Брошенная Дмитрием фарфоровая тарелка промчалась в нескольких сантиметрах от головы Натальи и с оглушительным треском разбилась о стену. Женщина отступила к двери, но муж оказался быстрее и загородил ей путь.
Кулак угодил прямо в скулу. Взгляд затуманился, тело перестало слушаться, и Наталья опустилась на колени, инстинктивно прикрыв голову. Дмитрий продолжил. Новый удар пришёлся под рёбра, после чего окружающее исчезло в непроглядной темноте.
Очнулась она от пронзительной боли. Где-то в квартире работал телевизор — ведущие оживлённо обсуждали очередную передачу. Дмитрий сидел перед экраном совершенно невозмутимо, словно случившееся на кухне его никак не касалось.
Держась за стены и мебель, Наталья с трудом дошла до ванной комнаты. Из зеркала на неё смотрела женщина с распухшей щекой. На боку стремительно проступало большое багровое пятно. Достав из тайника телефон, она сфотографировала повреждения, а затем внесла очередную запись в дневник, где уже давно фиксировала все избиения.
Ночевать Наталья осталась на диване. Малейшее движение причиняло мучительную боль, каждый вдох резал грудь, поэтому сон так и не пришёл. Телевизор за стеной вскоре умолк, а Дмитрий безмятежно уснул. Он не сомневался, что утром снова получит привычный завтрак, а жена тщательно замаскирует следы его жестокости.
Так она пролежала до самого рассвета. Постепенно привычный ужас уступил место ледяному спокойствию и твёрдому решению.
Дмитрий поднялся утром раздражённым. Его сразу насторожила непривычная тишина: кофемашина молчала, чашки не звенели, запах горячего омлета из кухни не доносился.
— Наталья, почему завтрак ещё не готов? — сердито крикнул он.
В квартире никто не отозвался.
Недовольно отбросив одеяло, Дмитрий надел халат и вышел в коридор. Кухня была не заперта. Сквозь приоткрытую дверь на пол ложилась узкая светлая полоса.
Муж толкнул створку, уверенно переступил порог — и мгновенно остановился. Краска сошла с его лица, глаза расширились от ужаса.
Не произнеся ни звука, Дмитрий начал медленно пятиться в коридор.
Посреди комнаты стояла невысокая женщина в полицейской форме. Она что-то писала, положив папку на спинку стула. У окна, сложив руки на груди, ждал молодой сержант. Наталья сидела за столом в пальто, застёгнутом до самого горла, у её ног стояла дорожная сумка. Перед ней лежали файл с толстой общей тетрадью и кнопочный телефон. Осколки вчерашней тарелки так и остались под стеной. Наталья впервые не стала их убирать.
Дмитрий отступил ещё на шаг и упёрся спиной во что-то твёрдое. Это был второй сержант: он вышел из прихожей и встал так, что пройти мимо было нельзя. Дмитрий оглянулся, посмотрел на свой халат, на босые ноги и, кажется, только теперь вполне проснулся.
— Доброе утро, — сказал он уже другим голосом, ровным, тем самым, которым разговаривал с соседями и с начальством. — А что, собственно, случилось?
— Старший лейтенант Ковалёва, участковый уполномоченный, — женщина подняла глаза от бумаги. — Вы Дмитрий Сергеевич Лавров? Ваша супруга сообщила, что вчера вечером вы её избили. Нам нужно взять с вас объяснение.
Дмитрий рассмеялся, коротко и очень естественно. Наталья знала этот смех. Так он смеялся, когда её мать однажды спросила, откуда у дочки синяк на запястье.
— Наташ, — он развёл руками, — ну ты чего? Людей с утра подняла. Она вчера упала, — это он сказал уже Ковалёвой, доверительно, как взрослый взрослому. — Поскользнулась, ударилась о край стола. У неё бывает, понимаете, нервы, таблетки… Я ей сто раз говорил: сходи к врачу.
— Тарелку об стену тоже она бросила? — спросила Ковалёва, не повернув головы к осколкам.
Дмитрий смотрел на жену и ждал. За восемь лет брака он привык, что в этом месте Наталья опускает глаза и говорит: «Да, я сама. Извините за беспокойство». Он ждал, а она молчала, и на её лице не было ничего, ни страха, ни злости. Только щека, распухшая и синяя, такая, что левый глаз почти закрылся.
— Наташа. Скажи им.
— Я всё сказала, — ответила Наталья. — Там написано.
