: «Бабы, берите подешевле, всё равно отдыхающие сигаретами прожгут».
Нина не постучала и не закричала. Она вдруг ясно поняла: если Виктор сейчас поднимет голову, придётся что-то делать, а что именно, она не знала. Поэтому она шагнула назад, за угол, где пахло свежей доской и морилкой. Двенадцатый домик сдавали только сегодня. Как и все шестнадцать.
Обратно к корпусу она шла по той же дорожке, по тем же новым плиткам, которые Виктор укладывал в июне и жаловался, что поставщик привёз два разных оттенка. Папку она держала двумя руками, как поднос. В голове складывалось одно к одному, и от этой аккуратности становилось только хуже. Лена — управляющая базой. Девочка за стойкой — её подчинённая. Поэтому девочка и покраснела, поэтому не знала, куда деть глаза: начальница в двенадцатом домике с подрядчиком, а у стойки стоит жена подрядчика с документами.
На телефоне было девятнадцать тридцать четыре. Белов приезжал к восьми. Виктор говорил об этом всю неделю, за ужином, в ванной, даже во сне: «Белов в восемь, обойдём все домики, подпишет — и в пятницу остаток». Остаток составлял миллион двести. Из них шестьсот тысяч были их собственные, кухонные и ванные, которые они откладывали три года. В мае Белов задержал второй транш, и Виктор забрал эти деньги на кровлю и материалы: «Вернём с прибылью, Нин, ты что, мне не веришь?» Она верила. Сама перевела их со своего счёта на его.
В июле прошли дожди, и в седьмом, восьмом, девятом и десятом домиках потекли потолки. Белов орал по телефону так, что Нина слышала его с другого конца кухни. Тогда Виктор и перестал спать: перекрывал, переделывал, возвращался в два ночи весь в стекловате и сразу шёл в душ. Однажды за ужином он сказал: «Ленка своя, она акты завизирует, Белов ей верит». Нина тогда была подруге благодарна. Даже позвонила ей и сказала: «Лен, спасибо тебе за Витю». Лена ответила: «Да брось, мы же не чужие».
Девочка за стойкой — на бейджике значилось «Оксана» — привстала:
— Вам воды? Может, присядете?
Нина села в плетёное кресло у окна. Папку положила на колени. Её можно было увезти домой. Тогда Виктор встретит Белова без актов, будет мычать, сжимать челюсти и обещать привезти завтра, а Белов, который и без того ждал подвоха, сорвётся окончательно. Можно было вернуться к домику, постучать, войти и положить папку на смятую кровать, рядом с Лениными колготками. Нина представила себе эту сцену так подробно, что заныли зубы. И почти сразу поняла, что ни того ни другого не сделает. Пока Виктор не позвонит сам, она будет сидеть здесь, в чужом кресле, и ждать.
Она пятнадцать лет говорила за него. «Он перезвонит, он на объекте». «Он не может подойти, у него бетон». «Извините, пожалуйста, он завтра всё подвезёт». Этим голосом, тёплым и виноватым, она разговаривала с заказчиками, с поставщиками, с его матерью и с налоговой. Сметы и накладные вела тоже она, вечерами, после своей школьной бухгалтерии. Акты в синей папке она набирала позавчера. Виктор ходил у неё за спиной с кружкой и диктовал, а она печатала.
Белов приехал без десяти восемь. Сухой, высокий, лет шестидесяти, в ветровке. Из кармана у него торчал фонарик, большой, металлический, как у охранника. Нина его ни разу не видела, но узнала сразу: другого человека с фонариком на приёмку здесь ждать было некому.
— Оксана, добрый вечер. Елена Сергеевна где? Виктор Петрович?
Оксана моргнула.
— Елена Сергеевна вышла ненадолго… А Виктор Петрович, кажется, ещё не подъехал.
— Его машина на парковке стоит.
— Значит, подъехал… Я не видела.
Нина смотрела на эту девочку и слышала свой собственный голос, тёплый и виноватый. Двадцать лет девочке, ногти длинные, зарплата, наверное, тысяч сорок, а она уже врёт за чужих взрослых людей, потому что так положено и так спокойнее. Нина встала.
— Здравствуйте. Я жена Виктора Петровича. Он забыл документы. — Она протянула Белову папку. — Вот акты.
Белов папку взял, но открывать не стал.
— А сам он где?
— В двенадцатом домике.
— А Елена Сергеевна?
Нина помолчала. Секунды две, не больше. Но Белов успел посмотреть на неё внимательно, так, как, наверное, смотрел на швы между плитками.
— Тоже там.
Больше она ничего не сказала. Белов кивнул, сунул папку под мышку и вышел. Оксана глядела на Нину так, будто та разбила при ней витрину.
— Зачем вы… — прошептала она и тут же замолчала.
