Мария снова опустилась на колени перед холодным памятником, сжимая в руках букет увядших цветов. Вот уже два бесконечных года она каждую субботу приходила сюда, чтобы поговорить с молчаливым гранитом. На плите были вырезаны родные имена: семилетний Лев и пятилетний Гавриил. Та ужасная авария на трассе Москва-Питер, которая произошла два года назад, забрала у неё всю семью, не оставив никого живого в перевернувшейся машине.
Ещё несколько лет назад её жизнь в Питере была полна шума и детского смеха, несмотря на тесноту маленькой квартиры. Там постоянно царил хаос: Лев и Гавриил носились друг за другом, ссорились из-за игрушек и разбрасывали вещи. Сама Мария работала администратором в клинике, стараясь обеспечить семью всем необходимым, хотя денег постоянно не хватало. Брак с Игорем распался за год до трагедии, но они расстались тихо, без скандалов, просто устали друг от друга.
Муж стал нервным и скрытным, постоянно перешёптывался по телефону и пропадал ночами, но Мария старалась не обращать внимания. На выходные он всегда забирал сыновей в арендованный дом на окраине, объясняя выбор жилья желанием сэкономить. Она верила ему до той самой ночи, когда тишину квартиры разорвал резкий телефонный звонок. Незнакомый мужской голос, звучавший сухо и официально, зачитал ей страшный приговор.
Ей сообщили, что машина с её бывшим мужем и детьми перевернулась на трассе, а тела слишком сильно обгорели. Мария упала на пол, крича от боли, и мир вокруг потемнел. В морге она лишь подписала документы дрожащей рукой, так и не собравшись взглянуть на закрытые пакеты. Похороны прошли быстро, в компании такой же убитой горем свекрови, и жизнь потеряла всякий смысл.
Депрессия накрыла её с головой, заставив оставить учёбу, работу и забыть о друзьях. Остался лишь один неизменный ритуал — субботние визиты на кладбище, протирание букв на камне и тихий шепот: «Мои хорошие, мама здесь». Тот день оказался невыносимо жарким, и на аллеях никого не было. Мария привычно расставляла цветы, когда за спиной раздались тихие, осторожные шаги.
Она обернулась и увидела странного мальчика — худого, в грязной одежде, который почесал затылок и неуверенно кивнул на надгробие..
— Тётя, а эти дети живут у меня, — сказал он.
Мария не поняла. Слова дошли до неё, а смысл нет, как бывает, когда тебя будят посреди ночи и что-то спрашивают. Мальчику было лет восемь. Футболка когда-то была белой, на коленке шорт засохла грязь, сандалии на босу ногу, и одна застёжка болталась. Он, видно, давно стоял за оградой соседнего участка и смотрел, как она плачет.
— Что ты сказал?
— Лёва и Гаврик, — терпеливо повторил он и снова кивнул на камень. — Они у меня живут. Не плачьте, тётя… Они теперь со мной.
«Гавриком» младшего не звал никто, кроме своих. В садике он был Гавриилом, бабушка звала его Гаврюшей, а Гавриком — только Лёва и Игорь. У Марии потемнело в глазах, как тогда, на полу в прихожей с телефоном в руке. Только теперь вместе с темнотой поднялось что-то страшнее горя. Это была надежда. Морг. Закрытые пакеты. Она ведь так и не посмотрела. Она подписала бумаги, а смотреть не стала.
Она схватила мальчика за плечи, так крепко, что он ойкнул и попробовал вырваться.
— Где они? Где? Ты их видел? Скажи мне, где!
— Больно, тётя!
Она разжала пальцы. Мальчик отступил на шаг, но не убежал. Он тёр плечо и смотрел на неё с опаской, как смотрят на собаку, которая только что лаяла, а теперь вроде успокоилась.
— Дома, — сказал он. — В Колпине. За станцией.
— Отведёшь меня?
Он подумал и кивнул.
Звали его Тимофей, Тимка. На электричке он приехал зайцем, и обратно собирался так же, но Мария купила два билета, а у вокзального ларька ещё и два пирожка с капустой. Первый Тимка съел, пока они шли к платформе, второй убрал в карман шорт: «на потом». Мария не стала спрашивать, для кого это «потом». Она вообще почти ни о чём не спрашивала. Вагон был душный, окна не открывались, и она сидела, вцепившись в сумку, и боялась, что если спросит лишнее, всё рассыплется. Окажется, что мальчик просто где-то услышал имена, что он больной, что он врёт. Пока она молчала, на свете ещё могли быть двое детей, которые живут в Колпине за станцией.
