«Как старшая в этом роду, я сама буду распределять ваши доходы», — сказала Валентина Петровна, водрузив на стол кофейни пухлую тетрадь в клеточку. «Зарплату Артёма и твою, Мариночка, переводите мне пятого числа каждого месяца. На квитанции за свет, воду и на еду я буду выдавать вам строго по смете, иначе вы всё разбазарите».
Марина даже не моргнула. Она спокойно положила вилочку рядом с недоеденным эклером — с тем спокойствием, с каким опытный сантехник смотрит на прорвавшуюся трубу. Артём, сидевший рядом, втянул голову в плечи, как черепаха, мечтающая слиться с панцирем.
— Заманчивый бизнес-план, Валентина Петровна, — Марина промокнула губы салфеткой. — Только мы не в детский сад играем, и я не из ясельной группы, чтобы мне на карамельки выдавали. Своими деньгами я распоряжусь сама. А если Артём хочет отдавать вам получку — его право. Правда, тогда и жить он будет у вас.
Она встала, бросила купюру за кофе и эклер, подхватила сумочку.
— Марина, ну мамуля же просто хочет помочь нам накопить, — пискнул жених.
— Вот пусть мамуля и копит, из своей пенсии. А мы с тобой вечером обсудим, кто из нас взрослый человек, а кто мамин кошелёк. Чао!
Валентина Петровна задохнулась. Её планы по устройству финансового благополучия за счёт невестки провалились. Но сдаваться она не умела — жажда чужих денег была масштабнее аппетита бродячего кота на рыбном рынке.
До свадьбы оставалось два месяца, и они превратились в череду попыток будущей свекрови отщипнуть кусок от чужого пирога. Марина работала главным технологом на пищевом производстве, зарабатывала прилично и привыкла всё раскладывать по полочкам. Артём трудился системным администратором — золотой, добрый, рукастый парень, но его воля была атрофирована многолетними стараниями матери. Валентина Петровна растила его как личную инвестицию, веря, что сыновний долг измеряется в купюрах с нулями.
Через неделю свекровь заявилась в квартиру, доставшуюся Марине в наследство от бабушки ещё до знакомства с Артёмом. Молодые заканчивали ремонт в коридоре. Валентина Петровна, не разуваясь, протопала в гостиную с эркером и упёрла руки в бока.
— Здесь мы поставим мой диван. Я присмотрела мебель из натуральной кожи, за 200 тысяч. Артёмчик, оформишь кредит. Буду приезжать по выходным контролировать, как Мариночка рубашки гладит. А то знаю я вас, современных вертихвосток.
Артём открыл было рот, чтобы согласиться, и потянулся за телефоном открыть банковское приложение. Марина действовала быстрее скорости звука — вырвала гаджет из рук жениха и сунула ему в ладонь ведро.
— Артём, воду смени.
Жених моргнул и на автомате пошёл в ванную. Марина повернулась к свекрови, улыбаясь ослепительно и твёрдо, как алмазный бур.
— Валентина Петровна, прекрасная мысль про диван. Только ставить вы его будете у себя, в хрущёвке. А эту комнату с завтрашнего дня ждёт тотальная переделка — я уже заказала встроенные шкафы от пола до потолка.
Она набрала номер мастера-мебельщика:
— Артур, добрый день. Подтверждаю макет, предоплату перевожу прямо сейчас.
Свекровь замерла с открытым ртом, её щёки напоминали сдувшееся суфле.
— Как ты смеешь? Это квартира моего сына тоже, вы же женитесь.
— Это моя квартира, полученная в наследство до брака. Если вы ещё раз пройдёте в уличной обуви по моему новому ламинату, я вызову клининг, а счёт отправлю вам. Дверь вон там.
Валентина Петровна ретировалась, хлопнув дверью. Но урок не пошёл впрок — в голове предприимчивой женщины уже зрел новый план. Если регулярную дань выбить не удалось, надо сорвать куш разом. На свадьбе.
Подготовку к торжеству взял на себя отец Марины, Виктор Семёнович — мужчина основательный, с руками, пахнущими машинным маслом и свежей древесиной. Всю жизнь проработал инженером-проектировщиком, привык к точным расчётам и не переносил суеты.
