Застав любимую женщину в объятиях своего же приятеля, он принял решение молниеносно. Обманутый муж даже не стал устраивать драку или распускать кулаки.
Он просто выставил предавшего товарища за порог, а неверной жене поставил жесткий ультиматум. Алексей сообщил, что уезжает в деревню на целый месяц, и приказал ей полностью освободить его квартиру от своих вещей. Мужчина предупредил, что в случае неповиновения или конфликтов он опозорит ее имя на весь город. В то время женщина работала в местной администрации и активно готовилась к выборам, чтобы получить мандат депутата.
Конечно, она начала угрожать, обещая уничтожить его жизнь и стереть в порошок, однако Алексей лишь ледяно усмехнулся в ответ. Он уверенно заявил, что для таких действий ей просто не хватит смелости и влияния. На самом деле бывшие партнеры прекрасно понимали, что реальной власти эта женщина не имеет. Ее должность была лишь результатом удачного стечения обстоятельств и умения вовремя оказаться в нужном месте.
Не теряя больше ни минуты, Алексей оперативно упаковал свои чемоданы. Вместо того чтобы взять обычный отпуск, на работе он неожиданно написал заявление на окончательное увольнение. Похоже, мужчина почувствовал острую необходимость кардинально перечеркнуть прошлое и начать жизнь с чистого листа. Уже на рассвете он сел за руль своего автомобиля и помчался в отдаленную деревню, где находилось дедовское наследство.
Со своим покойным дедушкой Алексей всегда имел особую, очень теплую и доверительную связь. В детские годы мальчик обожал проводить летние каникулы у бабушки с дедушкой, наслаждаясь деревенской свободой. Даже когда он повзрослел, а бабушка отошла в вечность, внук регулярно наведывался к старенькому родственнику. Вдруг послышался знакомый голос, который удивленно спросил, действительно ли это Алексей пожаловал после стольких лет разлуки.
На лице новоприбывшего расцвела широкая и искренняя улыбка от неожиданной встречи. Он радостно поприветствовал Дмитрия, мужчины крепко обнялись, после чего Дмитрий с большим любопытством заглянул в салон автомобиля. Товарищ сразу поинтересовался, не на целое ли лето Алексей решил перебраться в деревню. Гость ответил, что планирует остаться по меньшей мере на месяц, а дальше жизнь покажет правильный путь.
Дмитрий обрадовался такой новости и безапелляционно заявил, что эту встречу необходимо хорошенько отпраздновать. Он велел другу распаковывать вещи, а вечером обязательно приходить к нему в гости. Хозяин пообещал к вечеру хорошо растопить баню и приготовить жаренное на огне свежее мясо. Он с гордостью напомнил о своей знаменитой парной, от упоминания о которой у Алексея аж перехватило дыхание.
Конечно же, такую невероятную баню невозможно было забыть, ведь после нее человек чувствует себя словно заново родившимся. Довольный Дмитрий уже двинулся в сторону своего двора, когда Алексей вдруг громко его окликнул. Он попросил Дмитрия немного подождать, и тот сразу остановился и удивленно оглянулся назад.
Аккуратно доставая что-то из машины, горожанин хитро произнес: глянь-ка, КАКАЯ вещь у меня есть..
В руках у Алексея была пыльная бутылка тёмного стекла. Её горлышко было залито сургучом, а к нему суровой ниткой была привязана бумажка. Дмитрий подошёл, прищурился и тихо присвистнул. Почерк он узнал сразу, потому что в деревне этим почерком были подписаны половина ульев, все скворечники и даже табличка на старом клубе. На бумажке дед Пётр вывел крупными, чуть заваливающимися буквами: «Лёшке. Открыть, когда припрёт».
Дмитрий сказал, что это же та самая дедова рябиновка, которую старик настаивал по одному ему известному рецепту и никому, даже председателю, не давал больше рюмки. Последнюю бутылку, оказывается, дед вручил внуку за год до смерти, строго-настрого велев не открывать по пустякам. Алексей шесть лет возил её с квартиры на квартиру, держал на верхней полке шкафа и ни разу не нашёл достаточно веского повода.
