Родня за столом попрекнула меня куском хлеба: я молча унесла все блюда. – Ты, Валя, кусок-то поменьше себе отрезай, мясо нынче дорогое, а мужикам силы нужны, они на работе всю неделю упахиваются, пока ты дома на диване телевизор смотришь, – с невозмутимым видом произнесла Римма, ловко поддевая вилкой самый сочный ломтик запеченной свиной шейки и перекладывая его на тарелку своего сына.
Денис в ответ только шумно закивал, усердно пережевывая домашний салат с языком, и даже не поднял глаз от тарелки. Он сидел во главе стола, широко расставив локти, в своей привычной растянутой футболке, словно находился в собственном загородном особняке, а не в типовой трехкомнатной квартире тещи. Дочь, Алина, сидевшая рядом с мужем, быстро скользнула взглядом по материнскому лицу, но тут же сделала вид, что очень занята раскладыванием бумажных салфеток.
Валентина держала нож над свежей буханкой серого подового хлеба и медленно перевела дыхание. На широком полированном столе, застеленном ее лучшей льняной скатертью с вышивкой, стояли хрустальные салатницы, блюдо с румяными пирожками с луком и яйцом, запотевшая миска с домашними солеными груздями, запеченная с чесноком свинина и большая кастрюля с рассыпчатым молодым картофелем, щедро посыпанным свежим укропом. В комнате стоял густой, сытный аромат настоящего праздничного обеда, над которым Валентина колдовала с шести часов утра.
Она всю жизнь проработала старшим бухгалтером на местном хлебозаводе. Даже сейчас, когда подошел пенсионный возраст, руководство предприятия настойчиво попросило ее остаться хотя бы на полставки: отчеты, сверки и налоговые декларации держались исключительно на ее многолетнем опыте и аккуратности. Свою квартиру в добротном кирпичном доме она содержала в идеальной чистоте, никогда ни у кого не одалживала ни копейки и привыкла рассчитывать только на собственные силы.
Полгода назад в эту размеренную жизнь ворвались молодые. Алина и Денис после свадьбы сначала сняли небольшую студию на окраине, но уже через три месяца зять начал регулярно жаловаться на грабительские цены за аренду, жадных хозяев и невозможность откладывать деньги на первый взнос по ипотеке. Дочь приходила к матери с заплаканными глазами и умоляла пустить их пожить временно, всего на пару-тройку месяцев, чтобы собрать нужную сумму для банка.
Валентина, пожалев молодых, выделила им самую большую комнату с балконом. Она искренне надеялась, что совместный быт двух взрослых работающих семей будет строиться на взаимном уважении и равноправии.
Однако реальность оказалась совершенно иной..
Пару-тройку месяцев молодые прожили, потом пошёл четвёртый, потом пятый, а про банк вспоминали всё реже. Денис приходил с работы в восьмом часу, он был менеджером в фирме, торговавшей стройматериалами, и с порога спрашивал: «Что у нас пожрать?» Спрашивал не грубо, даже весело, как спрашивают у мамы. Алина работала администратором в стоматологической клинике, возвращалась ещё позже и сразу ложилась с телефоном. Холодильник Валентина набивала по субботам, а к среде он пустел. Квитанцию за свет, после того как Денис поставил в комнате большой компьютер с подсветкой, она в первый раз перечитала два раза. Ничего не сказала. Она и сама не могла бы объяснить почему. Наверное, боялась, что дочь опять придёт с красными глазами, только теперь уже из-за неё.
В воскресенье Денис попросил пригласить его маму: «Она хочет посмотреть, как мы тут устроились». Римму Сергеевну Валентина видела до этого раза три, на свадьбе и на двух коротких чаепитиях. Гость есть гость, поэтому и шейка, и грузди из последней банки, и скатерть.
Теперь эта скатерть лежала под локтями Дениса, а Римма Сергеевна ждала ответа и смотрела на Валентину со спокойным любопытством, как смотрят на кассиршу, которая медленно отсчитывает сдачу.
Валентина положила нож рядом с буханкой. Потом встала, взяла блюдо со свининой, на котором оставалось ещё больше половины, и унесла на кухню. Вернулась и забрала пирожки. Следом грузди. Следом кастрюлю с картошкой, придерживая крышку полотенцем, чтобы не обжечься.
– Валь, ты чего? – спросила Римма Сергеевна, ещё не понимая.
Валентина взяла салатницу с оливье, потом салат с языком прямо из-под ложки Дениса. Он так и сидел с поднятой ложкой и смотрел на неё снизу вверх, впервые за весь обед.
– Мам, – тихо сказала Алина.
На столе остались тарелки, рюмки, салфетки, разложенные Алиной веером, и серая буханка на доске.