Встреча двух семей проходила в парковой беседке за чаем из термоса. Виктор Семёнович сразу расставил точки:
— Мы с матерью Марины берём на себя ресторан и ведущего. С вас, Валентина Петровна, если есть желание — оплата машин для гостей. Если нет, закроем сами, нам несложно, главное, чтобы детям было хорошо.
Глаза свекрови алчно блеснули: раз сваты щедрые, значит нужно их доить.
— Ой, ну вы что, — запела она сладким голосом. — Раз вы ресторан оплачиваете, я приглашу своих родственников. Человек пятьдесят. Тётю Нину из Саратова, троюродного брата Стасика, соседок по даче. Все люди щедрые, подарки принесут хорошие.
Марина уже открыла рот возразить, но отец жестом остановил её. Он неспешно налил себе Иван-чая и добродушно посмотрел на сватью.
— Прекрасно, Валентина Петровна. Пятьдесят человек — чудесно. Значит, меню умножаем. С каждого гостя по пять тысяч за место, итого двести пятьдесят. Вносите прямо сейчас, я как раз еду договор с банкетным залом подписывать.
Улыбка сползла с лица свекрови.
— Как это вносите? Вы же сказали, ресторан за ваш счёт.
— За счёт нашей семьи гуляют наши гости и друзья молодых, — так же ласково, но твёрдо ответил Виктор Семёнович. — А ваши пятьдесят человек из Саратова гуляют за ваш счёт. Всё честно. Наличными или переводом?
Валентина Петровна начала хватать ртом воздух. Артём сидел рядом, усердно разглядывая муравья на ножке скамейки, лишь бы не пересекаться взглядом ни с матерью, ни с тестем.
— У меня таких сумм нет. Мы вообще люди бедные, — выдавила свекровь, спешно сгребая в сумочку помаду.
— Тогда список гостей сокращаем до вас, крёстной Артёма и тётки из пригорода, как изначально и планировали. Вопрос закрыт. Ешьте пряник, он свежий.
Марина с гордостью посмотрела на отца. Гены — великая вещь.
Поняв, что бесплатной кормёжки для родни не будет, Валентина Петровна затаилась — не лезла в оформление зала, не комментировала платье, не навязывала фотографа. Эта показная тишина должна была насторожить Марину, но хлопоты перед свадьбой захлестнули с головой.
День свадьбы выдался солнечным. Кортеж из трёх украшенных машин подъехал к ЗАГСу точно вовремя. Внутри пахло натёртым паркетом, цветами и женскими духами. Гости суетились в холле, тётушки Артёма поправляли причёски, друзья Марины делали селфи у зеркала. Марина была великолепна в лаконичном белом платье. Артём сиял, постоянно поправляя бабочку.
Валентина Петровна держалась особняком, в тёмно-бордовом костюме, крепко сжимая массивный клатч. Её лицо имело загадочное и решительное выражение, с которым базарные напёрсточники смотрят на расторговавшегося фермера.
— Уважаемые новобрачные, родственники и гости! Просим пройти в зал торжественной регистрации! — пропела администратор.
Зал был роскошным: хрустальные люстры, бархатные портьеры, огромный герб на стене. За трибуной возвышалась регистраторша Людмила Рудольфовна — женщина удивительной комплекции, с причёской-конструкцией из лака, и голосом, от которого вибрировали стёкла.
— Сегодня, в этот знаменательный день, две судьбы сплетаются воедино. Корабль вашей любви отправляется в долгое плавание по волнам житейского моря.
Марина чувствовала тепло руки Артёма, его пальцы чуть подрагивали. Всё шло идеально.
— Согласны ли вы, Артём, взять в жёны Марину?
— Согласен! — громко и радостно выпалил жених.
— Согласны ли вы, Марина?..
Но тут произошло непредвиденное. Валентина Петровна, стоявшая в первом ряду, резко шагнула вперёд, наступила на подол платья одной из подружек невесты, оттолкнула дядю Толю и выкатилась в центр зала, между молодыми и регистраторшей. Массивный клатч щёлкнул. Она громко откашлялась, привлекая максимальное внимание.
— Стоп! — рявкнула свекровь на весь зал. — Какое ещё согласие? Сначала заплати! — она ткнула пальцем в сторону опешившей Марины. — Ты должна мне два миллиона рублей за то, что я воспитала твоего мужа! Вырастила, выучила, одевала, кормила, не спала ночами. Кружки, репетиторы, институт. Хочешь готового идеального мужчину без вредных привычек — плати компенсацию матери. Я в него всю жизнь вложила, а ты на всё готовенькое приходишь!
