Меня зовут Елена Воронцова, и я думала, что проживу с мужем всю жизнь. Мы были вместе 13 лет, растили двух детей и ждали третьего малыша в нашем доме под Нижним Новгородом.
Беременность далась мне тяжело. Врачи предупреждали об осложнениях, я постоянно уставала, появились отёки, а вес увеличился почти на 20 килограммов. Я верила, что муж станет моей опорой. Но после рождения сына Андрей словно стал другим человеком. Вместо поддержки я слышала только обидные слова:
— Елена, ты вообще собираешься что-то с собой делать?
— Ты когда последний раз смотрела в зеркало?
Я старалась улыбаться ради детей, но внутри каждый день становилось больнее.
Однажды вечером я готовила ужин, когда дверь открылась. На пороге стоял Андрей… и рядом с ним была незнакомая женщина с дорогим парфюмом и холодной улыбкой.
— Познакомься, это Виктория, — спокойно сказал муж. — Я подал на развод.
А потом эта женщина посмотрела на меня и произнесла:
— Честно говоря, я думала, он преувеличивает. Но ты действительно совсем себя запустила…
В тот момент я почувствовала, будто земля ушла из-под ног.
Я ещё не знала, что через несколько лет именно они окажутся в ситуации, где им придётся столкнуться с последствиями своих решений...
А тогда я стояла с половником в руке, и с него капал суп прямо на линолеум. Это я помню лучше, чем её лицо: капля, потом ещё одна. В комнате заплакал Миша. Ему было три месяца, и он всегда просыпался к шести.
— Дети дома, — сказала я. Больше у меня ничего не получилось.
— Я знаю, что дети дома, — Андрей поморщился, будто я сморозила глупость. — Я за вещами. Вика подождёт в машине.
Ждать в машине Виктория не стала. Она прошла в прихожую, не разуваясь, встала у того самого зеркала, в которое мне советовали посмотреть, и поправила волосы. На вид ей было лет двадцать семь, не больше. Светлое пальто, сапоги на тонком каблуке. Такие сапоги на нашем крыльце долго не живут, у нас там вечная грязь от соседской стройки.
Из детской вышла Полина. Ей было одиннадцать, и она уже всё понимала, но делала вид, что не понимает. Это у неё от меня.
— Пап, ты куда?
— Поживу пока в городе, — сказал Андрей. — Потом тебе объясню.
Он так и не объяснил, ни тогда, ни потом.
Собирался он минут сорок. Я слышала, как в спальне открывается шкаф и гремят вешалки. Костя, ему было восемь, сидел на кухне над пустой тарелкой. Я кормила Мишу и смотрела в стену. Виктория стояла в прихожей и листала телефон. Один раз она спросила у меня, где туалет, и я показала, вежливо, рукой, как гостье. Вот это мне потом было стыднее всего вспоминать.
Когда дверь за ними закрылась, Костя спросил:
— Мам, а суп уже можно?
Я засмеялась, заплакала и налила ему супу.
Дом мы купили за семь лет до этого, ещё когда Полина пошла в первый класс. Двухэтажный, из бруса, с печкой, которую Андрей сам обкладывал плиткой. Брали в ипотеку, а потом, когда родился Костя, гасили её материнским капиталом. Поэтому у Полины и Кости были доли, по одной десятой. Остальное поделили пополам между мной и Андреем, по четыре десятых на каждого. Тогда я про эти десятые не думала вообще. Мне казалось, что это бумажки для банка, а дом просто наш.
Через месяц выяснилось, что это совсем не бумажки.
— Давай продадим, — сказал Андрей по телефону. Голос у него был деловой, как будто он звонил клиенту. — Деньги поделим, купишь себе квартиру в Кстове, поближе к матери. Зачем тебе одной этот дом? Ты печку топить будешь? С тремя детьми?
— А дети где будут жить, пока я покупаю квартиру в Кстове?
— Лена, не начинай.
Продать он не смог. Опека не разрешает продавать жильё, где есть доли детей, если взамен им не дают такое же. Это мне объяснили в первой же бесплатной консультации в районе. Андрей потом долго говорил, что это я «натравила» на него опеку, хотя я туда даже не ходила.
— Живи пока, — сказал он в конце концов. — Но моя доля — моя. Запомни.