Тимка смотрел в окно и иногда чесал затылок. Там у него упрямо торчал вихор, который никакая вода не пригладит. Где-то она этот жест уже видела, но вспоминать не стала, голова не работала.
Частный сектор начинался сразу за переездом: заборы, крапива по пояс, колонка на углу. Дом оказался половиной старого деревянного дома, крыльцо просело, на окне висела выгоревшая занавеска с подсолнухами. Ключ Тимка носил на шнурке на шее. Он долго возился с замком, потом толкнул дверь плечом.
Внутри было жарко и пахло, как пахнет там, где мало проветривают. В раковине стояла немытая посуда, на табуретке лежала пачка сухой лапши. Тимка прошёл через кухню и открыл вторую дверь, в маленькую комнату.
— Вот, — сказал он. — Они тут живут.
Там стояли две раскладушки, аккуратно застеленные одинаковыми клетчатыми пледами. Над одной висел плакат с динозаврами. Лёва выпросил такой же на день рождения, и такой же висел у них дома, в Питере, только этот был поновее. На стене скотчем были приклеены рисунки: дом, солнце, машина, а внизу кривые печатные буквы «ЛЕВ». Рядом рисунок без подписи, одни каракули, и Мария знала, чей он, потому что Гавриил всегда рисовал солнце зелёным. На подушке второй раскладушки сидел заяц, серый, с изжёванным ухом.
Этого зайца она искала. После похорон перерыла всю квартиру, а потом решила, что он был с Гаврюшей в машине и сгорел вместе с ним. Это почему-то было легче.
— Я им ничего не трогаю, — сказал Тимка у неё за спиной. — Только пыль вытираю. Мама хотела всё убрать, а я не дал.
Мария села на раскладушку под динозаврами. Ноги просто перестали держать. Надежда уходила из неё медленно, как вода из ванны, и оставляла после себя что-то холодное и тяжёлое. Никого здесь не было. Никто здесь не жил. Был мальчик, который вытирал пыль с чужих вещей.
— Откуда ты их знаешь, Тима?
— Так они ж по выходным приезжали. С папой.
— С каким папой?
Он посмотрел на неё с удивлением, как на взрослую, которая не знает простых вещей.
— С моим.
На кухне висел холодильник, весь в магнитах, и на нём фотография. Озеро, лето. Игорь в кепке, загорелый, обнимает за плечи незнакомую светловолосую женщину. Перед ними трое мальчишек в мокрых трусах: Лёва корчит рожу, Гавриил щурится и держит ведёрко, а между ними Тимка, на пару лет младше, чем сейчас. Тот же вихор. Игорь чесал затылок точно так же, когда не знал, что сказать.
Мария вспомнила, как Лёва в воскресенье вечером, уже в пижаме, рассказывал: «А мы с Тимкой с дачи строили плотину». Дачей мальчишки называли арендованный дом. Она тогда решила, что это сын соседей, и спросила только, не замёрзли ли они в речке.
Светлана пришла в начале седьмого, с пакетом из «Пятёрочки». Увидела в кухне чужую женщину и замерла в дверях. Потом поставила пакет на пол. По её лицу Мария поняла, что её узнали. Значит, Светлана видела её на фотографиях, а может, и не только на фотографиях.
— Тим, иди погуляй, — сказала Светлана.
— Я не хочу.
— Иди, я сказала.
Он ушёл, но, судя по тени за занавеской, недалеко, сел на крыльце.
Светлана была моложе Марии лет на пять. Руки красные, обветренные, на запястье резинка для волос. Она работала фасовщицей на складе, сутки через сутки, днём и ночью по очереди. Всё это выяснилось потом. А тогда она села напротив, не снимая кроссовок, и сказала:
— Я не знала, что он к вам ездит.
— К кому?
— На кладбище. Я думала, он к Игорю. Игорь же там рядом лежит, слева.
Игорь действительно лежал рядом, слева, под отдельной плитой: Нина Петровна настояла. Мария к его могиле не подходила. Протирала буквы на камне сыновей, а соседний камень обходила, как обходят лужу.