Дмитрий внимательно посмотрел на друга, потом снова на бумажку, и спросил прямо, без деревенских обиняков: что, припёрло? Алексей помолчал и ответил, что припёрло. Больше в тот момент они ничего друг другу не сказали. Дмитрий только кивнул, забрал бутылку, бережно, как младенца, прижал её к груди и пообещал, что вечером они откроют её как положено, после третьего захода в парную, а не раньше.
Дом деда встретил внука запахом сухих трав и мышей. Половицы скрипели на тех же местах, что и двадцать лет назад, на гвозде у двери висела дедова телогрейка, а на подоконнике лежали очки с одной перемотанной изолентой дужкой. Соседи присматривали за домом, но жилым он не был давно, и это чувствовалось во всём. Алексей распахнул окна, вынес на крыльцо отсыревшие матрасы и долго стоял посреди горницы, не зная, за что взяться. Только теперь, в тишине, до него по-настоящему дошло, что произошло за последние двое суток. Он ушёл из семьи, ушёл с работы, где проектировал дороги одиннадцать лет, и приехал туда, где его никто не ждал, кроме старого дома.
Вечером у Дмитрия всё было ровно так, как он обещал. Баня стояла на краю огорода, над самой речкой Ужей, и топилась так, что от неё шёл жар даже через забор. Жена Дмитрия, Светлана, накрыла стол под яблоней, двое их сыновей-подростков крутились возле мангала и старались незаметно стащить кусок мяса. Светлана обняла Алексея как родного, спросила, почему он один, и почему-то сразу осеклась, увидев его лицо.
После третьего захода, когда мальчишки ушли смотреть телевизор, Дмитрий торжественно сколол сургуч. Рябиновка оказалась густой, горьковато-сладкой и такой крепкой, что у Алексея выступили слёзы. А может быть, дело было вовсе не в крепости. Он рассказал всё. Как вернулся из командировки на день раньше, потому что объект закрыли досрочно. Как увидел в прихожей знакомую куртку и даже обрадовался, решив, что Вадим зашёл в гости. Как Вадим, с которым они дружили с первого курса института, у которого Алексей был свидетелем на свадьбе и которому одалживал деньги на машину, потом сидел на краю кровати и никак не мог попасть ногой в штанину.
Дмитрий слушал, багровел и наконец грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули стаканы. Он заявил, что сам бы этому Вадиму зубы пересчитал, а Инне, жене Алексея, в лицо бы всё высказал. Светлана положила мужу руку на плечо и спросила Алексея о другом: а сам ты что теперь будешь делать? Алексей честно ответил, что не знает. Месяц поживёт здесь, приведёт дом в порядок, а там видно будет.
Дмитрий налил ещё по одной и вдруг сменил тему, как будто решил, что о плохом на сегодня хватит. Он спросил, видел ли Алексей, что стало с мостом. Алексей не видел. Подъезжал он с трассы, через Покровское, кругом. Дмитрий горько усмехнулся и рассказал, что весной лёд был такой, какого старики не помнили. Пешеходный мост через Ужу, тот самый, который дед Пётр с мужиками строил в восемьдесят седьмом году, снесло за одну ночь. Остались только две сваи у того берега. А на том берегу Покровское, там школа, медпункт, магазин и автобус до города. По мосту туда было километр, а теперь, по дороге в объезд, выходило девять.
Светлана добавила, что их старший, Егор, весь май ходил в школу пешком, потому что школьный автобус в Сосновку не заезжает: детей мало, не положено. Люди писали в район, ездили на приём, глава поселения Нина Аркадьевна ходила по кабинетам. Им отвечали, что объект не стоит на балансе, в план не включён, денег нет, ждите. Дмитрий с особым ядом добавил, что, может быть, Инна как раз в той самой администрации эти ответы и подписывала. Алексей промолчал. Он знал, что Инна занималась молодёжной политикой и праздниками, к мостам отношения не имела, но защищать её сейчас не хотелось.