Я запомнила.
Развели нас через полгода. Алименты суд назначил как положено на троих детей, половину заработка. Только заработок у Андрея был на бумаге совсем маленький. Он был заместителем директора в фирме, которая торговала спецтехникой, экскаваторами, погрузчиками, и сколько он получал на самом деле, я знала лучше налоговой. Официально ему платили оклад чуть выше минималки, остальное отдавали в конверте. Все тринадцать лет так было, и все тринадцать лет меня это устраивало. Теперь мне приходило двенадцать с чем-то тысяч в месяц на троих.
— Надо было его сразу к приставам, — сказала мама. — И в суд на твёрдую сумму.
— Мам, чем я докажу? Конвертом?
Мама приехала из Кстова через неделю после того вечера и осталась у нас на всю зиму. Она спала в маленькой комнате на первом этаже, вставала в пять, топила печку и ругала Андрея так обстоятельно, что я начинала его защищать. Мне самой было непонятно, зачем я это делаю. Наверное, если признать, что он всегда был таким, пришлось бы признать, что я тринадцать лет этого не видела.
На втором этаже у Андрея был кабинет. Так он его называл, хотя там стояли только стол, старый компьютер и шкаф с удочками, спиннингами и коробками с блёснами. Вещи он забирал второпях и половину оставил. Весь первый год я туда не заходила. Дверь была закрыта, и мне казалось, что так правильно: вдруг он вернётся за ними, вдруг вообще вернётся. Я в этом никому не признавалась, даже маме.
До декрета я работала бухгалтером в управляющей компании. Возвращаться туда с грудным ребёнком было невозможно, и я стала брать удалённо мелких предпринимателей: декларации, отчёты, сверки. Сначала одного, через знакомую, потом ещё троих. Сидела ночами за кухонным столом с ноутбуком, а Миша спал в слинге у меня на груди. Платили мало, но платили вовремя, и это было первое за долгое время, на что можно было положиться.
Вес я перестала проверять. Весы стояли в ванной, и однажды Полина спросила, почему я их обхожу, как лужу. Я отнесла их в кладовку. Часть веса ушла сама, от беготни, от того, что я ела стоя и как придётся. Часть осталась. Я больше не смотрела в зеркало с вопросом, достаточно ли я хороша. Смотрела, чтобы проверить, нет ли на кофте пятна от каши перед видеозвонком с клиентом.
Андрей первые месяцы приезжал по субботам. Забирал Полину и Костю в город, в кино, в торговый центр, в пиццерию. Мишу не брал ни разу.
— Он маленький ещё, что я с ним буду делать, — говорил он.
Потом стал приезжать через субботу. Потом раз в месяц. Костя каждый раз с утра сидел на подоконнике в куртке, и я не знала, что хуже: когда Андрей опаздывал на два часа или когда звонил и говорил, что не сможет.
На день рождения, когда ему исполнилось сорок два, он позвал старших в ресторан. Там была Виктория. Полина вернулась домой раньше, на такси, которое сама вызвала со своего телефона. Ей было двенадцать. Я заплатила таксисту, а она молча прошла к себе.
Рассказала только ночью, когда я зашла укрыть её и думала, что она спит.
— Она мне сказала, что десерт мне не надо. Что мне бы на танцы, а то я в маму пойду. И засмеялась. А папа тоже засмеялся.
Я села на край кровати. Мне хотелось сказать дочке, что Виктория глупая и злая, что папа просто растерялся. Но я ничего этого не сказала, потому что сама не была уверена ни в том, ни в другом.
— Ты можешь к ним больше не ездить, если не хочешь, — сказала я.
— Я и не поеду.
И не поехала. Андрей звонил мне, кричал, что я настраиваю против него детей. Я сказала, чтобы он спросил у Полины сам. Он не спросил.
Через два с половиной года после того вечера фирма Андрея поменяла хозяина. Новый владелец привёз своих людей, и Андрея попросили. Об этом я узнала не от него, а оттого, что в очередной месяц алименты просто не пришли. Ни двенадцати тысяч, ни вообще ничего.
Я позвонила.
— Лена, нет работы — нет алиментов, — сказал он устало. — Ты же бухгалтер, сама понимаешь. Устроюсь — начну платить.