Марина замерла. Её мозг на долю секунды отказался обрабатывать происходящее. Она ожидала истерики, притворных слёз, жалоб на давление — но выставить счёт посреди церемонии было новым уровнем наглости.
Лицо Артёма стало цвета перезрелого томата. Он густо покраснел, плечи опустились, глаза уткнулись в туфли. Он словно уменьшился в размерах, мечтая провалиться сквозь паркет. В зале никто не издал ни звука. Людмила Рудольфовна приоткрыла рот и осталась стоять соляным столбом.
Марина быстро пришла в себя, брови поползли к переносице. Она уже приготовилась осадить свекровь короткой фразой, но не успела. Сзади на её плечо легла тяжёлая тёплая рука отца.
Виктор Семёнович мягко отстранил дочь себе за спину, словно закрывая щитом, и сделал шаг навстречу свахе. В строгом тёмно-синем костюме он казался воплощением непоколебимой силы. Он не повышал голос, не устраивал ругань — смотрел на Валентину Петровну с достоинством человека, который знает, как обращаться с заевшим агрегатом.
— Воспитание детей — это родительский долг, а не платная услуга и не инвестиционный проект. Нормальные люди радуются счастью детей, а не высчитывают проценты за памперсы и каши.
Свекровь надменно вскинула подбородок, готовясь выдать тираду про неблагодарность. Но Виктор Семёнович не дал ей времени.
— Но раз уж вы решили выставить сына на торги и продать — мы его покупаем.
Кто-то в зале громко икнул. Отец Марины достал смартфон и разблокировал экран.
— Я прямо сейчас перевожу вам эти два миллиона. Деньги у меня есть, я копил на дачу, но спокойствие дочери важнее. Но сделка будет честной, с одним условием.
Валентина Петровна, услышав про реальные два миллиона, мгновенно поменялась в лице. Глаза загорелись, спина выпрямилась.
— Каким ещё условием? — зашипела она, не веря своему счастью.
— Вы прямо сейчас, при всех свидетелях, берёте лист бумаги и пишете расписку — официальный отказ от любых материальных, жилищных и моральных претензий к сыну. И даёте обещание, что больше никогда не появитесь на пороге дома наших детей. Не звоните, не требуете внимания, не тянете из них ресурсы. Вы продаёте его, а мы за эти два миллиона покупаем у вас право на их счастливую и свободную от вас жизнь. По рукам? Диктуйте номер счёта, я жду.
Тяжёлая перьевая ручка выскользнула из пальцев Людмилы Рудольфовны и ударилась о край стола, покатившись к её туфле. Зал отмер — сначала робкий смешок, потом кто-то из тётушек Марины фыркнул, следом захохотал друг жениха. Через мгновение зал дружно хохотал над тем, как изящно сват вскрыл гнилую меркантильную суть свекрови.
Валентина Петровна залилась свекольной краской. Взять эти деньги означало прямо перед всеми родственниками расписаться в том, что она торгует родным сыном, как щенком на птичьем рынке. Одно дело прикрываться словами про компенсацию, совсем другое — оформить отказ от сына за наличку. Это был позор, который не смыла бы вся вода мирового океана.
Её руки затряслись, клатч показался невероятно тяжёлым. Она затравленно оглянулась на родственников, ища поддержки, но те отводили глаза и прятали усмешки.
И тут Артём, всё это время стоявший с опущенной головой, вдруг расправил плечи. Он посмотрел на Виктора Семёновича, который за пять минут показал, как должен вести себя настоящий глава семьи, потом на Марину, смотревшую на него с надеждой и хитрой искрой в глазах. И впервые в жизни парень, которого с пелёнок приучали быть удобным приложением к маминым хотелкам, проявил непрогибаемую твёрдость.
Он сделал два шага вперёд, встав между матерью и тестем.
— Мама! — голос Артёма больше не дрожал, в нём прорезался металл. — Тебе предложили честную сделку. Ты же всегда учила меня, что всё имеет свою цену. Если я для тебя просто товар — доставай ручку. Забирай деньги Виктора Семёновича и уходи.
По условиям договора мы с тобой больше не увидимся.
