Когда мой брат и его жена решили поехать в отпуск на неделю, я была удивлена — впервые за долгое время он захотел взять с собой маму. Это звучало так, будто в нём снова проснулись забота и человечность. Но я знала, что его жена — женщина с тяжёлым характером — была против этой идеи. Мама уже давно передвигается в инвалидной коляске, и я слышала, как моя невестка пыталась убедить брата, что поездка будет «слишком сложной».
— Ты же понимаешь, что мы не сможем весь отпуск присматривать за твоей мамой, — сказала она. — Давай как-нибудь в другой раз…
Но брат настоял на своём. И я, хоть и переживала, помогла маме собрать вещи. Мы аккуратно упаковали её сумки, я проводила их в аэропорт и попрощалась. Мама улыбалась — она была счастлива, что сын о ней не забыл.
Мой брат и его жена оставили мою маму в аэропорту и улетели в отпуск: мне пришлось преподать им очень жёсткий урок.
Прошло всего полчаса. Звонок от мамы.
— Мама? Почему ты звонишь? Вы же уже должны были взлететь!
— Они улетели без меня…
Голос мамы дрожал.
— Они сказали, что я лечу с ними, но когда мы пошли к посадке, твоя невестка сказала, что сначала зарегистрирует нас, а потом вернётся за мной. Но она просто исчезла. А потом я увидела их через окно самолёта… Они улетели, а я осталась здесь. Одна.
Я не могла поверить своим ушам. Я побежала обратно в аэропорт. Мама сидела в зале ожидания со своим чемоданом, всё ещё в пальто, плакала и была в полном замешательстве. Я крепко её обняла и кипела от злости из-за того, как жестоко и подло с ней поступили.
Позже я узнала, что невестка просто солгала моему брату, сказав, что мама уже сидит в самолёте и всё в порядке. Он сел на своё место, даже не подозревая, что его собственная мать осталась в аэропорту. Удобно — избавиться от «обузы» и при этом выглядеть заботливым.
Тогда я поняла, что должна преподать этой наглой женщине урок и показать ей, что так с пожилыми людьми обращаться нельзя..
Но в тот первый день мне было не до уроков. Сначала надо было увезти маму домой. Она всё время извинялась: что я сорвалась с работы, что я из-за неё бегаю, что пальто у неё мокрое от слёз и я теперь тоже «вся в ней». Я катила коляску к такси, чемодан тянула другой рукой, он цеплялся колёсиком за каждый стык плитки, и я думала только об одном: если сейчас увижу где-нибудь Кристину, то не знаю, что сделаю.
Перед уходом я всё-таки подошла к стойке авиакомпании. Девушка там была вежливая и уставшая. Она проверила фамилию и сказала, что пассажирка зарегистрирована не была, на посадку не явилась, а сопровождение для пассажира на коляске, которое заказывают заранее, никто не заказывал.
— То есть если бы она даже успела к выходу, её бы никто не поднял в самолёт?
— Мы бы постарались, — ответила девушка. — Но заявки не было.
Я поблагодарила её и отошла. Вот тут меня и затрясло по-настоящему. Игорь при мне, ещё дома, говорил Кристине: «Ты же закажешь коляску, у тебя приложение». Она кивнула. Значит, она решила всё заранее, а не в аэропорту, когда растерялась от суеты.
Дома я раздела маму, уложила её, сделала ей чай с лимоном, она к нему не притронулась. Лежала и смотрела в потолок.
— Оля, может, она права, — сказала мама. — Ну какой мне отпуск. Я бы им там только мешала.
— Мам, она тебя бросила в аэропорту.
— Ну бросила, — тихо сказала мама. — Я же не потерялась. Ты пришла.
Вот это «ты пришла» меня добило сильнее всего. Как будто так и должно быть: Игорь улетает, я прихожу. Так у нас и было все последние четыре года, с тех пор как у мамы отказали ноги после второго инсульта. Я живу в двух остановках от неё, я хожу к ней каждый день, а Игорь приезжает по воскресеньям, если получается, чинит кран, привозит пакет фруктов и уезжает. И деньги на лекарства переводит, этого у него не отнять. Я на него за это никогда особенно не злилась. Ну так сложилось. У него своя семья, работа, Кристина.