Я поняла. Месяц подождала, потом второй. Мама ничего не говорила, только громче обычного ставила кастрюли. А в апреле логопед сказал, что Мише нужны занятия два раза в неделю, а не раз. Костя вырос из бутс, а играл он к тому времени уже за районную команду, вратарём. Полине нужен был репетитор по математике, потому что она решила поступать в лицей в городе. Я сидела вечером над тетрадкой, в которой записывала все расходы, и складывала цифры. Они не сходились.
Утром я отвезла Мишу в сад и поехала к приставам.
Я не знала, что если должник нигде не работает, долг по алиментам считают от средней зарплаты по стране. Пристав, молодая женщина с длинными нарощенными ногтями, которыми она очень быстро стучала по клавиатуре, объяснила мне это так, как объясняют погоду.
— Он официально где-то трудоустроен?
— Нет. Говорит, ищет.
— Ну, значит, будем считать от средней. Задолженность пойдёт с момента прекращения выплат.
Она назвала примерную сумму за несколько месяцев, и у меня потемнело в глазах. Не от радости. Я вдруг представила, как Андрей это услышит.
Услышал он через две недели, когда ему пришло постановление. Позвонил в одиннадцать вечера.
— Ты что творишь? Ты меня посадить хочешь?
— Я хочу, чтобы ты платил на своих детей.
— С чего?! У меня нет работы!
— А на что вы живёте?
Он помолчал.
— Это не твоё дело.
— Тогда и это не твоё дело, — сказала я и положила трубку. Руки у меня тряслись ещё полчаса. Я сидела на кухне и не могла поверить, что сказала это вслух.
Жили они, как я потом поняла, на деньги Виктории и на то, что Андрей брал «по-серому», подработками: помогал бывшим клиентам перепродавать технику и получал процент наличными. Виктория работала администратором в фитнес-клубе и копила на свою студию растяжки. Квартиру они снимали в Сормове. Об этом мне рассказывал Костя, который продолжал к ним ездить, хоть и редко. Полина не ездила ни разу с того дня рождения.
А потом Костя рассказал, что у Виктории будет ребёнок.
Я долго думала, что почувствую, когда это услышу. Оказалось, ничего особенного. Немножко зацарапало внутри, как будто зацепилась за гвоздь рукавом, и всё. Я сварила Косте какао и спросила, рад ли он.
— Не знаю, — сказал он честно. — Папа рад. Говорит, теперь всё будет по-нормальному.
«По-нормальному». Я повторила это про себя несколько раз и так и не поняла, что он имел в виду.
Долг рос. Через полгода приставы наложили запрет на машину Андрея, тот самый белый кроссовер, который он взял в кредит через месяц после того, как ушёл. Потом ограничили выезд за границу. Потом составили протокол, и суд назначил ему обязательные работы, пятьдесят часов. Об этом мне рассказала не пристав и не Костя, а соседка Нина, у которой сестра жила в Сормове.
— Твой-то в парке листья метёт, — сообщила она через забор. — В жилетке оранжевой. Сестра своими глазами видела.
Мне стало нехорошо. Я представила, как Андрей, который всю жизнь стеснялся ездить на автобусе, стоит с граблями в оранжевом жилете, а мимо идут люди. Я пошла в дом, села и долго не могла взяться за работу. Мама посмотрела на меня и сказала:
— Только не вздумай его жалеть. Он тебя не жалел.
— Я не жалею.
— Жалеешь. У тебя лицо такое.
Наверное, она была права. Я не умела радоваться чужой беде, даже его. Но и отозвать заявление я уже не могла. Я один раз позволила себе подождать и поверить на слово, и мои дети полгода жили на то, что я зарабатывала по ночам.
Письмо от нотариуса пришло в начале октября, через четыре года после того вечера. Мише как раз исполнилось четыре. Заказное, с уведомлением. Я расписалась у почтальона на крыльце и вскрыла конверт прямо там.
Андрей извещал меня, а также моих несовершеннолетних детей в лице их законного представителя, что продаёт свои четыре десятых доли в жилом доме за два миллиона рублей. И предлагал воспользоваться преимущественным правом покупки в течение месяца. Иначе доля будет продана третьему лицу.
