Домой она вернулась около семи вечера, сняв туфли ещё на лестничной площадке. Ноги гудели после восьми часов в салоне — сегодня клиенток было особенно много, руки устали от постоянной работы инструментами. Шестидневная рабочая неделя выматывала, но постоянные посетительницы ценили её мастерство, а отказываться от заработка Оля не хотела.
Двухкомнатная квартира встретила привычной тишиной. Андрей задерживался на работе в строительной компании, и Оля наконец могла расслабиться в собственном доме. Квартира досталась ей от бабушки два года назад. Она обустроила всё под себя: спокойные оттенки, удобная мебель, минимум лишних вещей. После свадьбы муж переехал к ней, и они сразу договорились: уважение друг к другу и порядок в доме — обязательны.
Переодевшись в домашнюю одежду, Оля приготовила лёгкий ужин и устроилась на диване с книгой. Вечер был её единственным временем для отдыха — можно было забыть о клиентах, работе и просто побыть наедине с собой. До девяти Андрей обычно не возвращался, так что несколько часов тишины были гарантированы.
В половине восьмого раздался звонок в дверь. Оля удивилась: муж всегда предупреждал, если приходил раньше, да и ключи у него были. Посмотрев в глазок, она увидела Веру Алексеевну — свекровь стояла в тёмном пальто с сумкой в руках.
— Олечка, открывай, это я! — донёсся знакомый голос.
Оля впустила гостью, не понимая, зачем та пришла без предупреждения посреди рабочей недели. Свекровь и раньше появлялась неожиданно, считая, что в доме сына может быть в любое время, но обычно хотя бы звонила заранее.
— Добрый вечер, Вера Алексеевна. Андрея ещё нет, — сказала Оля.
— Знаю, дорогая. Я уже разговаривала с ним, — ответила свекровь, оглядывая прихожую. — Я к тебе пришла. Есть важный разговор.
Они прошли на кухню. Вера Алексеевна выглядела необычно напряжённой, и это насторожило Олю. Обычно свекровь была энергичной и решительной, а сейчас будто подбирала слова.
— Чаю будете? — предложила Оля.
— Давай, спасибо. Олечка, у нас в семье непростая ситуация, — начала Вера Алексеевна, усаживаясь за стол. — Ты ведь знаешь, что Настя месяц назад развелась?
Оля кивнула. Младшая сестра Андрея действительно недавно рассталась с мужем. С ней остались двое детей — семилетний Максим и четырёхлетняя Полина.
— Сейчас Настя живёт у меня, вместе с детьми, — продолжила свекровь. — Но у меня однокомнатная квартира. Детям тесно, играть негде, Насте работать неудобно, да и мне тяжело с таким количеством людей.
Оля молча слушала, уже понимая, что разговор ведёт не просто к жалобам. Вера Алексеевна редко говорила о проблемах без конкретной цели.
— Дети шумят, это нормально, но соседи жалуются. Им мешает топот, крики. Максиму скоро в школу, ему нужно место, где можно спокойно делать уроки. Одним словом — условия неподходящие.
— Настя работу ищет? — осторожно спросила Оля.
— Конечно ищет. Но пока ничего не выходит. Опыта мало, да и с детьми непросто. Муж алименты не платит, скрывается. Приходится справляться самой.
Оле было жаль золовку, но она чувствовала — разговор идёт к чему-то большему.
— Я долго думала, как помочь дочери, — продолжила свекровь, внимательно глядя на невестку. — И поняла, что решение буквально рядом. У вас с Андрюшей просторная двухкомнатная квартира, детей пока нет, места много.
У Оли неприятно сжалось сердце. Она уже догадалась, что услышит дальше.
— Что вы имеете в виду? — тихо спросила она.
— Насте с детьми здесь было бы идеально, — улыбнулась Вера Алексеевна. — Школа рядом, садик тоже. Полине как раз возраст подходит. А ты могла бы временно пожить у меня. У меня спокойно, тихо. После работы отдыхала бы без забот.
Оля медленно поставила чашку на стол.