Нина опять села в кресло. Руки у неё не дрожали, и это было странно. Ей казалось, что дрожать должно всё.
Из окна корпуса двенадцатого домика видно не было, его закрывали сосны. Зато хорошо просматривалась дорожка к седьмому. Минут через пятнадцать по ней прошли три фигуры. Первым Белов, за ним Виктор, сзади, отставая, Лена в чьей-то куртке. В седьмом зажёгся свет, а потом в маленьком чердачном окошке под самым коньком заметался круглый луч фонарика. Он ползал там долго. Нина следила за ним и думала про мембрану, совершенно спокойно, как про чужую. Виктор диктовал: «Пиши: гидроизоляционная мембрана в два слоя, нахлёст пятнадцать сантиметров». Она так и напечатала. Спросить, правда ли это, ей тогда в голову не пришло. А сейчас она пыталась вспомнить хоть одну накладную на мембрану для седьмого-десятого и не могла.
В восемь двадцать шесть они вернулись в корпус. Виктор застегнул рубашку неправильно, через пуговицу, и левая пола висела ниже правой. Лена пригладила волосы, но щёки у неё горели пятнами, а куртка оказалась мужской, Виктора. Белов подошёл к стойке. На ветровке у него налипла серая труха.
— Оксана, примите у Елены Сергеевны ключи и печать. Сейчас же.
— Аркадий Семёнович, — заговорила Лена быстро и ровно, деловым голосом, который Нина знала по её рабочим звонкам, — то, что вы видели, — это личное. К работе это отношения не имеет.
— Лена, ты неделю назад мне подписала, что в седьмом сухо. — Белов говорил негромко. — Я сейчас туда залез. Утеплитель мокрый насквозь, по стропилам чернота. А мембраны там нет. Ни в два слоя, ни в один. — Он раскрыл папку на стойке и ткнул пальцем в лист. — А тут написано, что есть. Ваша подпись, Виктор Петрович, её виза. Это, по-твоему, личное?
Виктор смотрел в пол. Челюсть у него ходила желваками.
— Аркадий Семёнович, дайте неделю. Я переделаю.
— Вы мне в июле уже переделывали. — Белов закрыл папку. — Акты я не подписываю. Остаток не плачу. Будет независимая экспертиза по всем шестнадцати домикам, а дальше по договору: неустойка, гарантийное удержание. Пусть юристы считают. Кровлю мне будут делать другие люди. Лена, завтра в десять у меня в офисе. Заявление по собственному или по статье, решай сама.
— У меня ребёнок, — сказала Лена.
— У меня тоже, — ответил Белов. — Внук. Хотел его на Новый год в седьмой домик привезти.
Уходя, он задержался возле Нины. Посмотрел на неё сверху, как будто прикидывал, что сказать, и, видимо, так ничего и не придумал.
— Спасибо за документы, — сказал он и вышел.
На часах было восемь тридцать одна. Нина приехала в семь тридцать. За этот час Виктор остался без объекта, без миллиона двухсот, без их шестисот тысяч и, может быть, без многого другого. Об этом многом она пока думать не решалась.
Он шагнул к ней.
— Ты ему сказала.
— Ты забыл папку.
— Нина…
— Нин, давай поговорим, — Лена тоже двинулась к ней. — Только не здесь. Пожалуйста. Не при ней. — И кивнула на Оксану.
Нина посмотрела на куртку Виктора на Лениных плечах и поняла, что говорить с ней не может, даже если бы очень захотела: у неё просто не было слов. Она вызвала такси. Машина пришла через четыре минуты, и все четыре минуты они втроём стояли в холле и молчали. Оксана перекладывала на стойке какие-то бумажки.
Лена позвонила, когда такси уже выехало на трассу. Нина ответила. Сама не знала зачем, может быть, по привычке: Лене она отвечала всегда.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — Лена плакала, но злость перекрывала слёзы. — Меня теперь выгонят. По статье, Нин. Кто меня потом возьмёт? У Соньки девятый класс, репетиторы, у меня ипотека ещё на одиннадцать лет.
— Это я тебя выгнала?
— Ты могла просто уехать! Я бы тебе всё сама рассказала. Я собиралась.
— Когда? Когда шторы повесила?
— При чём тут шторы… — Лена всхлипнула. — Господи, при чём тут шторы. Ты всегда так. Всё у тебя по полочкам, всё у тебя правильно. Муж пашет, деньги откладываете, на кухню, на ванную. А я одна с девятнадцати лет, понимаешь? Одна. И он ко мне сам пришёл, Нин. Не я к нему.
— Я знаю, — сказала Нина. Она правда знала, хотя никто ей этого не говорил. Знала, как знают погоду. Знание не помогало ничем.
— Ну и вот, — растерянно сказала Лена, будто ждала спора, а его не случилось.
Нина нажала отбой. Таксист глянул на неё в зеркало и прибавил радио.