Я сидела на ступеньках, пока не замёрзла. Двух миллионов у меня не было. У меня не было даже двухсот тысяч. Я знала, кто покупает доли в чужих домах. Нина рассказывала, как в соседнем посёлке кто-то продал свою часть каким-то людям, и те приехали с вещами, заняли комнату и жили там, пока хозяева сами не продали им остальное за бесценок, лишь бы это кончилось.
Я представила чужих мужчин на втором этаже, в кабинете с удочками. Представила, как Полина ходит мимо них в ванную.
Мама в тот же вечер позвонила своей двоюродной сестре, а та дала телефон юриста. Ирина Сергеевна принимала в городе, консультация стоила три тысячи. Я отдала их, хотя это были деньги на Мишиного логопеда за две недели.
Ирина Сергеевна была женщиной лет шестидесяти, в очках на цепочке. Письмо нотариуса она прочитала очень внимательно, потом постановления приставов, потом свидетельство о праве собственности.
— На его долю наложен арест? — спросила она.
— Не знаю. Наложили запрет на машину.
— Узнаете. Если долг по алиментам такой, как вы говорите, приставы обязаны были запретить регистрационные действия и с недвижимостью. Тогда продать он её сейчас не может никому, ни вам, ни третьему лицу. Это письмо скорее всего для того, чтобы вас напугать.
У меня отлегло так, что я чуть не заплакала прямо в кабинете.
— Но это не навсегда, — продолжила она. — Долг он может погасить. Или приставы в конце концов выставят долю на торги, и её купит неизвестно кто. Вы при этом получите деньги в счёт долга, но в доме у вас будет чужой человек. Вы этого хотите?
— Нет.
— Тогда есть третий вариант. Его можно заключить только добровольно. Соглашение об уплате алиментов, при котором вместо денег он передаёт детям имущество. Его долю. В счёт долга и в счёт будущих алиментов до совершеннолетия младшего. Оформляется у нотариуса.
Я не сразу поняла.
— То есть он отдаст детям свою часть дома?
— Если согласится. А вы согласитесь, что больше никогда не получите с него ни рубля на детей. Даже если он завтра устроится директором завода. Подумайте об этом хорошо. Младшему четыре года. Это четырнадцать лет.
Я думала об этом всю дорогу домой, в маршрутке, а потом в электричке. Четырнадцать лет. Если Андрей найдёт хорошую работу, если снова начнёт получать деньги в конвертах, если его поймают, если не поймают. Я представила эти четырнадцать лет звонков, постановлений, «нет работы — нет алиментов». И представила второй этаж, на котором никогда не появится никто чужой.
Вечером я рассказала всё маме и Полине. Полине было уже пятнадцать, она училась в лицее и ездила туда каждый день на электричке к семи утра. Я решила, что она имеет право знать.
— Он не согласится, — сказала мама. — Он лучше удавится.
— А если согласится? — спросила Полина. — Нам что, тогда больше вообще ничего не будет?
— Будет дом.
Полина подумала.
— Я бы согласилась, — сказала она. — Всё равно он не платит.
Андрею я позвонила на следующий день. Говорила медленно, как по бумажке, потому что у меня и была бумажка: я заранее записала, что скажу.
Он выслушал и рассмеялся.
— Ты в своём уме? Это мой дом. Я эту печку своими руками клал. Я крышу перекрывал. Чтобы я его отдал? За какие-то алименты?
— Это не какие-то алименты. Это твои дети.
— Вот пусть дети и скажут мне спасибо, что у них вообще есть дом. Нет, Лена. Продам долю, отдам долг, и всё. И буду свободен.
— Не продашь. На неё арест.
Он замолчал. Видимо, он этого не знал. Или знал, но надеялся, что не знаю я.
— Ты всё рассчитала, да? — сказал он наконец тихо и зло. — Сидела там у себя в деревне и рассчитывала.
— Я сидела у себя в деревне и кормила твоего сына.
Он бросил трубку.
Я думала, что на этом всё. Мама сказала, что так даже лучше и пусть приставы делают своё дело. Я снова начала спать по ночам, а не только работать.
А через три недели, в субботу, в обед, у ворот остановилась маленькая серая машина. Не белый кроссовер, а старенькая, с вмятиной на крыле. Из неё вышла Виктория.