Свекровь всерьёз предлагала ей покинуть собственную квартиру, чтобы поселить здесь дочь с детьми, а самой переехать в однокомнатное жильё Веры Алексеевны.
— С какой стати я должна освобождать свою квартиру ради вашей дочери? — спокойно спросила Оля.
Вера Алексеевна не смутилась. Похоже, этот вопрос она ждала и ответ приготовила заранее.
— Не ради дочери, Олечка, а ради детей. Это разные вещи. И не «освобождать», что за слово такое. Временно. Пока Настя на ноги не встанет.
— А Андрей?
— Что Андрей? Андрюша с тобой, конечно. Вы у меня поживёте, а я здесь, с Настей. Ей одной с двумя не справиться, ты же понимаешь. Мне всё равно к ним каждый день ездить, так проще.
Значит, план был продуман целиком. Вера Алексеевна переезжает в её квартиру, Настя с детьми тоже, а Оля с мужем отправляются в однокомнатную на другом конце района, где диван стоит впритык к шкафу, а на кухне вдвоём не разойтись. Оля представила, как будет приходить туда в семь вечера с гудящими ногами, и почувствовала не обиду даже, а какую-то тупую усталость.
— Вы сказали, что разговаривали с Андреем, — сказала она. — И что он?
Свекровь отпила чаю.
— Андрюша сказал, что это надо с тобой решать. Квартира же твоя, — последнее слово она произнесла чуть мягче остальных, будто извинялась за чужую мелочность. — Он не против, Олечка. Он сестру любит.
— Я тоже не против, чтобы Насте было хорошо. Но из своего дома я не уеду.
— Да кто ж тебя гонит из дома? — Вера Алексеевна всплеснула руками. — Полгода, ну год от силы. Тебе ведь всё равно, где ночевать, ты с утра до вечера в салоне. А им тут жить, понимаешь, жить по-настоящему. Полине садик, Максиму школа.
— Мне не всё равно, где ночевать.
Сказала она это негромко, но свекровь поджала губы. Какое-то время они сидели молча. На плите остывала сковородка с недоеденными кабачками, и Оля зачем-то подумала, что надо будет переложить их в контейнер.
— Я думала, ты добрее, — наконец сказала Вера Алексеевна. — Тебе эта квартира даром досталась. Ты за неё ни копейки не платила. А Настя с двумя детьми на раскладушке спит у меня в углу.
— Бабушка мне её не даром оставила, — ответила Оля. — Я за ней четыре года ухаживала. Но это неважно. Даже если бы даром.
Свекровь встала, застегнула пальто, не попадая с первого раза в петли. У двери обернулась.
— Ты с Андрюшей поговори. Может, он тебе объяснит, раз меня не слушаешь.
Дверь закрылась. Оля вернулась на кухню, переложила кабачки в контейнер, вымыла обе чашки и только потом поняла, что руки у неё дрожат. Книга так и лежала на диване раскрытой. Читать уже не хотелось.
Андрей пришёл в начале десятого. По тому, как долго он разувался в прихожей, Оля поняла: мать ему уже позвонила.
— Ну, — сказал он, заходя на кухню, — была мама?
— Была. Ты знал, зачем она идёт.
— Знал, — он сел, потёр лицо ладонями. На руках у него была цементная пыль, он всегда забывал мыть руки сразу. — Олюш, я ей сказал, чтобы с тобой говорила. Это твоя квартира, я не могу за тебя решать.
— Ты мог мне позвонить. Предупредить. Хотя бы сказать: «Оля, мама придёт с такой идеей, я против» или «я за». Ты что сам думаешь?
Андрей помолчал.
— Я думаю, что им там совсем плохо. Ты не видела. Максим уроки за подоконником будет делать, ему стол поставить некуда. Соседка снизу уже участкового грозилась вызвать.
— Значит, ты за.
— Я не за. Я не знаю, — он поднял на неё глаза, и Оля увидела, что он действительно не знает и мучается от этого. — Я знал, что ты откажешь. Поэтому и не звонил.