Дома она не стала включать верхний свет. На кухне горела только лампа над плитой. Над мойкой по-прежнему висела плитка, которая отвалилась ещё зимой. Виктор приклеил её «Моментом», криво, и пообещал, что это ненадолго. На подоконнике лежали образцы новой плитки, светло-серой, под бетон, их Нина привезла из строительного в сентябре. Она переложила образцы в пакет, а пакет убрала под мойку. Потом сообразила, что хотела выбросить, но вынимать уже не стала.
Виктор приехал через сорок минут. Разулся, прошёл на кухню и сел напротив. Рубашка на нём так и была застёгнута через пуговицу. Он молчал, сжимал челюсти и ждал. Пятнадцать лет Нина знала, что делать с этим молчанием: заговорить первой, поставить чайник, сказать «ладно, давай думать». Сейчас она тоже молчала. Минуты через три он не выдержал.
— Шестьсот тысяч, Нин. Наших. Ты понимаешь, что ты их похоронила?
— Я?
— Ты могла отдать папку мне.
— А ты бы что сделал? Застегнулся бы и повёл его по домикам? А Лена сказала бы, что в седьмом сухо.
— В седьмом к зиме бы высохло. — Он сказал это всерьёз, и Нина поняла, что он в это верит. — Мембрану мне не довезли, Белов торопил, каждый день звонил, сроки, штрафы. Что мне было, стоять? Я бы весной перекрыл, по гарантии, он бы и не узнал.
— Ты мне диктовал: в два слоя.
— Ну диктовал. — Он потёр лицо ладонями. — Нин, это бумага. Все так пишут.
— Давно? — спросила она.
Он понял, что речь уже не про бумагу. Посмотрел на неё и отвёл глаза.
— Какая сейчас разница.
— Мне есть разница.
— С весны, — сказал он, помолчав. — Ну с весны. Не начинай сейчас про Лену, я тебя прошу. Не сейчас. Сейчас надо думать про экспертизу. Если они начнут вскрывать все шестнадцать, надо доказать, что в остальных всё по акту. А там всё по акту, Нин, честно, это только четыре домика. Нужны накладные, сметы, переписка, фото скрытых работ. Ты же это всё вела. Я без тебя половину не найду.
Говорил он это не нагло, а устало и почти по-домашнему, как говорил сотни раз: «Нин, глянь, я там опять что-то напутал». И Нина вдруг поняла, что он не притворяется. Он и правда считал, что сейчас самое главное — это экспертиза, а про Лену можно потом, когда разгребутся. Что она, конечно, сядет за ноутбук, потому что деньги общие и беда общая, и потому что она всегда садилась.
Нина встала, принесла из комнаты ноутбук и включила его прямо на кухонном столе. Виктор выдохнул и подвинулся ближе. Она открыла папку «Витя_объекты», в ней папку «Белов», вставила флешку и скопировала всё: сметы, накладные, акты, письма, фотографии. Копирование заняло полторы минуты, и всё это время они смотрели на зелёную полоску. Потом Нина вынула флешку и положила её на стол перед ним.
— Тут всё. Накладные на мембрану тоже, если они есть. Только я не помню, чтобы ты мне их приносил.
— Ты что, не будешь помогать?
— Нет.
— Нин. — Он смотрел на флешку так, будто это была граната. — Это же и твои деньги тоже.
— Мои. — Она закрыла ноутбук. — Я их уже потеряла. Где-то в восемь, когда Белов полез на чердак.
Он ещё что-то говорил. Что она пожалеет, что одна он не вытянет, что юрист стоит денег, а денег теперь нет, что Ленка — это ерунда, это вообще не то, о чём она думает. Нина слушала и не спорила. Потом сказала, что бельё в шкафу в коридоре, на верхней полке, и ушла в спальню. Дверь она закрыла. Замка там не было, никогда не было, но Виктор и не стал проверять. Сначала было слышно, как он открывает в коридоре шкаф, потом второй, потом снова первый. За пятнадцать лет он ни разу не стелил себе сам.
Утром она проснулась от телефона. Виктор спал на диване в одежде, укрывшись пледом, и к простыне, которая так и лежала свёрнутой на подлокотнике, не притронулся. Номер был незнакомый.
— Нина Андреевна? Вас беспокоят из юридической службы Аркадия Семёновича Белова. Вы указаны контактным лицом по документации ИП Зотов. Нам нужно согласовать дату экспертизы и доступ к исполнительной документации.
Нина стояла босиком в коридоре. Из комнаты было слышно, как Виктор тяжело дышит во сне.
— Я больше не веду дела Виктора Петровича, — сказала она. — Записывайте его номер.
Она продиктовала цифры медленно, дважды, чтобы на том конце точно записали.
— И звоните несколько раз. С первого раза он не берёт.