Она не узнала собственного голоса. Он был тихий и почти скучный, будто она диктовала по телефону номер заказа.
Ей казалось, что внутри должно что-то оборваться или, наоборот, вспыхнуть. Ничего такого не случилось. Ночью, на диване, она перебрала в голове всё по многу раз. Она думала о том, как он её найдёт, что скажет его мать, что скажут на работе, где она будет жить и на какие деньги. И когда за окном начало сереть, вдруг поняла, что на все эти вопросы у неё нет ответов, а на один есть. Следующего раза она не переживёт. Не в переносном смысле, а в самом прямом. Удар под рёбра был не такой, как прежние. Он бил не чтобы напугать.
В шесть утра она открыла коробку с прокладками в шкафчике под раковиной и достала оттуда телефон и деньги, двадцать три тысячи четыреста рублей, сложенные пополам. Почти год она откладывала их со сдачи из магазина, по сто, по двести рублей, а на чеки, которые Дмитрий проверял по субботам, сочиняла объяснения. Потом позвонила в сто двенадцать. Говорила шёпотом, хотя он спал за двумя дверями. Полиция приехала через сорок минут. Наталья открыла сама и попросила не звонить в звонок. Когда из спальни донеслось «Наталья, почему завтрак ещё не готов?», Ковалёва вопросительно на неё посмотрела, а Наталья покачала головой. Пусть сам придёт.
— Дмитрий Сергеевич, оденьтесь, пожалуйста, — сказала Ковалёва. — Проедете с нами в отдел.
— Я никуда не поеду, у меня в одиннадцать совещание.
— Тогда позвоните и предупредите, что опоздаете.
Он ушёл одеваться, и сержант пошёл следом, встал в дверях спальни. Дмитрий переодевался долго, Наталья слышала, как он выдвигает ящики, ищет, видимо, какую-то конкретную рубашку. Он и сейчас хотел выглядеть прилично. Вышел он в светлой сорочке и пиджаке, гладко причёсанный, и в прихожей задержался возле неё.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — спросил он очень тихо.
Сержант кашлянул. Дмитрий улыбнулся ему и вышел.
Скорую вызвала Ковалёва. Фельдшер, пожилая женщина с крашеными рыжими волосами, нажала Наталье на бок, и та закричала, впервые за всё утро.
— Рёбра, — сказала фельдшер. — И голова, похоже. Тошнит? В глазах двоится? Поедем, милая, поедем, тут думать нечего.
В приёмном покое сделали снимок. Переломы девятого и десятого рёбер слева, сотрясение головного мозга, ушиб мягких тканей лица. Наталья выслушала это так, будто речь шла о чужом человеке, и почему-то спросила, можно ли ей завтра на работу. Молодой травматолог посмотрел на неё поверх очков и ничего не ответил. Её положили в палату на четверых. Перед уходом Ковалёва отдала ей направление на судебно-медицинскую экспертизу и объяснила, что пройти её нужно обязательно, хоть из больницы, хоть после. От экспертизы зависит, какую статью ему дадут.
— А дневник? — спросила Наталья.
— Дневник я приобщила. И фотографии, вы мне их переслали. Это вам потом понадобится, не потеряйте ничего. — Ковалёва помолчала. — Вы правильно сделали, что записывали. Обычно никто не записывает.
Когда она ушла, Наталья позвонила Оксане. В кнопочном телефоне было всего три номера. Мамин, хотя мама уже два года жила с сестрой в Краснодаре, и рассказывать ей пока Наталья не собиралась. Номер её начальницы в клинике. И Оксанин.
Они дружили с медучилища. Дмитрий Оксану не любил с самого начала: громкая, разведённая, курит, «она тебе завидует, ты что, не видишь». Наталья постепенно перестала ей звонить. Года полтора назад они случайно встретились в аптеке. Оксана посмотрела на её руку, на запястье, и сказала только: «Запиши мой номер. Не в этот телефон». Через неделю она сунула ей в карман старый смартфон, оставшийся от сына.
— Ну наконец-то, — сказала Оксана в трубку, выслушав. — Я думала, ты мне позвонишь, когда он тебя уже… Ладно, молчу. Что привезти?
Через два часа она пришла с пакетом, в котором лежали зубная щётка, ночная рубашка с ценником, зарядка, пачка печенья и почему-то губка для посуды.
— Схватила, что под руку попалось, — объяснила она, вешая куртку на спинку кровати. — Губку отдашь соседке, вон, у неё тарелка грязная. Господи, Наташка, что у тебя с лицом.