Это было честно, и от этой честности стало ещё обиднее. Он заранее знал её ответ и отправил мать одну, чтобы самому не участвовать. Чтобы, если что, сказать: я же говорил, решай сама.
— Я не поеду жить к твоей маме, Андрей.
— Я понял.
— Нет, ты послушай, — она села напротив. — Я не поеду. Но если им совсем плохо, пусть Настя с детьми поживёт здесь. У нас. С нами. Две недели, пока ищете съёмную квартиру поближе к маме. Я помогу с деньгами на первое время.
Андрей посмотрел на неё так, будто она сказала что-то на незнакомом языке.
— Две недели?
— Две. Вы с мамой найдёте им жильё, а я потерплю. Но я из своей спальни никуда не уйду, и маме твоей переезжать сюда не нужно.
Он кивнул, потом ещё раз, потом встал и обнял её сзади, уткнувшись подбородком в макушку. От него пахло стройкой и метро.
— Спасибо, — сказал он. — Правда, Олюш. Я маме скажу.
Оля не стала говорить, что уже жалеет. Не жалела она, если честно. Просто было страшно — как бывает, когда разрешаешь что-то, что потом трудно будет забрать обратно.
Настя с детьми приехала в субботу. Привёз их Андрей на рабочей машине, отпросившись на два часа. Оля была на работе и узнала о переезде по фотографии в телефоне: Полина в розовой куртке сидит на их диване в обнимку с огромным плюшевым зайцем, а за ней видна гора пакетов.
Вечером она открыла дверь и не узнала прихожую. Вдоль стены стояли детские сапоги, самокат, два чемодана, на крючке висели три чужие куртки. Из гостиной доносился мультик. Пахло жареным луком.
— Оля! — Настя выскочила из кухни в фартуке, Олином фартуке, и сразу смутилась. — Я тут ужин сделала, ты не против? Я твой фартук взяла, извини, я свой не нашла, он где-то в сумках.
— Ничего, — сказала Оля.
Насте было двадцать восемь, но выглядела она старше — бледная, с собранными в небрежный хвост волосами, с той особенной сутулостью, которая бывает у матерей, давно не высыпавшихся. Оля знала её не очень хорошо. На семейных праздниках Настя обычно сидела рядом с мужем, Димой, и почти не разговаривала, а потом начинала собирать детей домой раньше всех.
— Спасибо тебе, — сказала Настя тихо, пока Оля мыла руки. — Я маме говорила, что это неправильно, ну, то, что она тебе предложила. Я её не просила. Честное слово.
— Я знаю, — ответила Оля, хотя не знала. Ей хотелось верить.
Первые дни прошли неожиданно мирно. Максим оказался серьёзным мальчиком, который сам застилал раскладушку и выстраивал машинки ровными рядами вдоль плинтуса. Полина спала на диване вместе с матерью и по утрам приходила в спальню посмотреть, как Оля красится. Однажды она забралась на стул в ванной, пока все были на кухне, и нашла Олин домашний набор лаков. Когда Оля вошла, на кафеле у раковины уже красовалась вишнёвая клякса, а Полина старательно красила себе ногти на ногах, высунув язык.
— Я как ты, — объявила она.
Настя кинулась извиняться, оттирать кафель жидкостью для снятия лака, чуть не плакала. А Оля вдруг рассмеялась, села на край ванны и докрасила Полине мизинцы как следует, с базой и топом, чтобы держалось.
— Только больше без меня не трогай, — сказала она. — Они дорогие. Я тебе потом отдельный дам, детский.
Полина посмотрела на неё с таким восторгом, что Оле стало неловко.
Сложнее было с вечерами. Оля возвращалась в семь и больше не могла лечь на диван — диван был занят, на нём сидела Полина, смотрела мультики, раскладывала наклейки. На кухне Настя то варила, то мыла, то стирала детские колготки в раковине, потому что машинка была загружена. Тишины не было нигде. Оля закрывалась в спальне, но через стену слышно было всё: и как Настя уговаривает Максима читать, и как Полина ноет, и как Настя иногда плачет в ванной, включив воду погромче.