Смех в зале оборвался так, будто выключили звук. Валентина Петровна медленно перевела взгляд с сына на Виктора Семёновича, потом на пол, где у туфли Людмилы Рудольфовны лежала упавшая ручка. Наклонилась — тяжело, придерживая клатч, — подняла её и вытерла о бордовый рукав.
— Лист дайте, — сказала она регистраторше.
Людмила Рудольфовна оглянулась на администратора, администратор на потолок, но лист из папки всё-таки достали. Марина вцепилась отцу в рукав.
— Пап. Не надо. Пап, ты что.
— Погоди, — не оборачиваясь, ответил Виктор Семёнович.
Валентина Петровна пристроила бумагу на край трибуны и писала долго, крупно, с нажимом, как пишут заявления в управляющую компанию. Что получила два миллиона рублей от Виктора Семёновича, что претензий к сыну Артёму никаких материальных и моральных не имеет, что в жилище молодых приходить не будет. Дважды переспросила, как правильно — «претензий» или «притензий». Дядя Толя подсказал неправильно.
— Число поставьте, — попросил Виктор Семёнович. — И номер карты диктуйте.
Она продиктовала. Наизусть, без запинки, все шестнадцать цифр — так помнят номер только те, кто часто его кому-то говорит. Виктор Семёнович тыкал в экран одним пальцем, невыносимо медленно, подтверждал код из смс, снова тыкал. В зале кто-то шёпотом спросил, будут ли всё-таки регистрировать.
Телефон Валентины Петровны пискнул в клатче. Она достала его, поднесла близко к глазам, посмотрела. Потом обновила экран и посмотрела ещё раз. Лицо у неё стало не торжествующим, а каким-то усталым и очень будничным, как у человека, который наконец дождался автобуса и понял, что ехать всё равно сорок минут.
— Ну вот, — сказала она в никуда. — Хоть какая-то от тебя польза, сынок.
И пошла к выходу через весь зал, задев по дороге стойку с гортензиями. Дядя Толя придержал ей дверь и остался в коридоре — покурить.
Людмила Рудольфовна собрала лицо, откашлялась и включила голос, от которого вибрировали стёкла:
— Согласны ли вы, Марина, взять в мужья Артёма?
— Согласна, — сказала Марина.
Кольца надевали быстро. Фотограф выстроил всех на ступеньках и спросил, где мама жениха, потому что для семейного кадра нужны обе мамы. Крёстная Нонна Аркадьевна сказала, что Валентине стало плохо с сердцем и её увезли. Все закивали. На снимках Артём улыбается ровно так, как улыбаются на пропускном фото в поликлинике.
В ресторане было шумно и в целом хорошо. Ведущий провёл конкурс с прищепками, друг жениха Костя опрокинул на себя графин с морсом, тётя Марины пела «Виновата ли я». Артём пил ровно и много, но не пьянел, а как-то тяжелел. К десерту он вышел на террасу, и Марина нашла его там — он стоял и смотрел на парковку.
— Она карту наизусть знает, — сказал Артём. — Я думал, она хоть достанет её. А она наизусть.
— Артём.
— Я не про деньги. Я про то, что она не задумалась. Ни на секунду.
Марина не стала говорить, что задумалась-то она как раз надолго, минуты на две, просто это было заметно только сзади, где стояла она. Она взяла его под руку и увела танцевать.
Ночью, в квартире с эркером, где ещё пахло лаком от новых шкафов Артура, Артём сел на край кровати в расстёгнутой рубашке и минут пять развязывал бабочку, которая давно была развязана. Марина забрала у него бабочку, положила на подоконник и повернула его лицо к себе. Он поцеловал её как-то виновато, потом крепче, потом вцепился в неё так, будто она была поручнем в трясущемся вагоне. Получилось торопливо и не очень весело, но потом он долго лежал, уткнувшись ей в плечо, и она гладила его по стриженому затылку и молчала. Свадебное платье висело на дверце шкафа и в темноте выглядело как ещё один человек в комнате.
— Я ей отдам, — сказал Артём в темноту. — Всё отдам, до копейки. Твоему отцу.
— Моему. Не ей. Ты уже путаешь.
— Виктору Семёновичу отдам.
— Хорошо, — сказала Марина. — Отдадим.