Игорь позвонил вечером, около девяти. Голос был взвинченный, на фоне что-то играло, кто-то смеялся по-турецки.
— Оль, что с мамой? Почему она не полетела? Кристина говорит, она прямо у выхода отказалась, сказала, сердце прихватило, и ты её забрала. Почему ты мне не позвонила?
Я молчала так долго, что он спросил, слышу ли я его.
— Слышу, — сказала я. — Игорь, мама ничего не отказывалась. Кристина сказала ей, что пойдёт вас зарегистрирует и вернётся за ней. И не вернулась. Мама сидела у окна и смотрела, как ваш самолёт отъезжает. Мне она позвонила, когда вы уже взлетели.
— Подожди. Мне Кристина в самолёте сказала, что маму посадили отдельно, в первые ряды, там для колясочников... Она сама её туда отвела.
— Сопровождение никто не заказывал. Я спрашивала на стойке.
Он долго не отвечал. Потом я слышала, как он куда-то идёт, хлопает дверь, музыка становится тише.
— Она говорит, мама ей кивнула, — сказал он наконец, уже совсем другим голосом. — Что она спросила маму, точно ли та полетит, и мама кивнула, что нет. Оль, может, мама не поняла? Она же иногда...
— Мама в полном уме, Игорь. У неё ноги не ходят, а не голова.
— Я знаю, я знаю. Я просто... Дай мне с ней поговорить.
Я отнесла телефон маме. Она взяла его двумя руками, как будто он тяжёлый, и сказала:
— Сынок, ты не волнуйся. Отдыхайте. Я дома, всё хорошо.
И больше ничего. Ни слова про Кристину. Я стояла рядом и чуть не вырвала у неё телефон. Когда она отдала его мне обратно, Игорь уже отключился.
— Мам, почему ты ему не сказала?
— А что я ему скажу? Чтобы он там с ней ругался всю неделю? Он три года в отпуске не был.
Я ушла на кухню и долго мыла одну и ту же чашку.
На следующее утро мне пришло сообщение от Кристины. Длинное, с абзацами, видно было, что она его сочиняла не пять минут. Она писала, что ей очень жаль, что «всё так получилось», что в аэропорту была ужасная суета, что она действительно спросила Валентину Петровну, готова ли та лететь, и ей показалось, что та сомневается, что она не хотела травмировать Игоря перед вылетом, потому что он и так весь на нервах, и что «мы с тобой взрослые люди, давай не будем раздувать». В конце было: «Игорь хотел лететь обратно первым же рейсом. Я его отговорила, потому что это глупо, мама дома и в безопасности. Надеюсь, ты понимаешь».
Я перечитала это три раза. «Мама дома и в безопасности». Вот что было для неё главным, вот её отпуск и спасли.
Игорь тоже написал, коротко: «Оль, я не знаю, кому верить. Приеду — разберёмся. Свожу маму в санаторий осенью, сам, обещаю». И три сердечка, которые он никогда в жизни не ставил.
Санаторий осенью. Я знала, как бывает осенью: осенью у него отчёт, потом Новый год, потом у Кристины день рождения, потом весна, огород у её родителей. Я это «приеду — разберёмся» слышала уже лет десять.
И вот тогда, с этой чашкой в руке, я и придумала. Ничего хитрого. Мама собиралась на море. Билеты на её имя Игорь купил, номер в отеле для неё, насколько я знала, тоже оплатил, отдельный, на первом этаже, Кристина ещё возмущалась, что за такие деньги можно было бы взять номер с видом. Значит, мама полетит на море. Не через год, не осенью, а сейчас. И приедет туда, где сидит Кристина со своим «мама дома и в безопасности», и пусть она эту неделю проведёт так, как сама и устроила.