Вера Алексеевна приходила каждый день. Ключей у неё не было, и она звонила в дверь, а Настя бежала открывать. Свекровь приносила продукты, детские вещи, какие-то кастрюльки. На четвёртый день Оля обнаружила, что её книжный стеллаж в гостиной сдвинут к окну, а на освободившемся месте стоит маленький письменный стол из ИКЕА.
— Это Максиму, — объяснила Вера Алексеевна, увидев её лицо. — Мальчику надо где-то писать. Не на коленках же.
— Вы его купили?
— Купила, а что? Не тебе же на свои деньги покупать. Потом заберут с собой.
Книги на стеллаже стояли теперь кое-как, часть лежала стопкой на подоконнике. Оля молча переставила их обратно. Свекровь смотрела, но ничего не сказала. Вечером Оля спросила Андрея, как дела с поиском квартиры.
— Ищем, — сказал он. — Мама смотрит объявления. Там всё дорого, Оль. Однушка рядом с ней — тридцать пять, плюс залог, плюс комиссия. Мама говорит, это деньги на ветер.
— А что не на ветер?
Он не ответил, и Оля поняла, что этот вопрос лучше было не задавать.
В понедельник, в свой единственный выходной, она позвала Настю в салон. Сказала, что надо помочь с одним делом, и попросила Андрея отвезти детей к Вере Алексеевне на полдня. Настя поехала с опаской, как будто её вели на допрос.
Салон был небольшой, на первом этаже жилого дома: три маникюрных стола, два парикмахерских кресла, стойка администратора у входа. За стойкой сидела Кристина, которая с первого сентября уходила в декрет и уже неделю жаловалась, что хозяйка никого не может найти на замену. Хозяйка, Тамара Викторовна, полная женщина с короткой стрижкой, вела бухгалтерию в маленькой подсобке и пила кофе из поллитровой кружки.
— Это Настя, — сказала Оля. — Я вам про неё говорила. Она до декрета в магазине работала, кассиром, потом старшим продавцом. С людьми умеет, с кассой умеет.
Тамара Викторовна посмотрела на Настю поверх очков.
— Дети есть?
— Двое, — тихо ответила Настя.
— С кем оставлять будете?
Настя растерялась и посмотрела на Олю. Оля промолчала: отвечать за Настю она не собиралась.
— С мамой, — сказала Настя наконец. — Мама на пенсии. И садик. Полину в садик возьмут, там место есть.
— График два через два, с десяти до девяти. Зарплата небольшая, но процент с продаж косметики. Кристина вам покажет. Неделю поработаете стажёркой, посмотрим.
Когда они вышли на улицу, Настя долго стояла у подъезда и молчала.
— Ты зачем это сделала? — спросила она наконец. Без благодарности, скорее испуганно.
— Затем, что ты работу ищешь, а тут она есть.
— Я не знаю, справлюсь ли. Я три года дома сидела. Я уже не помню, как с людьми разговаривать, кроме воспитательниц.
— Вспомнишь.
Они пошли к остановке пешком. Был конец августа, жарко, во дворах пахло скошенной травой. Настя шла медленно, разглядывала витрины.
— Можно я спрошу? — сказала Оля. — Мама говорит, Дима алименты не платит и скрывается. Ты в суд подавала?
Настя дёрнула плечом.
— Он не скрывается. Он у матери своей живёт, в Подольске. Иногда переводит. Пять тысяч, семь. В июле десять перевёл.
— А в суд?
— Не подавала. Он сказал, что будет платить, если я по-хорошему. Если не буду его позорить. А если подам, он вообще ничего не даст и детей видеть не станет.
— Настя, — Оля остановилась. — Так он и так ничего не даёт. Пять тысяч на двоих детей.
— Тебе легко говорить.
Оля хотела ответить, что ей совсем не легко, что она две недели не может лечь на собственный диван, но промолчала. Это было бы не то.