Через две недели после свадьбы Марина сделала то, что делала всегда, когда ситуация выходила из-под контроля: завела таблицу. Первая строка — «Папе», сумма, дата, остаток. Считать выходило небыстро. Она получала сто пятьдесят, Артём девяносто пять, ипотеки не было, но был налог, коммуналка за большую бабушкину квартиру, машина, которая жрала бензин и раз в месяц придумывала себе новую болячку. Договорились на шестьдесят тысяч в месяц: сорок с Марины, двадцать с Артёма, плюс всё, что он получит за подработки. Выходило почти три года.
Виктор Семёнович от денег отмахивался. Первый раз он сказал «не выдумывай», второй — «положи обратно», а на третий взял конверт, потому что Марина просто оставила его на верстаке под тисками и ушла. Дачу он не купил. Участок, который он смотрел два года, в августе продали другим людям, там уже кто-то поставил бытовку и вкопал столбы под забор.
Артём взял подработку: настраивал сети двум небольшим фирмам и по вечерам сидел с ноутбуком на кухне, в наушниках, с очень прямой спиной. Иногда до двух ночи. Он похудел, начал варить себе кофе в турке и разговаривать с турку, если та убегала. Матери он не звонил. Она ему тоже.
В сентябре позвонила крёстная Нонна Аркадьевна.
— Артёмушка, я не сплетничать, я по-родственному. Мать твоя шубу купила. Норка, поперёчка, девяносто тысяч. И Стасику дала на шиномонтаж. Восемьсот.
— Восемьсот тысяч?
— Под проценты, солнышко. Говорит, буду с процента жить, как приличные люди. И диван привезла, кожаный, во всю комнату, там уже пройти нельзя, только боком. Я говорю: Валя, у тебя же сын. А она: у меня, Нонна, теперь расписка.
Артём пересказал разговор Марине почти дословно и с ровным лицом, а потом полчаса чинил в ванной кран, который не капал.
Зимой Стасик прогорел. Об этом Марина узнала уже от самой Валентины Петровны — в феврале, в субботу, в половине одиннадцатого утра, когда та позвонила в дверь. Артём был в гараже у Виктора Семёновича, помогал перекладывать кровлю; они с тестем, к некоторому удивлению Марины, сошлись на инструментах и молчании.
Свекровь стояла на площадке в той самой норке, с сумкой-тележкой, и выглядела меньше, чем в июле.
— Я не в квартиру, — сразу сказала она. — Я по расписке не хожу. Я на площадке постою.
Марина посмотрела на неё, на тележку, на пятно от реагента на норке.
— Заходите. Разувайтесь.
Валентина Петровна разулась. Это было, пожалуй, самое неожиданное событие того года.
Чай пили на кухне. Свекровь держала кружку двумя руками и рассказывала: Стасик закрылся, оборудование забрал компаньон, отдавать он будет «как встанет на ноги», а пока подарил ей на Новый год увлажнитель воздуха. Что она в ноябре взяла кредит, триста тысяч, потому что Стасику надо было докупить станок, и вот теперь она платит девять тысяч четыреста каждое десятое число, а пенсия у неё двадцать одна триста, и за коммуналку зимой пять с половиной.
— Я не прошу, — сказала она. — Я говорю как есть.
— Вы взяли два миллиона.
— Я их вложила.
— Вы их дали Стасику.
— Это и есть вложила! — Валентина Петровна поставила кружку. — Ты думаешь, я себе? Я на шубу двадцать лет откладывала и не отложила. Один раз в жизни купила. И диван купила, да. Я тридцать лет на раскладушке спала, у меня спина как стиральная доска.
— Валентина Петровна, а вы за счёт чего собирались жить, когда отдавали Стасику всё?
— За счёт процента, — сказала свекровь с таким искренним удивлением, что Марина поняла: спорить бессмысленно. Женщина всю жизнь верила, что вложенное обязано возвращаться с прибылью. Сына растила по той же схеме и по той же схеме отдала деньги троюродному племяннику. В её мире это была одна и та же операция.
— Диван продайте, — сказала Марина. — Он у вас годовалый, за сто пятьдесят возьмут.
— Через мой труп.
— Тогда я не знаю, чем вам помочь.
— Я к сыну пришла, а не к тебе, — Валентина Петровна встала и потянулась за тележкой. — Расписка расписка, а мать я ему или кто. Бумажка эта в суде — ноль. Мне юрист объяснял.
