Вчера был мой день рождения. Мы с мужем пригласили всех близких: моих родителей, друзей, а также его родителей и сестру с мужем. Вечер был лёгким, весёлым — дом наполнился смехом, разговорами, музыкой. Казалось, всё складывается идеально.
Когда пришло время дарить подарки, я волновалась, словно ребёнок. Первые подарки были приятными и тёплыми. Мои родители вручили конверт с деньгами, сказав, что это на исполнение любой моей мечты. Сестра мужа подарила косметику, свекровь — полотенце, практичный подарок, как всегда у неё.
И вот настал момент, когда муж протянул мне маленькую коробочку. Я открыла её — и затаила дыхание. Золотое кольцо с бриллиантом. То самое, о котором я мечтала долгие годы.
— Но это же очень дорого стоит… — тихо сказала я.
— Для тебя ничего не жалко, — улыбнулся муж.
Я обняла и поцеловала его, счастливая как никогда. Но в этот момент праздник резко изменил краски.
— Значит, у нас дома нет еды, а ты жене покупаешь такие дорогие подарки? — резко бросила свекровь.
— Мам, я давно копил на это кольцо. Деньги есть, не волнуйся, — спокойно ответил муж.
— У твоей сестры ремонт в доме, лучше бы помог ей, а не тратил деньги на ерунду, — не унималась она.
— Но ведь сегодня мой день рождения! — не выдержала я.
— А вот родной матери он никогда ничего не дарил! — выкрикнула свекровь.
Она кричала всё громче, обвиняя меня и мужа, называя нас неблагодарными и бессовестными. Гости замерли в шоке, никто не смел вмешаться.
И в какой-то момент я не выдержала и сделала то, после чего свекровь сильно пожалела о своем поступке...
Я встала из-за стола, подошла к колонке и выключила музыку. Стало так тихо, что было слышно, как у соседей за стеной работает телевизор. Свекровь от неожиданности замолчала на полуслове.
— Галина Петровна, — сказала я. Голос дрожал, но я старалась говорить ровно. — Раз уж вы при всех заговорили про деньги, давайте при всех и договорим. Андрей каждый месяц, двадцатого числа, переводит вам пятнадцать тысяч. Уже третий год. Я сама ему напоминаю, если он забывает. Так что не надо говорить, что он матери ничего не дарит.
Я ждала, что она смутится, начнёт оправдываться, скажет, что это другое. Мне хотелось только одного: чтобы она перестала кричать на меня в мой день рождения. Но смутилась не она.
— Какие пятнадцать тысяч? — спросил свёкор.
Виктор Иванович весь вечер почти молчал. Он вообще человек тихий: всю жизнь проработал на заводе мастером, говорит мало и только по делу. Сейчас он смотрел не на меня и не на сына, а на жену.
— Витя, это не сейчас… — начала свекровь.
— Нет, сейчас. Какие пятнадцать тысяч, Галя? Ты же сказала, у нас дома еды нет. У нас холодильник полный, я вчера сам картошку принёс.
Я поняла, что сделала что-то не то, но было уже поздно. Андрей сидел белый и смотрел в тарелку. Сестра его, Света, вдруг покраснела так, что это было заметно даже при нашем жёлтом свете.
— Мам, — тихо сказала она, — ты же говорила, что это ты с пенсии откладывала…
Вот тут всё и стало ясно. Все эти деньги, которые мой муж три года отправлял матери «на лекарства и на жизнь», уходили Свете. На её ремонт, на окна, про которые она весной хвасталась фотографиями, на новую кухню. А свёкор об этом не знал совсем. Он думал, что они живут на две пенсии и что этого хватает.
Олег, муж Светы, отодвинул стул и сказал сквозь зубы:
— Я же тебе говорил, не бери.
— Я для дочери! — свекровь вдруг заплакала, громко, на всю комнату. — У неё двое детей! А вам что? Вам только на себя! Колечки!
Мне стало так обидно, что перехватило горло. Мы с Андреем пять лет пытаемся завести ребёнка. Она это знает. Все за столом это знают. Моя мама сжала губы и положила руку мне на локоть.
— Мам, хватит, — сказал Андрей. Впервые за вечер он повысил голос.
Виктор Иванович встал, молча снял с вешалки куртку, потом подал жене её пальто.
— Галя, собирайся. — И повернулся ко мне: — Ты прости нас, дочка. С днём рождения.