— Там не надо даже в суд ходить, — сказала она вместо этого. — Подаёшь заявление мировому судье, он выносит приказ, без заседания. Потом приставам. Если Дима работает официально, будут удерживать с зарплаты. Моя клиентка так делала, рассказывала.
— А если неофициально?
— Тогда долг будет копиться. Но он будет. На бумаге.
Настя ничего не ответила. В автобусе она смотрела в окно и, кажется, думала совсем о другом.
На десятый день Андрей пришёл домой непривычно рано, около восьми, и сразу позвал Олю на лестничную площадку. Там пахло чужими сигаретами и кошками.
— Я нашёл квартиру, — сказал он. — Однушка, через два дома от мамы. Тридцать две тысячи. Хозяйка нормальная, пенсионерка, комиссии нет, только залог.
— Так это же хорошо.
— Мама против, — Андрей поморщился. — Говорит, зачем платить чужой тётке, когда есть вариант лучше.
— Какой вариант?
— Ну… — он замялся. — Чтобы Настя с детьми здесь пожила до весны. Она будет платить коммуналку и продукты покупать. А мы бы… Олюш, я не говорю, что мы бы съехали. Мы бы так и жили, вместе. Ну тесно, да. Но мама считает, что это разумнее. Тридцать две тысячи в месяц — это почти Настина будущая зарплата.
Оля прислонилась к холодной стене.
— Ты обещал две недели.
— Я помню.
— Андрей, я не о том, помнишь ты или нет. Ты сам что хочешь? Не мама. Ты.
— Я хочу, чтобы все успокоились, — сказал он. — Чтобы мама перестала звонить по десять раз в день. Чтобы Настя перестала реветь в ванной. Чтобы ты на меня так не смотрела.
— Как?
— Как будто я у тебя в гостях.
Он сказал это и сам испугался. Оля молчала. Где-то этажом выше хлопнула дверь, кто-то спускался с собакой, и им пришлось посторониться. Собака, рыжий спаниель, обнюхала Андрею ботинки.
— Я так не смотрю, — сказала Оля, когда шаги стихли.
— Смотришь. Ты всегда говоришь «моя квартира». Мама права в одном: я тут ничего решить не могу. Даже стол Максиму поставить не могу, не спросив тебя.
— Ты и не спрашивал. Стол поставила мама.
— Вот видишь, — он горько усмехнулся. — Даже это не я.
Оля хотела сказать много чего. Что он сам согласился переехать к ней, а не в съёмную, что сам радовался, когда не надо было платить за жильё. Что она ни разу не попрекнула его этим. Но всё это прозвучало бы как обвинительная речь, а ей не хотелось с ним воевать. Ей хотелось, чтобы он был на её стороне. Или хотя бы на какой-то стороне.
— Позвони хозяйке, — сказала она. — Скажи, что в субботу внесём залог и первый месяц. Шестьдесят четыре тысячи. Я дам.
— Оль, у тебя же это на кабинет…
— Я знаю, на что у меня.
Она второй год копила на аренду собственного маникюрного кабинета, маленького, на одно рабочее место, чтобы не отдавать салону сорок процентов. Накопила почти двести тысяч. Шестьдесят четыре были ощутимой частью.
— Я не хочу, чтобы ты откупалась от моей семьи, — тихо сказал Андрей.
— А я не хочу, чтобы твоя семья жила у меня до весны. Выбирай, что тебе обиднее.
Он долго смотрел на неё, потом достал телефон и пошёл вниз по лестнице, на ходу набирая номер. Оля не стала слушать, о чём он говорит.
На тринадцатый день, в пятницу, она вернулась с работы и услышала в квартире голос свекрови — громкий, деловой, весёлый. В прихожей стояли четыре больших клетчатых сумки, перевязанных бечёвкой, и сложенная детская двухъярусная кровать — металлическая рама, матрасы в плёнке.