— Про суд я и не говорила ни разу.
Свекровь застегнула норку и у двери, уже на площадке, сказала:
— Ты хорошая, Марина. Только жёсткая, как сухарь. Он с тобой зачерствеет.
Артём приехал в семь, с руками в мазуте и с ключами от гаража. Марина рассказала всё сразу, ничего не убирая: и про кредит, и про девять четыреста, и про то, что она предложила продать диван.
— Я подумаю, — сказал Артём.
— Думай. Это твои деньги и твоя мать. Только скажи мне, что решишь.
Он не сказал. В марте Марина открыла таблицу, чтобы внести очередной платёж отцу, и увидела, что в феврале ушло не шестьдесят, а тридцать, а в марте сорок. Она не полезла в его телефон и не стала выяснять через банк. Она просто дождалась, пока он придёт с работы, поставила перед ним таблицу на ноутбуке и спросила:
— Тридцать тысяч в феврале. Где?
Артём смотрел в экран секунд десять.
— У матери. И в марте двадцать.
— Ага.
— Марин, у неё девять четыреста платёж и пенсия двадцать одна. Она в январе на хлебе и картошке сидела, Нонна Аркадьевна говорит, она колбасу перестала брать...
— Артём. Я не про то, что ты дал матери деньги. Она твоя мать, у тебя своя голова и своя зарплата. Я про то, что мы с тобой пообещали шестьдесят папе, и ты промолчал. Полтора месяца молчал. Я отцу в марте позвонила, сказала: пап, мы задержим немножко, у нас машина. Он сказал: конечно, не торопитесь. Я ему соврала. Ты сделал так, чтобы я ему соврала.
— Я боялся, что ты запретишь.
— И запретила бы, — сказала Марина. — И была бы неправа. Но ты бы хоть один раз в жизни поспорил.
Артём встал, прошёл к раковине и начал мыть кружку, которую вымыл минуту назад. Вода шла слишком долго.
— В ЗАГСе ты не боялся, — сказала Марина ему в спину. — В ЗАГСе ты был прямо орёл.
— В ЗАГСе за мной твой отец стоял.
Это была самая честная фраза, которую он произнёс за девять месяцев брака, и после неё они не разговаривали два дня. Марина ночевала на своей половине, отвернувшись к стене, и оба делали вид, что просто устали. На работе у неё как раз встала линия: партия творожного сыра пошла с посторонним привкусом, поставщик закваски божился, что всё в порядке, Марина трое суток разбирала журналы мойки и в итоге нашла — ночная смена экономила на промывке теплообменника. Она уволила бы всю смену, но уволила одного, зато с формулировкой. Домой приехала в десять вечера, съела бутерброд стоя и подумала, что вот с производством всё понятно: там есть регламент, и если его нарушить, брак виден в цистерне. А тут регламента нет.
В воскресенье она поехала к отцу — одна. Виктор Семёнович перебирал в гараже плитку, оставшуюся от ремонта, и складывал её в поддон.
— Пап, забери деньги. Все, которые есть. И остальные заберёшь, я найду.
— Не заберу.
— Из-за нас ты остался без дачи.
Отец сел на табуретку, вытер руки о штаны и долго молчал.
— Марин, я тебе одну вещь скажу, ты только не расстраивайся. Я тогда, в ЗАГСе, не для вас это сделал.
— А для кого?
— Для себя. Меня так перекосило, когда она палец на тебя наставила, что я решил её при всех уложить. И уложил. Красиво вышло, до сих пор дядя Толя пересказывает. — Он усмехнулся без веселья. — Только я не подумал, что бывает, когда человеку такому дать два миллиона. Я думал, она не возьмёт. А она взяла и стала свободная. И теперь у Артёма мать не просто с характером, а мать, которую от него откупили. Это я устроил, а не ты.
— Она бы и без денег пришла.
— Пришла бы. Но по-другому. — Виктор Семёнович снова взялся за плитку. — Дачу я не хочу больше, если честно. Мне пятьдесят девять, я на неё как на обязанность смотрел. Гараж вот перекрою — и хватит. А деньги вы себе оставьте, вам ремонт в кухне делать и детей рожать.
— Пап.
— И вот что, Марина. Ты его ко мне не таскай разбираться с матерью. И сама за него не разбирайся. Я один раз за него встал — видишь, чем кончилось.