— Упала, — сказала Наталья, и они обе вдруг засмеялись. Смеяться было больно, Наталья держалась за бок и плакала, и уже не понимала, от чего.
Дмитрия отпустили к вечеру. Наталья узнала об этом от его матери.
Тамара Ильинична приехала в больницу на следующий день, после обеда, и Наталья не удивилась. Догадаться, куда возят по скорой с их района, было нетрудно. Свекровь вошла в палату с большой сумкой. Там были Натальин домашний халат, её тапочки, баночка куриного бульона, завёрнутая в полотенце, и пакет яблок. Тамара Ильинична тридцать лет проработала завучем в школе и всегда держалась так, будто вокруг неё стоят построенные классы. Она поставила сумку, увидела лицо невестки и опустилась на стул.
Минуту она молчала. Соседка по палате, бабушка со сломанной шейкой бедра, перестала жевать.
— Это он? — спросила наконец Тамара Ильинична.
— А вы как думаете?
Свекровь отвела глаза. Наталья давно подозревала, что та всё понимает. Тамара Ильинична никогда не спрашивала, почему невестка в июле ходит в водолазке, а однажды, увидев на кухне пятно тонального крема на воротнике, молча принесла пятновыводитель.
— Бульон ешь, пока тёплый, — сказала Тамара Ильинична. — Он вчера пришёл из полиции и полночи сидел у меня на кухне. Плакал, Наташа. Я его таким с девятого класса не видела.
— Он и в прошлый раз плакал. И в позапрошлый. Там всё записано, Тамара Ильинична, с числами.
— Где записано?
— В дневнике. Его в полиции к делу приобщили.
Свекровь выпрямилась, как будто её ударили по спине линейкой.
— Ты что, специально… все эти годы?
— Специально, — сказала Наталья. — Чтобы, если меня не станет, было понятно, отчего.
Тамара Ильинична ушла, не попрощавшись, но бульон и халат оставила. Наталья съела бульон. Он был очень вкусный, с укропом и тонкой домашней лапшой, как всегда.
Из больницы её выписали через шесть дней. Судебно-медицинскую экспертизу она прошла ещё в отделении: пришёл эксперт, молчаливый мужчина с чемоданчиком, сфотографировал, записал и взял выписку. Оксана забрала её на такси и привезла к себе в двухкомнатную квартиру на девятом этаже. Там Оксанин сын Тимур, двенадцати лет, без всякой просьбы перебрался со своим компьютером на кухню, а Наталью уложили на его кровать под плакатом с какой-то игрой.
— Тёть Наташ, вы только кота не пускайте, он на рёбра прыгнет, — серьёзно предупредил Тимур. — Он всем на рёбра прыгает.
Первые дни Наталья почти не вставала. Лежала, смотрела в потолок и слушала, как Оксана ругается по телефону с бывшим мужем из-за алиментов, как Тимур кричит в наушники на неизвестных товарищей, как кот скребётся в закрытую дверь. В этой квартире всё время кто-то шумел, хлопал дверцами, ронял ложки. Через три дня Наталья поймала себя на том, что не вздрагивает от звона посуды. Она удивилась и долго об этом думала.
Свой основной телефон она оставила дома, Дмитрий знал от него пароль и смотрел, где она находится. Зарплатная карта лежала у него в бумажнике: ещё в первый год брака он сказал «так удобнее» и перевёл её зарплату на общий счёт, которым распоряжался сам. Наталья неделю провела на больничном и с Оксаниного ноутбука писала главному бухгалтеру клиники. Просила с этого месяца перечислять деньги на новую карту, которую открыла в первом попавшемся банке. Бухгалтер ответила одним словом: «Сделаем». Через час написала ещё: «Наташа, держись». Наталья никому на работе ничего не рассказывала. Видимо, всем всё давно было понятно.
Посчитать оказалось просто, а легче от этого не стало. В клинике она получала сорок две тысячи. Самая дешёвая однушка в их районе стоила тридцать, комната — восемнадцать. Двадцать три тысячи из коробки за неделю превратились в шестнадцать: такси, лекарства, продукты. Наталья настояла, что будет покупать еду сама, а Оксана злилась и подкладывала ей в сумку свои котлеты.
Из отдела позвонили, когда пришло заключение экспертизы. Переломы рёбер дают длительное расстройство здоровья, это вред средней тяжести. Возбудили уголовное дело по сто двенадцатой статье, часть первая. Дознаватель Ольга Викторовна, полная усталая женщина с маленьким вентилятором на столе, приняла Наталью в кабинете, где одновременно звонили два телефона.