— Олечка, привет! — Вера Алексеевна выглянула из гостиной. — Я остальное Настино привезла, чего туда-сюда таскать. Соседа попросила, он помог. Кровать вот детям, хватит им на раскладушке мучиться. И новость у нас хорошая: я Максима в вашу школу записала, в сорок седьмую. Взяли, представляешь! Место было. Первого сентября на линейку пойдём все вместе.
Оля стояла в прихожей, не разуваясь. Из кухни выглянула Настя — бледная, с полотенцем в руках. Она посмотрела на Олю и сразу отвела глаза.
— Вера Алексеевна, — сказала Оля, — Андрей вам говорил про квартиру?
— Говорил, говорил, — свекровь махнула рукой. — Я ему сказала: не дури. Тридцать две тысячи каждый месяц, это ж с ума сойти. Настя здесь будет коммуналку платить, я с продуктами помогу. Вам же не жалко, правда? А деньги свои ты на кабинет оставь, Олечка, я не хочу, чтобы ты из-за нас тратилась. Андрюша сказал, ты копишь, — она произнесла это с почти искренней заботой.
Оля сняла туфли. Поставила их на полку. Повесила сумку на крючок, на котором раньше висела Настина куртка, — куртку, видимо, перевесили. Только после этого она ответила.
— Мне не жалко денег, Вера Алексеевна. Залог за квартиру уже внесён. Андрей в среду отдал хозяйке. Завтра Настя с детьми переезжает.
Свекровь замерла. Видимо, этого Андрей ей не сказал.
— Как внесён?
— Так. Шестьдесят четыре тысячи. Договор на Андрея.
— Ты что творишь? — голос у Веры Алексеевны сразу стал другим, тонким и злым. — Ты зачем моего сына в долги втягиваешь? Ты зачем деньги выбрасываешь, лишь бы родных людей из дома выставить? Тебе дети мешают? Двое детей тебе мешают?
Из гостиной выглянул Максим и сразу спрятался обратно. Полина заплакала — не от слов, а от интонации, как плачут маленькие дети, когда взрослые меняют голос.
— Мама, — сказала Настя из кухни, — не надо.
— Что «не надо»? Я ради тебя тут… А ты стоишь, молчишь! Скажи ей!
Настя положила полотенце на стол. Подошла, взяла Полину на руки, прижала к себе, покачала. И только потом повернулась к матери.
— Мам, я поеду туда. В ту квартиру. Я завтра вещи соберу.
— С ума сошла? Чем ты платить будешь?
— Работать буду. Меня Тамара Викторовна берёт, с первого числа. Я неделю стажировалась, ты же знаешь. И я в суд на Диму подала. В понедельник. Приказ уже вынесли, Оля мне помогла заявление составить.
Последнего Оля ей не советовала говорить — по крайней мере, не сейчас. Но Настя, видимо, решила вывалить всё сразу, пока хватало духа.
Вера Алексеевна медленно опустилась на пуфик в прихожей. Посмотрела на дочь, потом на Олю, потом снова на дочь.
— Ты на Диму в суд подала, — повторила она. — Он же тебя предупреждал. Он детей теперь видеть не захочет. Ты понимаешь, что ты сделала?
— Он их и так не видит, мам. Два месяца не приезжал.
— Это она тебя научила, — свекровь кивнула на Олю, не глядя на неё. — Это она. Ей лишь бы тебя из квартиры выпихнуть, а куда ты пойдёшь, с двумя детьми, на чужую работу, ей наплевать.
Оля хотела ответить и не стала. Это был разговор не с ней.
Андрей пришёл через полчаса. Вера Алексеевна к тому времени уже сидела на кухне, перед ней стоял стакан воды и пузырёк корвалола. Настя в гостиной молча складывала детские вещи обратно в клетчатые сумки. Оля мыла посуду, оставшуюся после ужина, хотя посуды было немного.
— Ты знал? — спросила мать, едва он вошёл.
— Про что, мам?
— Про суд. Про работу. Про то, что вы за моей спиной…
— Про квартиру знал, — Андрей снял куртку и сел рядом с ней. — Я тебе говорил, мам. Ты не слушала.