Она приехала домой и поймала себя на том, что уже нашла в контактах «Валентина Петровна» и придумала первую фразу. Стёрла номер из набора и убрала телефон в сумку. Потом достала и всё-таки написала — но не свекрови, а Артёму, хотя он был в соседней комнате: «Кредит матери — твоё дело. Я в это не лезу и решать за тебя не буду. Только не ври мне про таблицу». Он вышел в коридор через минуту, с телефоном в руке, и кивнул.
В следующую субботу Артём поехал в хрущёвку один. Марину не позвал, и она не предложила.
Диван действительно занимал комнату целиком. Чтобы дойти до окна, нужно было идти боком, придерживаясь за сервант. Кожа была рыжая, скользкая и уже треснула на подлокотнике, а сверху лежал вязаный плед, чтобы не поцарапали.
— Садись, — обрадовалась мать. — Я котлеты сделала.
Артём поел котлеты. Потом достал из рюкзака папку и разложил на столе распечатки — график платежей, который он взял в банке по её доверенности, и свой листок с цифрами.
— Мам, слушай внимательно, я один раз скажу. Остаток по кредиту двести семьдесят шесть тысяч. Я его закрою. Не тебе на карту, а сам, в банк, досрочными платежами, по сорок в месяц, за семь месяцев. Подработку я не брошу.
Валентина Петровна открыла рот, но он поднял ладонь.
— Второе. Каждый месяц я тебе привожу продукты и десять тысяч. Наличными, первую субботу. Не двадцать, не тридцать. Десять. Марина об этом знает, у нас это записано в общий расход, никакой тайны нет.
— Она мне будет паёк выдавать? — вспыхнула свекровь. — Она мне смету составила?!
— Это я составил. Третье: если ты возьмёшь ещё один кредит, я его платить не буду. Ни рубля. Хоть в суд, хоть к юристу, хоть Нонне Аркадьевне жалуйся.
— Я тебя рожала...
— Рожала. И воспитала, и на кружки водила, я помню. — Артём говорил тихо, глядя на скатерть, но не сбиваясь. — Я тебя не брошу. Просто денег для Стасика у меня нет.
— А ты знаешь, что Стасику операцию делали? На колене!
— Знаю. Нонна Аркадьевна рассказывала, что он с этим коленом в Турцию поехал.
Мать поджала губы и стала собирать со стола крошки в ладонь.
— Четвёртое, — сказал Артём. — Если продашь диван, кредит закроется в два раза быстрее. Я уже смотрел, за сто сорок берут в тот же день, я и грузчиков найду.
Валентина Петровна выпрямилась. В этот момент она была абсолютно похожа на себя в июле, в бордовом костюме, с клатчем.
— Диван не отдам.
— Хорошо, — сказал Артём. — Тогда семь месяцев.
Она думала, что он будет уговаривать. Он не стал. Сложил бумаги в папку, вымыл за собой тарелку, вкрутил в коридоре перегоревшую лампочку и надел куртку.
— Ты у неё под каблуком, — сказала мать в прихожей. — Тебя купили, а ты доволен.
— Меня продали, мам, — ответил Артём, застёгивая молнию. — Ты в подробностях помнишь, я тебе перевод два раза проверял.
Она хлопнула дверью раньше, чем он успел выйти на площадку, — то есть дверь просто закрылась сама, потому что он уже шагнул за порог. На лестнице пахло чужим борщом, лампочка на пролёте ниже мигала.
Домой он приехал в девятом часу, с пустой сумкой-холодильником, в которой возил матери курицу и творог со своего же скидочного заказа. Марина сидела на полу в кухне и отдирала от плитки остатки старого плинтуса — она давно собиралась и наконец собралась.
— Ну? — спросила она, не оборачиваясь.
— Диван оставила.
— Я так и думала.
— Семь месяцев по сорок в банк и по десять ей на руки. Папе будем отдавать меньше, я посчитал — по двадцать пять. Я с ним сам поговорю. Завтра.
Марина отложила стамеску, вытерла руки о джинсы и посмотрела на мужа снизу вверх. Он стоял в куртке, с сумкой в руке, и вид у него был не героический, а просто уставший.
— Договорились, — сказала она. — Только больше не спрашивай меня, правильно ли ты поступаешь.
— Не буду, — сказал Артём и пошёл ставить турку.