Я позвонила в отель. Там мне сказали, что раз гостья не заехала в первый день, бронь аннулировали, а за возврат денег надо обращаться к тому, кто бронировал. Я так и думала. Тогда я нашла на сайте маленький пансионат в десяти минутах от их отеля, с пандусом и душем без бортика, я специально писала им и спрашивала. Билеты на послезавтра стоили почти вдвое дороже, чем покупал Игорь. Я сняла деньги, которые откладывала на ремонт машины. Машина у меня старенькая, подождёт. На работе я взяла пять дней за свой счёт, начальница поворчала, но отпустила.
Самое трудное было сказать маме.
— Никуда я не полечу, — сразу сказала она. — Ты с ума сошла. Такие деньги.
— Мам, ты хотела на море.
— Перехотела.
— Неправда.
Она отвернулась к стене. Я села рядом и стала рассказывать про пансионат, про пандус, что там до моря двести метров и есть специальная дорожка, что я сама всё закажу, и коляску в аэропорту, и место у прохода. Она молчала. Потом сказала, не поворачиваясь:
— Ты же не ради моря. Ты ради неё.
Я хотела соврать, но не смогла.
— И ради неё тоже.
— Я не хочу, чтобы меня туда везли, как... — она поискала слово. — Как улику.
— Мам, никто тебя не везёт как улику. Ты едешь отдыхать. А если им будет неловко, это их дело.
Мама долго думала. Потом спросила, есть ли у меня ещё её купальник, тот синий, который мы покупали лет семь назад, когда ездили в Анапу. Я сказала, что есть. Он лежал в том самом чемодане, который мы так и не распаковали.
В аэропорт мы приехали за три часа. Я подошла к стойке сопровождения, и молодой парень в жилетке сам довёз маму до самолёта, поднял её на специальном подъёмнике, усадил, пристегнул. Мама держалась за моё запястье весь взлёт. Когда самолёт оторвался от земли, она сказала:
— Вот, значит, как это.
И заплакала, но уже не так, как в зале ожидания.
В Анталье было жарко так, что мамино пальто, которое она всё-таки взяла «на всякий случай», я сразу засунула в чемодан. Пансионат оказался маленьким, хозяйка, полная турчанка по имени Айше, немного говорила по-русски, всё время улыбалась и называла маму «анне». Номер был простой, но чистый, кондиционер гудел, как старый холодильник.
Я уже знала, как всё сделаю. Утром мы поедем к их отелю, на пляж, где лежаки, я подкачу маму прямо к ним и скажу Кристине: «Ты ведь обещала вернуться за ней. Мы решили, что ты задержалась, и приехали сами». Я эту фразу два дня крутила в голове, она мне очень нравилась.
Вечером мама попросила телефон.
— Кому ты звонить собралась?
— Игорю.
— Мам, не надо. Завтра всё увидит.
— Оля, — сказала мама, и это было то её «Оля», которым она меня в детстве останавливала у края дороги. — Я к сыну приехала. Не к ней. Я не буду из-за кустов на него выпрыгивать.
Мы чуть не поссорились. Я сказала, что она опять его жалеет, что она его всю жизнь жалела, а меня никогда, что я потратила деньги на машину и пять дней отпуска не для того, чтобы она всё испортила одним звонком. Сказала и тут же пожалела, но было поздно. Мама ничего не ответила, просто протянула руку за телефоном. И я отдала.
— Сынок, — сказала она. — Я в Анталии. С Олей. Пансионат «Айше», это рядом с вами, ты найдёшь. Приходи, если хочешь. Один приходи.
Он пришёл через сорок минут. Красный от солнца, в шортах и шлёпанцах, с пакетом черешни, которую, видимо, купил по дороге в первом попавшемся ларьке. Остановился в дверях, увидел маму в коляске у балкона и так и стоял, держа этот пакет.
— Мам...
— Садись, — сказала мама. — Черешню помой, она с улицы.