— Сколько ему лет? — спросила Мария.
— Восемь в марте исполнилось.
Мария посчитала. Посчитала ещё раз, потому что не поверила. Когда Тимка родился, она ходила с Гаврюшей на седьмом месяце. Игорь тогда как раз начал задерживаться и говорить по телефону на балконе. Она думала, у него неприятности на работе, и жалела его. Покупала ему кефир от изжоги.
— Ты знала, что он женат?
— Знала, — сказала Светлана, не отводя глаз. — Я не буду врать, что не знала. Он говорил: вот Гаврик подрастёт, и он уйдёт. Потом говорил: вот разведётся и всем скажет. Развёлся. А сказать так и не сказал. Мальчишкам говорил, что я тётя Света, папина знакомая, а Тимка мой сын. Обещал, что потом объяснит, когда большие будут.
— А Тимке?
— Тимка знал, что Игорь его папа. Что Лёва с Гавриком ему братья, тоже знал. Ему велели не говорить. Он и не говорил. Он у меня такой, что скажешь — то и будет делать.
На кухне было слышно, как за стенкой у соседей бубнит телевизор. Мария смотрела на немытую посуду.
— Мы на макаронах сидели, — сказала она. — Алименты он задерживал. Я думала, у него долги.
— Долги у него тоже были. — Светлана усмехнулась, некрасиво, одним углом рта. — Ты думаешь, он тут икру нам носил? Он аренду платил за этот сарай, и всё. Я сама его кормила, когда приезжал. И твоих кормила, между прочим.
Мария хотела ответить, но ничего не ответила. Злость поднималась, а выходить ей было некуда: человек, на которого надо было кричать, лежал под камнем слева.
— Куда он поехал той ночью? — спросила она наконец. — Почему на трассу? Почему ночью, с детьми?
Светлана долго молчала. Потом стащила с запястья резинку и стала крутить её в пальцах.
— Мы поругались. Я сказала: или ты всем говоришь, матери своей говоришь, Маше говоришь, мальчишкам, или забирай вещи. Надоело, что Тимка как будто ненастоящий. Он орал. Потом собрал ваших, они уже спали, он их сонных в машину понёс. Я думала, он к тебе их везёт, раньше времени. А он поехал на Московское. Зачем, я не знаю. Правда не знаю. Может, просто ехал. Он, когда злой был, всегда ехал куда-нибудь.
— Ты на похоронах не была.
— Нина Петровна сказала не приходить. Сказала: Машу добьёшь.
— Нина Петровна знала?
— С самого начала. Она к Тимке на день рождения приезжает. Денег даёт, когда может.
Мария встала. На крыльце сидел Тимка и ковырял щепкой доску. Он поднял голову, и она увидела, что он слышал всё или почти всё и ничему не удивился. Восьмилетний ребёнок, который уже два года знает, что взрослые многое говорят шёпотом.
— Вы ещё приедете? — спросил он.
Она не ответила, потому что не знала.
Ночью она не спала. Сидела на кухне своей тесной квартиры, где до сих пор в прихожей стояли маленькие резиновые сапоги, и пересчитывала. Восемь лет. Семь из них Игорь приходил домой, ел её суп, укладывал её детей, а потом шёл на балкон звонить. А она жалела его, этого Игоря. Дважды она бралась за телефон, чтобы набрать Нину Петровну, и оба раза клала, потому что было три часа ночи, а свекрови семьдесят два года и у неё давление.
Позвонила утром и поехала сама.
Нина Петровна жила на Гражданке, в однокомнатной квартире, где всё стояло на своих местах с восьмидесятых годов. После инсульта, который случился через полгода после похорон, она ходила с палочкой и левой рукой почти ничего не держала. Она открыла дверь, посмотрела на Марию и всё поняла: невестка ни разу не приезжала без звонка.
— Ты была у Светы, — сказала она, не спрашивая.
— Вы знали.
— Проходи. Я на пороге стоять не могу.
На кухне она долго садилась, пристраивала палочку к столу. Мария ждала. Ей очень хотелось, чтобы свекровь заплакала, извинилась, сказала, что виновата. Нина Петровна не заплакала.
— Знала, — сказала она. — Восемь лет знала. Я ему говорила: Игорёк, так нельзя, разберись. А он мне: мама, не лезь. Он с детства так: «не лезь».