Они ушли. Через пять минут ушли и Света с Олегом: Света не попрощалась, Олег неловко кивнул в дверях. Мои подруги посидели ещё немного для приличия, похвалили торт, который так никто и не разрезал, и тоже стали собираться. Праздник закончился в половине девятого.
Мама осталась помочь с посудой. Мы стояли на кухне, она мыла, я вытирала, и долго молчали.
— Ты правильно сказала, — наконец проговорила она. — Только, может, не при отце.
— Я не знала, что он не знает, мам.
— Да я понимаю. — Она вздохнула. — Она ведь, по-своему, дочку любит. Неправильно, но любит.
Мне не хотелось её понимать. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал, что я во всём права и свекровь получила по заслугам. Мама так не сказала. Она домыла последний бокал, обняла меня, папа вызвал такси, и они уехали.
Андрей всё это время сидел в комнате на диване среди неубранных салфеток. Я села рядом.
— Зачем ты это при папе? — спросил он, не поворачиваясь.
— Андрей, я не знала. Честно. Я думала, они вместе эти деньги тратят.
— Мама просила ему не говорить. Он бы не взял. Он гордый, он бы обиделся, что сын их содержит.
— А мне ты почему не сказал, что это секрет?
Он пожал плечами.
— Не думал, что это важно.
Вот это меня задело больше всего. Три года я напоминала ему про двадцатое число, три года мы откладывали отпуск, потому что «маме надо помочь». Я не жалела этих денег, правда. Но оказалось, что у мужа с его матерью был свой маленький договор, о котором мне знать было не обязательно.
— Ты на меня злишься? — спросила я.
— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. Наверное, на себя.
Спать мы легли молча. Кольцо я так и не сняла, лежала и в темноте трогала его большим пальцем. Мне было и радостно, и стыдно, и обидно одновременно, и я не могла понять, какое из этих чувств настоящее.
Сегодня в восемь утра позвонил Виктор Иванович. Андрей разговаривал с ним на балконе, недолго, потом оделся и уехал к родителям. Вернулся только к шести вечера, уставший, с пакетом, в котором лежали две банки отцовских огурцов.
— Папа передал, — сказал он. — Говорит, тебе нравятся.
Он рассказал всё по порядку, как отчитывался бы на работе. Отец посадил его за стол и попросил показать переводы в телефоне. Посчитали: вышло больше пятисот тысяч. Потом позвонили Свете. Света приехала одна, без Олега, плакала и говорила, что думала, будто это мамины сбережения, что мама сама предлагала, а она не спрашивала, откуда. Может, и правда не спрашивала. А может, не хотела спрашивать, я не знаю.
— Папа сказал, переводы прекратить, — продолжал Андрей. — Совсем. Если что-то нужно, он сам мне позвонит. Со Светой он сам разберётся, сколько она вернёт и как. Сказал, это их дело, а не наше.
— А мама?
— Мама не вышла из спальни. — Он помолчал. — Перед уходом я к ней заглянул. Она спросила, придёшь ли ты извиниться.
Я даже рассмеялась от неожиданности.
— Я?
— Я сказал, что нет.
Вот тогда, наверное, я и поняла, о чём она на самом деле пожалела. Не о том, что накричала на меня при гостях. Она пожалела, что лишилась своих пятнадцати тысяч, на которые три года была для дочери щедрой мамой, а для мужа — экономной хозяйкой. Теперь ей придётся быть просто собой. И при Викторе Ивановиче, который всю жизнь ей верил, и при Свете, которая теперь знает, на чьи деньги у неё новые окна.
Мне её не жалко. Ну, может, совсем чуть-чуть, как жалеешь человека, который сам пролил на себя горячий чай.
Андрей сел на кухне, открыл банку огурцов и съел прямо так, без хлеба, штуки три подряд. Потом сказал, что будет по субботам сам возить отцу продукты: что папа попросит, то и купит, и отдаст ему в руки. Так честнее.
— Скажи, — спросил он, не поднимая глаз от банки, — если бы ты знала, что папа не в курсе, ты бы всё равно сказала?
Я долго думала. Вспоминала, как она кричала «колечки!», как Света краснела, как Виктор Иванович подавал жене пальто.
— Не знаю, — ответила я.
Он кивнул, словно другого ответа и не ждал, и поставил будильник на субботу на девять утра: к открытию рынка, папа просил творога.