Я вышла на балкон, чтобы не мешать, но всё слышала. Да и не скрывались они. Игорь говорил, что он идиот, что надо было самому идти с ней к выходу, что Кристина ему сказала «её уже повезли», и он даже не оглянулся. Что после моего звонка они с Кристиной поругались так, что соседи стучали в стену. Что она сначала стояла на своём, что мама кивнула, а потом сказала, что, да, не вернулась, потому что объявили посадку, а «всё равно бы не успели, без коляски-то». Что про коляску она забыла. Потом сказала, что не забыла. Потом сказала, что ей надоело, что вся его жизнь крутится вокруг мамы.
— Она правда так сказала? — спросила мама.
— Она много чего сказала.
— А ты что?
Игорь помолчал.
— Я ушёл на пляж и сидел там до ночи.
Мама погладила его по руке. Я на балконе стиснула зубы. Мне хотелось, чтобы он сказал что-то другое, громче, чтобы он хоть раз стукнул кулаком. Но Игорь никогда не стучал кулаком. Он всегда уходил на пляж, на работу, в гараж.
Перед уходом он вышел ко мне на балкон.
— Сколько ты потратила на билеты?
— Неважно.
— Оль. Сколько.
Я назвала. Он достал телефон и перевёл, прямо при мне, и ещё сверху, за пансионат. Я хотела отказаться из гордости, а потом подумала про машину и про то, что это его мать тоже, и ничего не сказала. Только кивнула.
— Кристина знает, что мы здесь?
— Теперь узнает, — сказал он. — Я не буду ей врать, где я.
На следующий день он пришёл в девять утра и забрал маму на пляж. Сам катил коляску по этой специальной дорожке, сам пересаживал её на лежак, сам мазал ей плечи кремом, неумело, с белыми полосами. Я сидела рядом и смотрела, как мама в своём синем купальнике щурится на воду, и не знала, что чувствую. Наверное, обиду. Я столько лет мазала её кремом, и мыла, и стригла ногти, и никто этого не видел, а тут один день, и мама светится, как девочка.
К обеду пришла Кристина.
Я её сначала не узнала. В шляпе, в огромных очках, с пляжной сумкой. Она остановилась метрах в пяти, как будто боялась подойти ближе.
— Здравствуйте, Валентина Петровна, — сказала она.
— Здравствуй, Кристина, — ответила мама.
И всё. Больше мама ничего не сказала, повернулась к морю. Кристина постояла, потом посмотрела на меня.
— Можно тебя на минутку?
Мы отошли к бару. Она заказала себе воду, мне ничего не предложила, и я подумала, что так, пожалуй, честнее.
— Ну, поздравляю, — сказала она. — Ты своего добилась.
— Я ничего не добивалась. Мама приехала на море, на которое её позвали.
— Ой, перестань. Ты специально всё это устроила, чтобы я тут выглядела чудовищем. Он со мной со вчерашнего вечера не разговаривает.
— А ты кем себя хотела тут выглядеть?
Она сняла очки. Глаза у неё были опухшие, и я, к своему стыду, почувствовала какое-то удовлетворение.
— Ты знаешь, сколько мы не отдыхали? Три года. Каждое воскресенье он у вас. Каждое. У меня день рождения — он у вас, потому что у мамы кран. У нас ремонт стоит, потому что маме лекарства, маме матрас, маме сиделку на две недели, когда ты в больнице лежала. Я не против, я ни слова не говорила. Но одну неделю. Одну. Я просила его: давай одни. Он мне — нет, маме надо развеяться. А я что, железная? Я должна была всю неделю её на горшок водить?
— Никто тебя не просил её на горшок водить.
— А кто бы водил? Он? — Она засмеялась, нехорошо. — Он ни разу в жизни этого не делал. Это всё равно была бы я. Ты это лучше меня знаешь.
Я молчала, потому что она была права. Не в том, что сделала, а вот в этом. Игорь ни разу. Это всегда я. А в этой поездке была бы она.
— И ты решила просто её оставить, — сказала я.
— Я решила, что ты её заберёшь, — сказала Кристина. — Ты всегда её забираешь.
Она надела очки обратно.