Я узнала её не сразу. Она была в пуховике и в кроссовках, волосы собраны в хвост. Она поправилась. Не сильно, но заметно, как поправляются почти все женщины после родов. Это я видела в каждой мамочке на детской площадке, и в себе тоже. На руках у неё была девочка в розовом комбинезоне, годовалая, может, чуть больше.
Я вышла на крыльцо. Внутри за спиной играл Миша, Костя был на тренировке, мама с Полиной уехали в город за курткой.
— Здравствуйте, — сказала Виктория. — Можно поговорить? Я ненадолго.
Я хотела сказать «нет». Это было бы честно и, наверное, даже правильно. Но девочка на её руках сопела и тёрла кулачком глаза, на улице было плюс три, и я сказала:
— Проходите.
Разулась она сама, без напоминаний. Я поставила чайник, потому что не знала, что ещё делать руками. Девочку звали Алиса. Она сразу потянулась к Мишиным машинкам на полу, и Миша, к моему удивлению, ей одну отдал.
— Андрей не знает, что я здесь, — сказала Виктория. — То есть знает, что я поехала, но думает, что к подруге в Кстово.
— Зачем вы приехали?
Она достала из сумки сложенные листы. Это были копии постановлений приставов, те же, что лежали у меня в папке.
— Сколько он вам должен на самом деле? — спросила она. — Он говорит, вы всё накрутили. Что приставы насчитали по средней зарплате, а это незаконно, и что вы его хотите посадить из мести.
— Насчитали по закону. Это не я придумала.
Я взяла её листы, взяла из шкафа свою папку и положила рядом. У меня все бумаги были подшиты по датам, я же бухгалтер. Виктория долго смотрела на итоговую сумму. Потом на дату, когда прекратились выплаты.
— Он мне говорил, что платит, — сказала она. — Что платит, просто вам всегда мало.
Я ничего не ответила. Что тут ответишь.
— Нам отказали в ипотеке, — продолжила она, глядя не на меня, а на Алису. — Мы хотели по семейной программе. Мне сказали в банке, что из-за его долгов... В общем, мы на меня оформлять пробовали, тоже не дали, потому что я в декрете. А хозяйка квартиры поднимает аренду с января. А в октябре нам пришло, что по нему могут возбудить уголовное дело, потому что у него уже было административное. Это правда?
— Пристав мне говорила, что может.
— Он мне говорил, что листья в парке метёт для ТСЖ, по-соседски. — Она коротко засмеялась, и смех этот был совсем не такой, как четыре года назад в моей прихожей. — Я потом нашла бумагу.
Чайник щёлкнул. Я налила ей чаю. Она взяла чашку двумя руками, как будто замёрзла.
— Он сказал, что вы предлагали ему какое-то соглашение. Насчёт дома. И что вы хотите его ограбить.
Я объяснила. Про долю, про то, что долг будет закрыт, про то, что дальше он мне ничего не должен до Мишиного совершеннолетия. Она слушала очень внимательно и пару раз переспросила, совсем как пристав, про сроки и про нотариуса.
— То есть если он подпишет, с него снимут все ограничения? И дела не будет?
— Если долг будет погашен, приставы закроют производство. Так мне объяснил юрист.
— И он больше вам не платит. Совсем.
— Совсем.
Виктория посмотрела на меня так, будто пыталась понять, где подвох.
— Вам-то это зачем? Вы же проиграете. Он сейчас найдёт работу...
— Он уже четыре года находит работу, — сказала я.
Она опустила глаза. Алиса что-то сказала Мише на своём языке и засмеялась. Миша засмеялся тоже.
Виктория допила чай и встала. В прихожей она обувалась долго, потому что Алиса крутилась у неё на руках. Я помогла ей застегнуть комбинезон на девочке. И тогда Виктория, не поднимая головы, сказала:
— Я тогда... когда в первый раз приходила... — Она замолчала. — Ладно. Неважно.
— Неважно, — согласилась я.
Она уехала. Я стояла у окна и смотрела, как серая машина медленно ползёт по нашей грязи, буксуя на повороте. Мне не было ни радостно, ни горько. Было странно, как будто мне показали кусок фильма, который я уже видела, только с другой актрисой.
Что было у них дома после этого, я не знаю. Знаю только, что через неделю Андрей позвонил мне сам. Голос у него был такой, будто он не спал несколько ночей.