Той ночью Алексей спал в дедовом доме впервые за много лет. Спал плохо. Под утро он встал, вышел к реке и долго смотрел на две почерневшие сваи, торчавшие из воды. Река в этом месте была неширокой, метров тридцать, с крепким глинистым дном. Он поймал себя на том, что уже прикидывает пролёты.
Следующие несколько дней мужчина работал не разгибая спины. Перекрыл прохудившийся угол крыши, вычистил печь, выкосил бурьян, который вымахал выше окон. Телефон он старался не брать в руки, но тот напоминал о себе сам. Инна звонила по три раза на дню. Потом начала писать. Сначала сообщения были злыми: что он трус, раз сбежал, что квартиру она так быстро освободить не сможет, что ему ещё припомнится. Потом тон сменился. Она писала, что им нужно поговорить как взрослым людям, что не надо горячиться и что она готова всё обсудить. Алексей не отвечал.
Вадим написал один раз, но длинно. Алексей прочитал это сообщение, сидя на крыльце. Вадим не просил прощения, понимал, что бесполезно. Он писал, что Алексей последние два года жил на объектах и в командировках, что Инна была одна со своими выборами, листовками и страхами, и что он, Вадим, помогал ей с кампанией, а потом всё случилось само. Он не оправдывается, писал Вадим, просто хочет, чтобы Алексей знал, что это не было многолетним обманом. Алексей дочитал, посидел, глядя на забор, и удалил сообщение. Самое неприятное было в том, что про командировки Вадим писал правду.
На пятый день Алексей нашёл в сенях дедов сундук с инструментом. Под стамесками и рубанками лежала толстая амбарная тетрадь в клеёнчатой обложке. Дед всю жизнь записывал туда всё подряд: когда посадил картошку, сколько взял мёда, кому одолжил бензопилу. Нашлась там и страница за восемьдесят седьмой год с карандашным чертежом моста, с размерами свай и пометкой: «Лиственница. Сосну не брать — сгниёт». Ничего особенного в этом чертеже не было, обычная деревенская прикидка. Но Алексей долго сидел над ней, и вечером пришёл к Дмитрию уже с готовым решением.
Он сказал, что хочет восстановить мост. Не ждать района, а построить самим. Дмитрий сначала решил, что друг шутит. Потом, когда Алексей разложил на столе листы с расчётами, сделанными за ночь, перестал смеяться. Алексей объяснил, что новые сваи лучше ставить металлические, винтовые: их можно закрутить вручную, воротом, без тяжёлой техники. Сваи и крепёж он купит на свои деньги, сбережения у него есть, а работы пока всё равно нет. Нужен лес на настил и перила, и нужны руки.
Лес у Дмитрия был: он держал небольшую пилораму, с которой, собственно, и жила семья. Он почесал затылок, прикинул, сколько у него лежит сухой лиственницы, которую он берёг под заказ, и махнул рукой. Сказал, что отдаст по себестоимости, а если мужики помогут ему потом с крышей на сарае, то и даром. Светлана спросила только одно: а законно ли это? Алексей честно признался, что строго говоря, нет. Речка, водоохранная зона, нужны согласования. Но временный пешеходный мост на месте старого, стоявшего тут сорок лет, вряд ли кого-то всерьёз заинтересует. Светлана покачала головой, но спорить не стала. Первого сентября её младшему, Ване, тоже предстояло идти в пятый класс.
Слух по Сосновке разлетелся мгновенно. В субботу на берег вышли семеро мужиков, кто с лопатой, кто с ломом. Пришёл даже дед Матвей, восьмидесяти лет, который строил старый мост вместе с Петром. Работать он уже не мог, зато сел на перевёрнутое ведро и до вечера всем объяснял, что делают неправильно. Женщины носили обед. Алексей стоял по пояс в холодной воде, крутил ворот вместе с Дмитрием и впервые за две недели не думал ни об Инне, ни о Вадиме, ни о пустой квартире в городе. Вечером он упал на дедову кровать и уснул, даже не раздевшись.