— Извиняться я перед тобой не буду. Перед ней, может быть. Но не перед тобой.
И ушла. Я так и не сказала ей ту фразу, которую два дня крутила в голове. Она теперь казалась мне глупой.
Вечером Кристина всё-таки пришла к маме в пансионат, одна, с коробкой рахат-лукума. Я ушла в магазин, специально долго ходила вдоль полок. Когда вернулась, Кристины уже не было, коробка стояла на тумбочке нераскрытая.
— Что она сказала? — спросила я.
— Сказала, что поступила плохо.
— И всё?
— А что ещё надо? — Мама пожала плечами. — Она сказала, я услышала.
— Ты её простила?
Мама подумала.
— Я ей сказала: «Хорошо». А там посмотрим.
Больше мы про это не говорили. Следующие три дня Игорь приходил каждое утро. Кристина на пляж к нам не выходила. Игорь говорил, что она лежит у бассейна в отеле, читает, ходит на массаж. Один раз я видела её издалека, в ресторане на набережной, она сидела одна за столиком на двоих и смотрела в телефон. Вот он, её отпуск вдвоём, ради которого она всё устроила. Она так хотела, чтобы мама не мешала, а в итоге мешала ей не мама, а пустой стул напротив. Я думала, что обрадуюсь, когда увижу это. А мне было как-то неприятно, будто я подглядываю.
На пятый день Игорь пришёл позже обычного и сказал, что Кристина поменяла билет и улетела утром.
— Сама? — спросила мама.
— Сама. Сказала, что ей тут нечего делать.
— А ты?
— А я остаюсь до конца. Билет у меня на тот же день, что у вас, я проверял.
Мама долго на него смотрела.
— Игорь, ты с ней не разводись из-за меня.
— Мам, я пока ни с кем не развожусь. Я просто не полетел.
— Ну вот и не надо. Ты подумай сначала. Она ведь в чём-то права.
Он вскинул голову, посмотрел на меня, потом на неё.
— В чём она права?
— В том, что ты ко мне по воскресеньям приезжаешь, а живёт со мной Оля, — спокойно сказала мама. — Ты черешню мне купил, а помыть не догадался.
Игорь покраснел ещё больше, хотя казалось, больше уже некуда. Я отвернулась, потому что у меня защипало в носу. Мама никогда так не говорила. Ни ему, ни при мне. Я столько лет ждала, чтобы кто-нибудь это сказал, и вот это сказала она, и не на эмоциях, а между делом, как про погоду.
Последние два дня Игорь делал всё сам. Пересаживал маму с коляски на кровать, неловко, она охала, он пугался. Возил её в душ и выходил оттуда мокрый до колен. Один раз уронил ей на ногу бутылку с водой и полчаса извинялся. Я сначала лезла помогать, а потом заставила себя сидеть на балконе и пить кофе. Это было труднее, чем кажется. Руки сами тянулись. Айше смотрела на меня с балкона напротив и смеялась.
Про Кристину он почти не говорил. Один раз, вечером, когда мама уже спала, сказал мне:
— Она мне написала, что я выбрал маму, а не её.
— А ты что ответил?
— Ничего пока. Не знаю, что отвечать. Я ведь и правда не знаю, выбрал или нет.
Я не стала ему подсказывать. Хватит, наподсказывалась за эти годы.
В день вылета мы приехали в аэропорт Антальи заранее, с запасом. У стойки регистрации девушка посмотрела на мамин паспорт, на коляску и спросила по-английски, кто сопровождает пассажирку. Я уже открыла рот, но Игорь положил руку на ручку коляски и сказал:
— I am. Я её сын.
Сопровождение он заказал ещё за два дня, сам, через приложение, и показал мне скриншот, как школьник показывает дневник. До самой посадки он от коляски не отходил ни на шаг, даже в туалет терпел. Когда нас позвали, он покатил маму к выходу первым. На полпути мама вдруг оглянулась, нашла меня глазами в очереди и сказала громко, на весь зал:
— Оля, ты не стой. Он сам за мной вернётся, если что.