— Давай своего нотариуса, — сказал он. — Подпишу. Только чтобы всё сразу, и приставы, и всё.
— Хорошо.
— И удочки я заберу. Из кабинета.
— Забирай.
Нотариус была в городе, недалеко от Ирины Сергеевны. Ирина Сергеевна помогла составить проект соглашения, и я отдала ей ещё пять тысяч. Мама сказала, что это лучшие пять тысяч, которые я потратила за свою жизнь. Нотариус проверяла документы долго, звонила приставам, требовала выписку, потом ещё одну. Назначили на четверг.
Андрей приехал вместе с Викторией. Алиса осталась с её мамой. Он сильно постарел за эти четыре года, хотя ему было всего сорок четыре. Поредели волосы, под глазами мешки, куртка та же, в которой он ушёл от нас, только потёртая на локтях. Он поздоровался со мной кивком и сел подальше.
Нотариус прочитала соглашение вслух, целиком. Это заняло минут двадцать. Андрей смотрел в стол. Когда она дошла до слов о том, что доля передаётся в равных частях Елизавете... то есть Полине, Константину и Михаилу, он поднял голову.
— И Мише тоже?
— Мише тоже, — сказала я. — Он тоже твой сын.
Андрей ничего не сказал. Расписался. Я расписалась тоже. Рука у меня была совершенно спокойная, и это удивило меня больше всего.
На улице шёл мелкий снег, первый в том году. Андрей закурил у крыльца, хотя бросил ещё до Полины. Виктория стояла рядом и что-то искала в телефоне.
— Ну что, довольна? — сказал он мне.
Я не успела ответить. Он повернулся к Виктории:
— Ты хоть бы голову помыла, к нотариусу всё-таки шли. Стоишь как...
Он не договорил, потому что заметил, что я смотрю. Виктория тоже это заметила. Она убрала телефон в карман и посмотрела на меня. Всего секунду, может, две. Потом отвернулась и пошла к машине.
Мне хотелось сказать ей что-нибудь. Что это не про неё. Что она тут ни при чём, что дело не в её волосах и не в весе. Но я ей не подруга, и она меня не спрашивала. Да и не поверила бы она мне. Я бы в её возрасте тоже не поверила.
— Удочки в субботу заберу, — сказал Андрей, глядя в сторону.
— Приезжай до обеда. В два у Кости игра, финал района. Мы все поедем.
Он затянулся и долго выпускал дым.
— Он что, до сих пор на воротах?
— Третий год.
— Я не знал, что финал.
Я хотела сказать, что он не знал бы и про всё остальное, но промолчала. Мама бы не промолчала. А я застегнула куртку и пошла на остановку, потому что электричка была в четыре десять, а Мишу из садика нужно было забрать до шести.
В субботу он приехал в половине первого. Поднялся на второй этаж, долго возился в кабинете, гремел коробками. Костя стоял в коридоре в форме, с перчатками под мышкой, и делал вид, что просто ждёт, когда освободится лестница. Полина из своей комнаты не вышла.
Андрей спустился с двумя чехлами для спиннингов и коробкой. Остановился возле Кости.
— Во сколько, говоришь, игра?
— В два, — сказал Костя. — На стадионе у школы. Там парковки нет, у забора вставай.
Андрей кивнул и вынес вещи к машине. Мы уехали первыми: мама, Полина, Миша, я и Костя со спортивной сумкой. Всю дорогу Костя оглядывался в заднее стекло.
Андрей пришёл, когда уже шёл второй тайм, и встал у забора, а не к нам на трибуну. Один. Костя пропустил один мяч и два отбил. Наши выиграли. После свистка Костя побежал к забору прямо в перчатках, и я видела, как Андрей что-то ему говорит, а Костя кивает и смотрит в землю. О чём они говорили, я не слышала и потом спрашивать не стала.
Вечером Костя спросил, можно ли ему теперь занять кабинет на втором этаже. Там было пусто: стол, старый компьютер, на полу следы от коробок. Я сказала, что можно, только сначала надо вымыть окно, его четыре года никто не открывал. Мы мыли его вдвоём, и Костя всё время пытался дотянуться до верхней створки сам, а я держала его за пояс и боялась, что он вывалится в палисадник, хотя там было невысоко.