— Почему вы мне не сказали? Потом, когда уже всё?
— А потом ты на кладбище жила. — Нина Петровна посмотрела на неё в упор. — Ты на себя в зеркало смотрела тогда? Я думала, ты руки на себя наложишь. Куда тебе ещё это? Чтобы ты узнала, что он тебе семь лет врал? Что у него ребёнок на стороне?
— Я бы знала, — сказала Мария. — Я бы хотя бы знала.
— И что, легче бы стало?
Мария не ответила. Нина Петровна взяла здоровой рукой чашку, отпила и поставила обратно.
— У меня от Игорька только Тимка и остался, — сказала она тише. — Твоих нет, Игорька нет. Есть Тимка. Я бы его к себе забрала, когда Светка на ночных, да куда я с ним такая? Я до туалета по стенке хожу.
Тогда Мария поняла, что свекровь молчала не только ради неё. Она боялась, что Мария этого мальчика возненавидит, и тогда у Нины Петровны отнимут ещё и его, хотя бы в разговорах, хотя бы как право упоминать его при невестке. Понимание это злости не убавило, но злость стала другой, без желания кого-нибудь ударить.
Следующую субботу Мария провела на кладбище до самого вечера. Тимка не пришёл. Она протёрла буквы, поменяла цветы, посидела на лавочке. Потом, сама от себя не ожидая, подошла к соседней плите. «Игорь Валентинович Ковалёв». Фотография с паспорта, напряжённый, глаза чуть выпучены. Она долго стояла и не знала, что ему сказать. Так ничего и не сказала. Только заметила, что у подножия плиты лежит пластмассовая машинка, выгоревшая на солнце. Такие кладут дети.
Номер Светланы у неё был, Светлана сама продиктовала его на прощание, сухо, «на всякий случай». Мария его не набирала. Но в пятницу вечером, через неделю, она всё-таки поехала в Колпино. Себе она объяснила, что везёт Тимке пирожки, раз он прошлый раз второй припрятал. Над городом весь день стояла духота, и к девяти вечера, когда она шла от станции, небо на юге налилось чернотой и загрохотало.
Света в частном секторе не было ни в одном окне: от грозы где-то выбило подстанцию. Дверь была заперта. Мария постучала и услышала за дверью тишину, а потом тоненько:
— Кто там?
— Тима, это тётя Маша. С кладбища.
Он открыл не сразу. В руке у него был телефон с включённым фонариком, на экране краснели три процента. Он был в пижамных штанах и куртке, хотя в доме стояла жара.
— Мама на смене, — сказал он. — Она до восьми утра.
— А ты что же, один?
— Я всегда один, когда она в ночь. Я не боюсь. Только когда света нет.
Над крышей грохнуло так, что задребезжали стёкла. Тимка дёрнулся и прижался к косяку.
Мария набрала Светлану. Абонент был недоступен. Позвонила ещё раз, потом ещё. Тимка сказал, что на складе телефоны сдают в шкафчики, там так положено. Мария написала эсэмэску: «Света, это Мария. Тима один в темноте, света нет, гроза. Забираю его к себе, утром привезу». Подумала и добавила свой адрес. Сообщение ушло. Потом выяснилось, что Светланин телефон в шкафчике к тому времени давно сел.
Такси до Питера стоило почти тысячу двести. С тех пор как Мария ушла из клиники, жила она на остатки отложенного и на подработку: набирала дома тексты для одного бюро, по рублю за строчку. Тысяча двести были для неё деньгами. Она даже не задумалась.
Дома Тимка съел три тарелки гречки с сосиской и уснул на диване, не досмотрев мультик. Мария накрыла его пледом. Потом долго сидела рядом на полу и смотрела, как он дышит. Два года в этой квартире никто, кроме неё, не дышал. Она поймала себя на том, что думает, куда поставить вторую кровать, и испугалась этой мысли. Но не так сильно, как следовало бы.
Утром она жарила оладьи. Тимка сидел на табуретке, болтал ногами и рассказывал, как Лёва однажды на даче съел червяка на спор, а Гаврик ревел, потому что червяка было жалко. Мария этой истории не знала. Она слушала и смеялась, впервые за два года по-настоящему, до слёз, и тут в дверь позвонили.