– Хлеб оставлю, – сказала Валентина. – Его я на заводе беру, по сотрудничьей цене. Режьте сколько хотите.
На кухне она переложила свинину в контейнер, а пирожки в большую эмалированную миску с крышкой. Руки у неё дрожали, и крышка звякнула о край. Обиды она почти не чувствовала, скорее удивлялась самой себе, как будто это другая женщина сейчас прошла пять раз туда и обратно мимо гостьи с салатницами.
Алина пришла минуты через три и прикрыла за собой дверь.
– Мам, ну ты чего, при Римме Сергеевне... Она же гостья.
– Я тоже думала, что я тут хозяйка.
– Она не со зла. У них в семье так говорят, она и Дениса так растила, «мужику кусок побольше». Она не думала, что ты обидишься.
– Она думала, что я дома на диване сижу. А ты ей не сказала, что я в понедельник к семи на завод иду.
Алина отвела глаза.
– Я не успела.
Из комнаты донёсся голос Дениса, громкий, нарочно бодрый, каким разговаривают при чужих:
– Алин! А горячее-то где?
Алина вздрогнула. Валентина вдруг засмеялась, коротко, сама не ожидала. Дочь посмотрела на неё испуганно, потом вышла.
Через четверть часа хлопнула входная дверь. Римма Сергеевна уходила молча, в прихожей было слышно, как она ищет ложку для обуви, и Денис сказал: «Мам, да оставь, так влезешь». Он повёз её домой на своей старой «Шкоде», которую каждые выходные мыл во дворе из ведра Валентины.
Вернулся он к десяти. Валентина мыла рюмки, и он встал в дверях кухни, загородив весь проём.
– Вы маму мою унизили, – сказал он. – Она всю дорогу молчала. Она в жизни так не сидела, перед пустым столом.
– Твоя мама сказала, что я на диване телевизор смотрю, пока вы упахиваетесь.
– Она не знала, что вы работаете.
– А ты знал.
Денис открыл рот и закрыл. Потом сказал:
– Я, между прочим, кран вам поменял. И дверь балконную на зиму утеплил. И интернет я плачу.
– Кран поменял, – согласилась Валентина. – Спасибо.
Он ждал продолжения, не дождался и ушёл в комнату. Компьютер загудел за стенкой, засветилась синим полоска под дверью.
Ночью Валентина не спала. Около двух она встала, надела халат и достала из ящика серванта общую тетрадь в клеёнчатой обложке. Расходы она записывала всю жизнь, с первой зарплаты, не из жадности, а потому что иначе не умела, как другие не умеют выйти из дома, не проверив утюг. Цифры за полгода были там, по субботам: «Продукты, Магнит – 4 870», «Рынок, мясо – 3 200», «Свет – 2 940», а рядом в скобках карандашом прошлогодняя сумма за тот же месяц, 1 150. Она взяла калькулятор, тот самый, с крупными кнопками, ещё с завода, и посчитала. Выходило, что за полгода хозяйство обошлось ей на сто шестьдесят с небольшим тысяч дороже, чем стоило бы одной. Интернет Дениса, шестьсот рублей в месяц, она честно вычла.
Сумма её не испугала. Деньги у неё были, на книжке лежали отложенные «на крайний случай» и на зубы. Ей стало неприятно другое: всё это время она сама кормила и молчала, а теперь, ночью, с калькулятором, чувствовала себя мелочной. Требовать эти деньги она не собиралась. Она закрыла тетрадь и долго сидела над ней, пока не решила, что будет дальше.
Дальше она просто перестала готовить на всех.
В субботу она купила себе курицу, творог, гречку и пачку масла. На верхней полке холодильника расставила свои контейнеры, остальные полки оставила пустыми. Утром в понедельник Денис открыл холодильник, долго смотрел внутрь, потом взял её котлету, как брал всегда, и съел стоя, у окна. Вечером Валентина положила на свою полку бумажку: «Валентина». Почерк у неё был бухгалтерский, ровный, с наклоном. Наутро бумажка лежала на месте, котлеты тоже.
Алина первую неделю делала вид, что ничего не происходит. Она варила макароны с сосисками, Денис заказывал роллы и пиццу, коробки громоздились у мусорного ведра, и Валентина, выходя утром, молча выносила их вместе со своим пакетом. Это было глупо, она понимала, но оставить коробки до вечера в кухне не могла.
В четверг Алина пришла на кухню, когда мать жарила себе сырники.
– Ты специально так, да? – спросила она. – Чтобы мы почувствовали.
– Я специально так, чтобы не готовить на четверых в шесть утра.
– Мы бы скидывались, если бы ты сказала.