— Скажу сразу, чтобы не было иллюзий, — Ольга Викторовна полистала тетрадь. — Вы хотели истязание, систематичность, я понимаю. Дневник — это ваши слова. Фотографии хорошие, но по ним не скажешь, кто бил. В травмпункт вы раньше не обращались?
— Нет.
— Вот. Значит, работаем по последнему эпизоду. Он, кстати, частично признаёт. Говорит, толкнул в ходе ссоры, вы упали на стол. До трёх лет по статье, но первый раз, характеристики хорошие, работа. Скорее всего, условно. — Она закрыла тетрадь. — Вы на него злитесь сейчас?
Наталья задумалась.
— Не знаю. Я, кажется, ещё не успела.
— Успеете, — сказала Ольга Викторовна без улыбки. — И вот ещё что. Мера пресечения у него — обязательство о явке. Он дома, живёт как жил. Вещи забирать одна не ходите.
За вещами она пошла с участковой. Ковалёва согласилась сама, хотя могла и отказать, и Наталья была ей за это благодарна сильнее, чем могла сказать. Дмитрий открыл им в домашнем свитере, свежевыбритый, вежливо поздоровался и отошёл в сторону.
В квартире было непривычно чисто. На кухне стояли новые тарелки, белые, квадратные, каких Наталья никогда не купила бы. Кофемашина была вымыта. На сушилке висело одно полотенце.
— Бери что хочешь, — сказал Дмитрий. — Это и твой дом.
Она собирала вещи в спальне и чувствовала его спиной, хотя он стоял в коридоре, а рядом стояла Ковалёва. Зимние сапоги, свитера, папка с документами — дипломом, свидетельством о браке, полисом. Её телефон, разряженный, лежал на тумбочке. Она взяла и его. Когда она застёгивала вторую сумку, Дмитрий заглянул в комнату.
— Я к психологу записался, — сказал он. — Мама нашла. Хороший, по семейным вопросам.
Наталья кивнула.
— Наташ. Ты же вернёшься.
Это был не вопрос и не угроза. Скорее он сам себе напоминал, как всё устроено. Наталья подняла сумки, бок отозвался болью, и Ковалёва забрала у неё одну.
Телефон, когда она его зарядила у Оксаны, разрывался от сообщений. От Дмитрия было сорок с лишним, за все эти дни. Сначала «где ты», «немедленно позвони», «ты понимаешь, что творишь». Потом «прости». Потом длинное, ночное, про то, как он её любит и как без неё не может спать. Потом опять короткое: «Меня не утвердили на филиал. Ты довольна?» Последним было сообщение от незнакомого номера: «Наталья Андреевна, добрый день. Я представляю интересы Дмитрия Сергеевича. Предлагаю встретиться и обсудить возможность урегулирования».
Адвоката звали Игорь Маркович. По телефону он говорил мягко и очень понятно. Статья средней тяжести, впервые, значит, возможно прекращение дела в связи с примирением сторон. Судимости у Дмитрия Сергеевича не будет. Наталья Андреевна получает компенсацию морального вреда, триста тысяч рублей, сразу, наличными или переводом, как ей удобнее. Она пишет заявление о примирении, суд прекращает дело. Оба расходятся и живут дальше.
— А если я откажусь?
— Тогда суд, — спокойно сказал Игорь Маркович. — Вы будете давать показания в открытом заседании, отвечать на мои вопросы, в том числе неприятные. Например, почему за столько лет ни разу не обратились в полицию. Приговор, скорее всего, условный. Моральный вред суд назначит сам, и, поверьте моему опыту, существенно меньше. И не скоро.
Вечером Наталья рассказала Оксане. Тимур спал, кот лежал на подоконнике, они сидели на кухне на табуретках, потому что стулья Оксана так и не купила после развода.
— Бери, — сказала Оксана сразу. — Ты что. Триста тысяч. Это год жизни в комнате. Это залог за квартиру, это адвокат на развод. Пусть платит, Наташка. Пусть хоть так.
— А тетрадь?
— Что тетрадь?
— Я её восемь лет писала.
Оксана посмотрела на неё долго.
— Ты её писала, чтобы выжить. Ты выжила. Чего тебе ещё, чтобы его посадили? Его не посадят. Тебе Ольга эта твоя сама сказала: условно. Год погуляет с отметками, и всё. А триста тысяч у тебя будут.