На площадке стояли участковый, немолодой и потный, с папкой под мышкой, и Светлана. Светлана была белая, с искусанными губами, в рабочей флиске с логотипом склада.
— Мама! — Тимка выскочил в прихожую.
Светлана схватила его, ощупала, как ощупывают после падения, прижала к себе и только потом подняла глаза на Марию. Так на Марию ещё никто никогда не смотрел.
Потом всё стало ясно. Светлана пришла со смены в половине девятого, дом заперт, ребёнка нет. Телефон сел, зарядку она оставила дома. Час она бегала по улице и по соседям, потом позвонила в полицию с соседского телефона и Нине Петровне. Нина Петровна подумала и дала адрес Марии, на всякий случай. Эсэмэску Светлана прочитала уже в машине участкового.
— Вы ребёнку кто? — спросил участковый, открыв папку прямо в прихожей.
Мария открыла рот и закрыла.
— Никто, — сказала она.
— Знакомая, — сказала Светлана сквозь зубы. — Я заявление забираю.
— Заявление вы, конечно, забираете, — устало сказал участковый, — только вызов зарегистрирован. Ребёнок восьми лет ночью один дома, гражданка. Я обязан сообщить в органы опеки. Не я придумал.
Он записал паспортные данные Марии и ещё что-то спросил. Светлана отвечала коротко, не глядя на неё. Когда участковый ушёл вниз, Светлана задержалась на площадке. Тимка уже обувался.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — тихо сказала она. — Я два часа думала, что его нет. Два часа. Ты знаешь, что это такое, когда ребёнка нет?
Мария знала. Она стояла в своей прихожей рядом с маленькими резиновыми сапогами и знала лучше, чем кто-либо на свете. Она хотела сказать, что писала, что звонила, что там была гроза, что он стоял с тремя процентами на телефоне. Но поняла, что всё это правда и всё это не имеет значения.
— Прости, — сказала она.
Светлана не ответила. Тимка на лестнице обернулся. Мать дёрнула его за руку, и он чуть не споткнулся.
Две недели никто не звонил. Мария набирала тексты, ездила на кладбище, протирала буквы. Теперь рядом с плитой Игоря она каждый раз видела ту выгоревшую машинку и не трогала её. Нине Петровне позвонила один раз. Та сказала: «Светка злая как собака. Опека к ним ходила». Больше ничего не сказала, но и трубку бросать не стала. Они помолчали в телефон, и обеим это молчание было не так тяжело, как могло бы быть.
Светлана позвонила в среду, в одиннадцать вечера.
— Ко мне приходили, — сказала она без «здравствуй». — Из опеки. Женщина такая, в очках. Всё посмотрела, в холодильник залезла. Сказала, поставят нас на учёт, как семью в трудной ситуации. Сказала, ребёнок ночью один быть не должен. Или я ночные бросаю, или чтобы кто-то с ним был. А ночные мне на двенадцать тысяч больше. Без них я за дом не заплачу.
Мария молчала.
— Бабка не может, сама знаешь. Мать моя в Череповце, у неё отец лежачий. Соседке я как-то заплатила, так она его телевизор смотреть оставила, а сама к себе ушла. — Светлана перевела дух. — В общем, мне сказали — если есть кто, пусть напишет, что берёт на себя. Ты его увезла. Вот теперь и объясняй им.
— Хорошо, — сказала Мария.
— Что «хорошо»?
— Объясню.
В опеке была очередь и пахло мокрыми зонтами. Инспектор, та самая женщина в очках, Ольга Викторовна, слушала Марию, не перебивая. Сначала она смотрела в бумаги, потом подняла глаза.
— Подождите, — сказала она. — То есть ваши дети погибли вместе с его отцом. А это сын отца от другой женщины.
— Да.
— И вы хотите с ним сидеть по ночам.
— Хочу.
Ольга Викторовна сняла очки и потёрла переносицу. Видно было, что она за свою службу слышала всякое, но это пока не знала, куда положить.
— Юридически вы ему никто, — сказала она. — Мать может оставить ребёнка с кем угодно, если этот человек адекватный и за ребёнка отвечает. Мне нужно, чтобы у матери была понятная схема. Кто, где, телефон. И чтобы я пришла и увидела, что схема работает. Вы понимаете, что я приду?
— Понимаю.