Металлические сваи привезли из райцентра во вторник. Обошлись они Алексею почти в двести тысяч вместе с крепежом, и он отметил про себя, что эти деньги они с Инной откладывали на отпуск у моря. Отпуск теперь был ни к чему.
К середине третьей недели сваи стояли, на них легли прогоны. И тут на берег пришла Нина Аркадьевна, глава поселения. Женщина она была немолодая, усталая, искренне болела за деревню и до смерти боялась любых проверок. Она отозвала Алексея в сторону и, почти плача, сказала, что её уже вызывали в район. Кто-то из Покровского позвонил куда надо: мол, в Сосновке самострой на реке. Ей пригрозили штрафом, а если мост, не дай бог, рухнет под детьми, то и уголовным делом. Она сказала, что всей душой за них, но подставлять себя не может. Пусть они пока остановятся.
Мужики загудели. Дмитрий заявил, что ни за что не остановится, пусть приезжают и сами разбирают. Алексей понимал, что Нина Аркадьевна права. Понимал он и другое: если работу сейчас бросить, к сентябрю моста не будет, а там холода, вода поднимется, и всё отложится до следующего лета. Он пообещал главе, что подумает до завтра.
Думать долго не пришлось. На следующее утро у калитки дедова дома остановилась знакомая белая машина. Из неё вышла Инна.
Выглядела она так, как выглядела всегда на работе: строгий брючный костюм, аккуратная укладка, папка под мышкой. Только туфли на каблуках проваливались в деревенскую траву, и от этого её уверенная походка становилась какой-то нелепой. Алексей стоял на крыльце с молотком в руке. Он не пошёл ей навстречу.
Инна остановилась у ступенек и сказала, что заявление из Покровского о самострое легло на стол её начальника. Там значилась фамилия, и она её узнала. Потом добавила с кривой улыбкой: ты же обещал опозорить меня на весь город, если я буду скандалить. Вот я здесь. Можешь начинать.
Алексей ответил, что скандалить, кажется, приехала она, а не он. Инна помолчала и попросила разрешения войти. Он пустил её в дом. Она огляделась, задержала взгляд на дедовых очках на подоконнике и вдруг села на лавку так, будто у неё подкосились ноги. Прежней решимости в ней сразу стало вдвое меньше.
Говорила она по-деловому, как привыкла на совещаниях. Сказала, что может помочь. Мост можно оформить как временное сооружение на месте старого, есть люди в районе, которые сделают это быстро, если их правильно попросить. Нину Аркадьевну никто не оштрафует. Более того, она попробует провести стоимость материалов через программу инициативных проектов, деньги на это в районе выделяют. Правда, заявки принимали весной, так что твёрдо ничего обещать не может, но попробует.
Алексей спросил, что она хочет взамен. Он слишком хорошо знал жену, чтобы поверить в бескорыстие.
Инна не стала делать вид, что не поняла вопроса. Она сказала, что выборы через три недели. Кандидат, которая разводится за месяц до голосования, да ещё со скандалом, — это готовый подарок конкурентам. Она просит только одного: не подавать заявление на развод до выборов. Вещи она уже начала вывозить, к концу месяца квартира будет пустой, это не обсуждается. И ещё, добавила она, глядя в сторону, на открытие моста она хотела бы приехать с фотографом. Помощь администрации жителям, инициатива снизу. И если бы он постоял рядом, хотя бы минуту...
Алексей сказал, что рядом стоять не будет. Инна вспыхнула и ответила, что ему ничего не стоит потерпеть одну минуту ради людей, которые с ним строили. Он спросил: ради людей или ради тебя? Она не нашлась, что ответить. Потом тихо сказала, что одно другому не мешает. И это, как ни странно, тоже было правдой.
Он ничего ей не обещал. Сказал, что посоветуется с теми, кто строил, потому что мост не его личный, и вечером позвонит. Инна уехала. В воротах она обернулась, будто хотела что-то добавить, но только махнула рукой и села в машину.