– Я и говорю.
Алина села на табуретку. Сырники шипели. Валентина положила два на блюдце и подвинула дочери, та взяла, обжигаясь, руками, как в детстве.
– Алин, а сколько вы накопили?
Дочь жевала дольше, чем требовалось.
– Не знаю точно. Денис на свою карту откладывает, у нас так договорено. У него лучше получается, я бы всё растратила.
– А ты со своей зарплаты что?
– Ну... Себе. Ему на телефон. Маникюр. Бензин иногда. – Алина пожала плечами. – Мам, ну это наши дела.
– Ваши, – сказала Валентина. – Я спрашиваю, сколько ещё месяцев. Вы просились на два-три. Шестой идёт.
– Цены на квартиры выросли, ты же знаешь. И ставки.
Валентина знала. Она также знала, что двое работающих людей, не плативших за жильё и почти не плативших за еду, за полгода могли бы отложить больше, чем она сама откладывала за два года. Говорить этого вслух она не стала. Но Алина, видимо, сама додумала это, потому что ушла с недоеденным сырником.
Римма Сергеевна позвонила в субботу. Валентина не сразу узнала голос, такой он был приветливый.
– Валь, ну ты что, обиделась тогда? Я ж не со зла. У меня Дениска всегда голодный, с детства, я привыкла ему лучший кусок. Ты ж тоже мать, понимаешь.
– Понимаю.
– А что ты работаешь, я и не знала. Денис говорил, ты на пенсии. Полставки, это ж разве работа, это так, чтоб дома не скучать.
– Квартальный отчёт сдаю в понедельник, – сказала Валентина. – Скучать некогда.
Римма Сергеевна помолчала и перешла к делу:
– Денис говорит, ты их не кормишь теперь. Он похудел. Ты одна в трёх комнатах, неужели жалко? Молодым надо помочь встать на ноги, мы в своё время...
– Я помогаю, Римма. Шестой месяц бесплатно живут.
– Ну так ты ж и не платишь за них никому, квартира-то своя.
Валентина посмотрела на тетрадь, которая лежала на холодильнике, и ничего не ответила, а Римма Сергеевна расценила молчание как согласие и бодро попрощалась.
Всё вскрылось через неделю, и не от Валентины. Вечером за стенкой разговаривали сначала тихо, потом Алина закричала: «Сколько?!», и после этого было тихо минут двадцать. Потом дочь пришла на кухню, в пижаме, с опухшим лицом, и встала у плиты, не зная, куда девать руки.
– Двести десять тысяч, – сказала она. – За полгода. На карте двести десять.
Валентина отложила ручку.
– А он сколько получает?
– Шестьдесят пять. Иногда с премией восемьдесят. – Алина засмеялась нехорошо. – Он маме импланты оплатил. Сто сорок тысяч. Ещё в марте. Сказал, что не хотел меня грузить, а то я бы расстроилась, что ипотека откладывается. И что это его деньги, а не наши общие.
Валентина вспомнила, как Римма Сергеевна за столом жевала медленно и всё время на одну сторону. Тогда она не придала этому значения.
– Ну, мать, – сказала она. – Он ей сын.
Алина посмотрела на неё, как будто ждала совсем другого.
– Ты что, его защищаешь?
– Нет. Я говорю, что понимаю, зачем он это сделал. Я бы тебе тоже зубы вставила. – Валентина помолчала. – Только я бы вставила на свои.
Дочь села и заплакала, не закрывая лица. Валентина не стала её обнимать, налила воды в стакан и поставила рядом. Ей самой было и горько, и как-то пусто: выходило, что пока она вела счёт котлетам, её котлеты, её свет и её горячая вода незаметно превратились в челюсть Риммы Сергеевны. Смешно и противно. И сердиться по-настоящему на Римму она почему-то не могла: та, скорее всего, вообще не задумывалась, откуда у сына деньги.
Утром Валентина ушла на завод, как обычно, а вечером, когда все трое оказались дома, позвала их на кухню. Денис пришёл последним, в той же растянутой футболке, сел боком, так что видно было только его затылок.
– Я претензий за прошлое не выставляю, – сказала Валентина. – Это мои деньги, я их сама тратила, никто меня не заставлял. Но дальше так не будет. Живёте до конца августа. Еда своя. Свет и воду пополам, я квитанцию буду класть на стол. Если к сентябрю банк не одобрит, снимаете, как раньше.
– Вы нас выгоняете, – сказал Денис затылком.
– Я говорю, до какого числа.
– Это из-за маминых зубов. Алина вам всё рассказала, и вы теперь...
– Это из-за того, что вы просились на три месяца, а живёте шесть, – сказала Валентина. – Про зубы я узнала позавчера.