Наталья не ответила. Она понимала, что Оксана права, и цифры были на её стороне. Хуже было другое. Где-то внутри давно лежало тихое и стыдное желание, о котором она никому бы не сказала. Ей хотелось не стоять в зале суда, не рассказывать посторонним людям про омлет, про тарелки, про то, как она гладила ему рубашки с синяком на руке. Хотелось, чтобы всё кончилось быстро и без свидетелей, как кончалось всегда. Подписать и уйти. Триста тысяч были не только деньгами. За них можно было купить тишину.
Она согласилась на встречу.
Контора Игоря Марковича помещалась в бизнес-центре на третьем этаже. Там были стеклянные перегородки и кулер, а у входа стоял фикус, похожий на искусственный. Оксана поехала с ней и осталась ждать в коридоре: «Если что, кричи, я тут». Дмитрий уже сидел за столом в тёмно-синем костюме, который Наталья купила ему на прошлый день рождения. Он встал, когда она вошла. Он всегда вставал, когда она входила, на людях.
Игорь Маркович разложил бумаги: проект заявления о примирении, расписку о получении денег. Пояснил каждый пункт. Дмитрий молчал, смотрел на её щёку, где ещё оставалась желтизна, и Наталье показалось, что ему по-настоящему неловко.
— Ты как? — спросил он. — Рёбра срослись?
— Срастаются.
— Я к психологу хожу. Правда.
— Сколько раз был?
Он немного замешкался.
— Два. Там запись на месяц вперёд.
Наталья взяла ручку. Расписка была напечатана на хорошей плотной бумаге. Сумма прописью: «триста тысяч рублей 00 копеек». Ниже — пустое место для её подписи. Она смотрела на это пустое место и думала, что через минуту поедет к Оксане, вечером выйдет искать комнату, а через месяц всё станет просто историей, которую она когда-нибудь, может быть, расскажет. Ручка была тяжёлая, металлическая, и она не сразу заметила, что держит её уже очень долго.
— Наталья Андреевна, если нужно время… — начал Игорь Маркович.
— Наталья, хватит, — сказал Дмитрий. — Подписывай.
Он сказал это негромко, без злости, даже с какой-то усталостью. Тем самым голосом, каким кричал из спальни: «Почему завтрак ещё не готов?» Тем, каким говорил «убери», «переоденься», «не позорь меня». Наталья не успела ничего подумать: плечи у неё сами поднялись к ушам, подбородок прижался к груди, а свободная рука легла на бок, туда, где срастались рёбра. Через секунду она это заметила и медленно опустила руку на стол.
Дмитрий тоже заметил. Он отвёл глаза.
Наталья положила ручку рядом с распиской, ровно, параллельно краю листа.
— Нет, — сказала она.
— Наталья Андреевна, давайте спокойно…
— Я спокойно. Нет.
Дмитрий ничего не сказал. Игорь Маркович аккуратно собрал листы в папку и заметил, что предложение остаётся в силе до первого заседания. Наталья вышла в коридор, Оксана вскочила ей навстречу, посмотрела ей в лицо и ни о чём не спросила. В лифте, между вторым и первым этажом, Оксана всё-таки не выдержала:
— Ну и дура.
— Дура, — согласилась Наталья.
— Триста тысяч.
— Я знаю.
Они вышли на улицу. Был апрель, мокрый и ветреный, у бизнес-центра курили охранники. Оксана закурила тоже, отвернувшись, потом сказала уже другим тоном:
— Комнату тебе на Заводской нашла. Восемнадцать, хозяйка бабка, без животных. Посмотрим в субботу.
Комнату на Заводской Наталья сняла. Хозяйка, Римма Фёдоровна, бывшая работница хлебозавода, жила в соседней комнате с телевизором. Первым делом она показала Наталье, как правильно закрывать кран в ванной, вторым — какие дни её, а какие Натальины для стирки. Наталья вышла на работу и стала брать дополнительные смены по субботам. С её зарплатой, восемнадцатью тысячами за комнату и платой за коммуналку пополам с хозяйкой денег оставалось ровно на еду и проезд. Впервые за восемь лет она сама решала, на что их тратить. Чаще всего выходило, что не на что. Это оказалось не так страшно, как она думала, и не так весело, как обещала Оксана.