Вечером у Дмитрия собрались все, кто работал на реке. Алексей рассказал о предложении честно, умолчав лишь о том, почему они с женой разводятся. Сказал, что Инна может уладить бумаги, а может и не уладить, за неё он не поручится. И что взамен она хочет приехать на открытие с фотоаппаратом и записать мост себе в заслугу.
Дмитрий взорвался первым. Он заявил, что ни за что не позволит этой особе примазаться к их работе, что они сами в воде стояли, сами деньги вкладывали, а она приедет на каблуках и будет ленточку резать. Он смотрел на Алексея почти с обидой и вдруг бросил: ты что, ей мост подарить решил? Алексей ответил, что ничего никому не дарит, а решать будут все вместе.
Неожиданно слово взяла Клавдия Ивановна, бабушка двух внуков из крайнего дома. Она сказала, что ей всё равно, кто там будет фотографироваться, пусть хоть с оркестром приезжают, лишь бы мост потом не сломали по указке из района и чтобы Нину Аркадьевну не таскали по судам. Внукам в школу через десять дней. Её поддержал дед Матвей, который заметил, что в восемьдесят седьмом из райкома тоже приехали с фотографом, когда всё уже было построено, и ничего, мост сорок лет простоял. Мужики засмеялись. Проголосовали почти единогласно. Против были только Дмитрий и ещё один его упрямый сосед.
Дмитрий после этого два дня разговаривал с Алексеем сквозь зубы. Работать он продолжал, доски подвозил исправно, но за обедом сидел отдельно, а вечером в баню не позвал. Алексей не стал выяснять отношения. Он понимал, что друг злится не на него, а за него, и что это злость человека, которому не дали заступиться. На третий день Дмитрий молча поставил перед ним банку Светланиных огурцов и спросил, ровно ли легли прогоны у дальней сваи, а то ему кажется, что завалились. Прогоны легли ровно. На этом ссора и закончилась.
Инна своё слово сдержала. Через неделю Нине Аркадьевне позвонили из района и разговаривали уже совсем другим тоном. Ей сообщили, что сооружение согласовано как временное, вопрос закрыт. О деньгах за материалы пока ничего не сказали. Глава поселения прибежала на берег сияющая и долго трясла Алексею руку. Он не стал объяснять ей, во что это обошлось.
Настил из лиственницы закончили двадцать восьмого августа. Перила Дмитрий выстрогал сам и покрыл маслом, так что они светились на солнце, как мёд. Открытие назначили на тридцатое, на субботу. Алексей позвонил Инне и коротко сообщил дату. Она поблагодарила, тоже коротко, и вдруг спросила, как он там. Он ответил, что нормально. Она сказала: ну хорошо, и положила трубку первой.
В субботу на берег вышла вся Сосновка, да и из Покровского пришли любопытные. Дети носились по свежим доскам, пока взрослые не прогнали их до церемонии. Белая машина подъехала около полудня. Из неё вышла Инна, за ней девушка с большим фотоаппаратом, а с водительского места поднялся Вадим. В руках у него был свёрнутый баннер.
Алексей не ожидал, что она привезёт его сюда. Судя по тому, как Инна на секунду замялась, она и сама не была уверена, что поступает правильно. Наверное, другого водителя у её штаба просто не нашлось, а может быть, ей было всё равно. Вадим подошёл первым. Он был бледен, но держался. Протянул руку и сказал: Лёх.
Руку Алексей не взял. Дмитрий, стоявший рядом, сначала ничего не понял, потом посмотрел на лицо друга и понял всё. Он шагнул вперёд, и Алексей едва успел перехватить его за локоть. Тихо сказал: Дима, не на мосту. Дмитрий постоял, тяжело дыша, потом сплюнул в сторону и отошёл к мужикам. Вадим так и остался стоять с протянутой рукой, а затем убрал её в карман и вернулся к машине. Баннер он разворачивать не стал.
Инна говорила недолго, и, к её чести, говорила неплохо. Сказала, что этот мост построили сами жители, своими руками и на свои деньги, а администрация только помогла с документами, и что так и должно быть, когда власть слышит людей. Клавдия Ивановна громко хмыкнула, но в целом народ слушал спокойно. Инна перерезала ленточку, которую Светлана сшила из старого красного платка. Фотограф щёлкала без остановки.