— И ещё. — Ольга Викторовна надела очки обратно. — Вы мне честно скажите. Вы его себе забрать не хотите? Я не про суд. Я про голову.
Мария долго не отвечала. В коридоре плакал чей-то младенец.
— Хотела, — сказала она. — В ту ночь хотела.
Ольга Викторовна кивнула, будто именно этого и ждала, и придвинула ей бланк.
Договаривались они со Светланой в колпинском доме, на кухне, где теперь было чище, а с холодильника исчезла фотография с озером. Мария заметила, что её нет, и ничего не сказала. Светлана говорила по пунктам, словно заранее их выучила.
— Ночуешь здесь. К себе не возишь, никаких такси. Если что-то случилось, звонишь на склад, я тебе номер мастера дам. Про Игоря ему не рассказываешь, какой он был с тобой. Пусть думает о нём что хочет, это его отец. И мамой себя не называешь. Даже в шутку. Даже если он сам ляпнет.
— Не буду.
— Платить я тебе не могу.
— Я не прошу.
— Знаю, что не просишь. — Светлана посмотрела в сторону. — Потому и говорю.
Помолчали. Тимка в соседней комнате громко притворялся, что не подслушивает: двигал машинки по полу и озвучивал их моторами.
— И вот ещё что, — сказала Светлана. — Комната эта. Он сам на раскладушке у меня спит, у меня там шкаф, не повернёшься. А в той комнате две кровати пустые стоят. Я их убрать хотела, на мусорку. Он не даёт. Ревёт. Может, ты ему скажешь. Ты им мать, тебя он послушает.
Мария пошла в маленькую комнату. Тимка сидел на полу между двумя раскладушками и катал машинку по шву линолеума. Заяц с изжёванным ухом сидел на подушке, как и в прошлый раз.
Она хотела сказать ему, что вещи надо убрать. Что братьев нет и не будет, что нельзя вытирать пыль с пустых пледов всю жизнь. Мама, наверное, сказала бы именно так, правильно. Она села на раскладушку под динозаврами и посмотрела на плакат. Дома, в Питере, у неё висел точно такой же. Его она тоже два года не снимала.
— Тим, — сказала она. — Лёва всегда хотел спать у окна. Он с Гавриком за это дрался. Ты знал?
— Знал. Гаврик кусался.
— Кусался, — согласилась Мария. — Давай ты здесь будешь спать. На Лёвиной. Плакат оставим, рисунки оставим. А зайца, если хочешь, возьми себе. Гаврик бы не жадничал, он только с Лёвой жадничал.
Тимка посмотрел на неё снизу, долго, исподлобья, и почесал затылок.
— А они не обидятся?
— Не знаю, — честно сказала она. — Спросим в субботу.
Вторую раскладушку сложили и задвинули за шкаф. Совсем выносить её Тимка не дал, а Мария не настаивала. Светлана стояла в дверях, скрестив руки, и смотрела, как они перевешивают рисунки повыше, чтобы не задевать головой. Потом сказала: «Ну, ладно», — и пошла собираться на смену.
В первую ночь гроза не случилась, свет горел исправно. Мария вымыла посуду, проверила, заперта ли дверь, и ещё раз проверила. Тимка долго не засыпал: ворочался на новом месте и скрипел раскладушкой. Потом спросил из темноты:
— Тётя Маша, а Гаврик правда во сне разговаривал? Папа говорил, он однажды ночью сказал «дайте компот».
— Правда, — сказала Мария. Она сидела на полу у стены, там, где раньше стояла вторая раскладушка. — Он ещё песни пел. Одну и ту же, про кузнечика. Только слова путал.
— Как путал?
Она рассказала как. Потом рассказала, как Лёва в четыре года ушёл из дома с рюкзаком, потому что ему не купили собаку, и дошёл до мусорных баков во дворе. Потом про то, как они втроём красили яйца на Пасху и покрасили заодно кота. Тимка слушал и иногда смеялся. Потом уже не смеялся, только дышал всё ровнее. Заяц лежал у него под щекой.
Мария ещё посидела в тишине. Потом по старой привычке, которой было два года, наклонилась вперёд и чуть не сказала то, что каждую субботу говорила граниту. Вовремя остановилась.
— Мои хорошие, — сказала она в темноту вполголоса и не стала уточнять, кому.