Иногда, вечером, ей звонила Тамара Ильинична. Не каждую неделю, раз в две. Говорила о погоде, о давлении, о том, что у Димы разболелся желудок, потому что он ест одни пельмени. Потом спрашивала, будто между делом, не передумала ли Наталья. Наталья отвечала, что не передумала, и свекровь вешала трубку. Через две недели звонила снова. Однажды она сказала:
— Я ведь его одна растила. Я его ни разу пальцем не тронула, ни разу, слышишь? Я не знаю, откуда это в нём.
Наталья не знала, что ответить, и ничего не ответила. Тамара Ильинична подышала в трубку и сказала, что в субботу будет дождь.
На развод Наталья подала в мае, в мировой суд по месту жительства. Делить, по большому счёту, было нечего: съёмная до свадьбы квартира давно стала ипотечной, на имя Дмитрия, с первоначальным взносом от его матери, и Наталья решила на неё не претендовать. Оксана снова назвала её дурой, на этот раз окончательной. Наталья попросила только машину. Машина была куплена в браке, ездила на ней всегда она, на работу и в магазин, с его разрешения и по его маршрутам. Дмитрий, через Игоря Марковича, неожиданно согласился. Потом она поняла почему: суд по уголовному делу был назначен на июнь, и он хотел выглядеть человеком, который идёт навстречу.
Заседание проходило в небольшом зале районного суда. За окном шумела стройка. Дмитрий пришёл с адвокатом и матерью, в том же синем костюме. Наталья пришла с Оксаной. Ольга Викторовна, дознаватель, сидела на задней скамье по каким-то своим делам и кивнула Наталье, проходя.
Давать показания оказалось и легче, и тяжелее, чем она себе представляла. Легче, потому что судья, сухая женщина лет пятидесяти, не перебивала и не охала. Тяжелее, потому что Игорь Маркович задал ровно те вопросы, которые обещал. Почему она восемь лет не обращалась в полицию. Почему вела дневник, но никому его не показывала. Не было ли у неё самой привычки провоцировать конфликты. Принимает ли она какие-нибудь препараты.
— Я принимаю обезболивающее, — сказала Наталья. — С марта. От рёбер.
Кто-то на задних скамейках хмыкнул.
На вопрос, почему не обращалась раньше, она долго молчала. Потом сказала:
— Я думала, что если я буду делать всё правильно, он перестанет. Я записывала, чтобы понять, что я делаю неправильно. А потом увидела, что там нет никакой разницы. В тетради. Что я делала, а что нет, ему было всё равно.
Игорь Маркович сказал, что у него больше нет вопросов.
Дмитрий в последнем слове говорил хорошо. Он раскаивается, он не хотел, ссора, несчастный случай, он проходит психологическую программу, вот справка, он готов возместить вред, он предлагал, но потерпевшая отказалась. Говоря это, он ни разу не посмотрел в её сторону. Тамара Ильинична сидела прямо и держала на коленях сумку обеими руками.
Приговор огласили в тот же день, после перерыва. Год и шесть месяцев ограничения свободы условно — Наталья не сразу поняла, как это: не уезжать из города, отмечаться, ночевать дома. Гражданский иск удовлетворить частично: взыскать с Лаврова Дмитрия Сергеевича в пользу Лавровой Натальи Андреевны компенсацию морального вреда в размере ста двадцати тысяч рублей. Наталья просила триста.
В коридоре Оксана сразу ушла курить. Наталья стояла у окна с копией приговора, когда к ней подошла Тамара Ильинична.
— Сто двадцать, — сказала свекровь. — А могла бы получить триста. И без всего этого.
— Могла, — согласилась Наталья.
— Его теперь в филиал вообще не возьмут. И в головной могут попросить. С судимостью.
— Я знаю.
Тамара Ильинична постояла, глядя ей в лицо, будто ждала, что Наталья что-то ещё скажет, объяснит, попросит прощения. Наталья ничего не сказала. Свекровь поправила на плече ремень сумки.
— Бульон-то тогда хоть доела? — спросила она вдруг.
— Доела. Вкусный был.
Тамара Ильинична кивнула и пошла к лестнице, где у перил её ждал сын.
Дмитрий стоял к Наталье спиной и что-то тихо говорил адвокату. Потом обернулся, и они встретились глазами через весь коридор, впервые за этот день. Он был бледный. Так же бледнел у себя на кухне, в халате, мартовским утром. Он открыл рот и привычно, по-хозяйски, как говорил сотни раз, позвал:
— Наталья.
Наталья сложила копию приговора вдвое, убрала в сумку и пошла вниз, к Оксане, курившей у крыльца, не обернувшись и не ответив.