Он повернулся. Лицо у него было не злое, а обиженное, детское, с красными пятнами на скулах.
– Я вас, Валентина Петровна, тёщей хорошей считал. Думал, мы семья. А вы мне тут бухгалтерию разводите. Мама правильно сказала: куском хлеба попрекают.
Валентина даже не нашлась, что ответить. Она смотрела на него и думала, что он, наверное, действительно так считает, и разубеждать его бесполезно, как бесполезно было бы объяснять Римме Сергеевне, что полставки – это работа.
– Ден, – сказала Алина. – Хватит.
– Что хватит? Ты на чьей стороне?
Алина не ответила. Она сидела, сжав руками чашку, и Валентина видела, что дочь сейчас сама ещё не знает. Наконец Алина проговорила:
– Мы можем маме платить. Как за съём. Тысяч пятнадцать. И копить, только чтобы я видела, сколько.
– Тёще за съём? – Денис встал. – Я лучше чужим дядям платить буду, им хоть в глаза не надо смотреть.
Ушёл он не хлопнув дверью, а аккуратно её прикрыв, и это было хуже.
Неделю в квартире жили, как соседи в коммуналке. Здоровались. Квитанцию за июль Валентина положила на стол, и на следующий день рядом лежали деньги, две тысячи восемьсот, ровно половина, пятисотками. Положила Алина, Денис бы перевёл на карту. Валентина эти пятисотки долго не могла убрать в кошелёк, они так и лежали на столе до вечера.
Потом Денис нашёл студию. Не на окраине, как в прошлый раз, а ближе к его работе, но дороже на семь тысяч, и об этом Валентина узнала от Алины уже потом. Переезжали в середине августа, в субботу. Денис с приятелем таскали коробки, компьютер он нёс сам, обняв, как ребёнка. С Валентиной он поздоровался, а больше не говорил. Римма Сергеевна не приехала, но звонила сыну дважды, и оба раза Денис отходил с телефоном на балкон.
Валентина с утра напекла пирожков. Она сама не знала зачем, как будто руки решили без неё. Сложила их в большую эмалированную миску, ту самую, с крышкой, и, когда Алина пришла на кухню забрать свою кружку, протянула ей.
– Это вам. На новом месте плиту ещё не скоро разберёте.
Денис, проходивший мимо с последней сумкой, остановился.
– Не надо, – сказал он. – Мы как-нибудь сами.
Алина посмотрела на него, потом на мать. Взяла миску.
– Надо, – сказала она. – Я есть хочу.
Он пожал плечами и пошёл вниз. Алина постояла в прихожей, прижимая миску к животу, хотела, видно, что-то сказать и не сказала. Дверь за ней закрылась. В квартире стало так тихо, что слышно было, как в ванной капает новый кран, который Денис поставил в марте. Капал он с самого начала, просто раньше этого никто не слышал.
Через две недели, в воскресенье, Алина пришла одна. Без звонка, со своим ключом, который так и не отдала, и Валентина не стала о нём напоминать. Принесла пустую миску, вымытую до скрипа.
– Денис на работе, у них инвентаризация, – сказала она, и Валентина не стала уточнять, бывает ли инвентаризация в воскресенье.
Сели на кухне. Валентина поставила разогревать вчерашний борщ и нарезала хлеба. Алина ела быстро, жадно, и рассказывала, что студия хорошая, светлая, только соседи сверху сверлят, что хозяйка требует показания счётчиков фотографировать, что Денис теперь платит аренду со своей карты, а она переводит ему половину.
– И ещё я себе счёт открыла, – сказала она, не поднимая глаз. – Отдельный. Кладу по десять тысяч. Он не знает.
Валентина помолчала.
– Скажи ему.
– Скажу. Когда будет что сказать. – Алина повертела ложку. – Ты считаешь, это то же самое, что он?
– Не знаю, Алин. Я только знаю, что мне это не понравилось бы.
– Ему тоже не понравится. – Дочь вдруг усмехнулась, совсем как отец когда-то, одним углом рта. – Мам, а научи меня тетрадку вести. Как у тебя. А то я в конце месяца смотрю на карту и не понимаю, куда всё делось.
Валентина встала, достала из ящика серванта новую общую тетрадь, она покупала их по три штуки сразу, и положила перед дочерью. Алина открыла первую страницу и спросила, что писать сверху.
– Пиши число, – сказала Валентина. – А потом, сколько было на начало. Без этого вообще ничего не сосчитаешь.
Алина вывела дату и задумалась над следующей строчкой.
– А если я не знаю, сколько было?
– Тогда сначала узнай, – сказала Валентина и пододвинула ей хлеб.