А потом Инна повернулась к толпе и с улыбкой сказала, что теперь хочет сфотографироваться с автором проекта. Она сделала шаг к Алексею и привычным жестом взяла его под руку, как брала сотни раз на городских праздниках.
Вот тогда-то и случилось то, что заставило ахнуть всю Сосновку. Алексей мягко, но твёрдо высвободил руку. Он сказал на весь берег, не повышая голоса, что фотографироваться нужно с мужиками, это они строили. А с ним не надо. Потому что они с Инной Сергеевной разводятся.
На берегу стало так тихо, что было слышно, как под мостом журчит вода. Фотограф опустила камеру. Кто-то из женщин охнул. Дед Матвей переспросил у соседа, что сказали, и тот громким шёпотом повторил ему на ухо, отчего стало ещё неловче. Нина Аркадьевна схватилась за сердце, хотя скорее от испуга за согласования, чем от сочувствия.
Больше Алексей ничего не сказал. Ни про Вадима, ни про чужую куртку в прихожей, ни про то, кто с кем был, пока он мотался по командировкам. Он своё обещание не позорить её имя, если она не будет скандалить, выполнил. А вот врать ради её выборов он не обещал никогда.
Инна побледнела, но удержалась. Вот за что Алексей когда-то её полюбил, так это за то, что в трудную минуту она умела собраться лучше любого мужчины. Она повернулась к людям и ровным голосом сказала, что да, это правда. Личное остаётся личным, но к мосту это отношения не имеет: документы оформлены, никто его не тронет, и она за это ручается. Потом попросила фотографа снять её с мужиками. Мужики переглянулись, но встали. Кроме Дмитрия, который демонстративно ушёл на тот берег и остался там.
Когда толпа начала расходиться, а дети с визгом бегали по мосту туда и обратно, Инна подошла к Алексею у машины. Вадим сидел за рулём и смотрел прямо перед собой.
— Ты мог сказать всё, — произнесла она негромко. — При всех. Я ждала.
— Мог, — согласился Алексей.
— Почему не стал?
Он пожал плечами. Честного ответа у него не было, а придумывать красивый не хотелось. Возможно, ему просто не хотелось, чтобы этот день в деревне запомнили по её позору. Возможно, он всё ещё её жалел. А может, ему было стыдно перед дедом Матвеем.
— Заявление подам в понедельник, — сказал он вместо ответа. — До выборов там всё равно ничего не решат, пока срок на примирение не выйдет. Можешь говорить своим, что это моя инициатива.
Инна долго смотрела на него. Потом сказала, что ключи от квартиры оставит у соседки, Тамары Павловны, вещи почти все вывезены, остались только её зимние сапоги на антресолях, она заберёт их на неделе. Помедлив, добавила, что про деньги за сваи она узнает, но обещать не может. Алексей кивнул. Она села в машину, и белая машина, переваливаясь на колдобинах, уехала в сторону трассы.
Вечером Дмитрий всё-таки позвал его в баню. Парились молча, долго, до звона в ушах. Потом сидели на мостках над Ужей, и сквозь сумерки было видно, как светятся свежие перила нового моста. Дмитрий заговорил первым. Сказал, что так и не понял, почему Алексей не дал ему врезать этому Вадиму, хотя бы разок, по-человечески. Алексей ответил, что Вадим и так всё понял. Дмитрий фыркнул и заметил, что такие ничего не понимают, пока им не объяснишь.
Потом он помолчал и спросил уже о другом: месяц-то, считай, прошёл, ты теперь куда, обратно в город?
Алексей ответил, что в четверг съездит за ключами и подаст заявление. А в пятницу Нина Аркадьевна обещала показать ему крышу покровской школы, которая протекает уже третий год, и он сказал ей, что посмотрит.
Дмитрий долго молчал, а потом с явным удовольствием сообщил, что лиственница у него, между прочим, кончилась, и под школу придётся брать сосну.
— Сосну не брать, — сказал Алексей. — Сгниёт.