— Ты говорил, что ищешь. А не что уже заплатил.
— Я говорил, что нашёл. Ты сказала, что не надо, а я всё равно заплатил.
Вера Алексеевна долго смотрела на сына, и Оля, стоявшая у раковины спиной к ним, видела её отражение в тёмном окне.
— Значит, так, — сказала свекровь. — Значит, вы решили. Хорошо. Только я тебе одно скажу, Андрюша. Когда у вас свои дети будут и тебе тяжело станет, ты не ко мне иди, а к ней. Пусть она тебе помогает. Из своей квартиры.
Она встала, взяла сумку и ушла, не попрощавшись ни с кем. Дверь хлопнула, на кухне звякнули чашки на полке. Андрей сидел, уставившись на пузырёк корвалола. Потом взял его и зачем-то убрал в аптечку.
Ночью Оля долго не могла уснуть. За стеной ворочалась на диване Настя, шептала что-то Полине. Андрей лежал на спине и смотрел в потолок.
— Ты не спишь, — сказала Оля.
— Нет.
— Злишься?
Он помолчал.
— На маму злюсь. На себя. На тебя немного.
— За что на меня?
— За то, что ты права, — сказал он. — Это противно, когда кто-то всё время прав.
Оля невольно рассмеялась в подушку. Он тоже хмыкнул, но как-то невесело.
— Я не всё время права, Андрей.
— Ты про квартиру права. Про суд права. Про то, что две недели. А я даже маме не смог нормально сказать. Перевёл деньги и молчал, пока она сама не узнала.
— Но перевёл же.
— Твои деньги перевёл, — он повернулся к ней. — Твои, Оль. Понимаешь? Вот в этом всё дело.
Она не знала, что ответить. Понимала, о чём он, и одновременно не понимала, чего он ждёт. Чтобы она не давала денег? Чтобы согласилась на «до весны»? Чтобы сказала, что квартира их общая, хотя по документам она её, а по сути — бабушкина, и бабушкины занавески до сих пор висят в спальне, потому что она так и не решилась их снять?
— Давай завтра, — сказала она. — Нам завтра всё таскать.
— Давай, — согласился он, и через несколько минут уже ровно дышал.
Переезд занял весь субботний день. Оля отпросилась с работы, впервые за полгода, и Тамара Викторовна поворчала, но отпустила. Андрей снова взял рабочую машину. Двухъярусную кровать, привезённую Верой Алексеевной, пришлось разбирать на части, потому что в лифт она не влезала, а собирать её на новом месте оказалось ещё сложнее: инструкция потерялась, болтов не хватало. Андрей ругался вполголоса, Максим подавал ему ключи и спрашивал, почему одни болты длинные, а другие короткие.
Квартира была маленькая, но чистая, с новым линолеумом и старой полированной стенкой, которую хозяйка просила не выбрасывать. Из окна был виден двор Веры Алексеевны и её балкон с цветочными ящиками. Настя постояла у окна, посмотрела туда, потом отвернулась.
— Мама к нам придёт? — спросила Полина.
— Придёт, — сказала Настя. — Куда она денется.
Сама Вера Алексеевна не пришла и на звонки не отвечала. Андрей звонил ей дважды — днём и вечером. Второй раз она сбросила.
Когда кровать наконец собрали, а сумки распаковали хотя бы наполовину, Настя поставила чайник и достала из пакета печенье, купленное по дороге. Сели прямо на полу в комнате, потому что стол ещё стоял в машине — письменный стол Максима, тот самый из ИКЕА. Его тоже надо было как-то затаскивать.
— Я тебе отдам, — сказала Настя Оле, пока Андрей возился с детьми в ванной, отмывая их от пыли. — Залог. Не сразу, но отдам.
— Не надо сразу.
— Я серьёзно. Я посчитала. Если Дима будет платить по приказу хотя бы что-то, и с зарплаты… Я к весне отдам.
Оля посмотрела на неё. Настя сидела, обхватив колени, и выглядела не счастливой, а сосредоточенной, как человек, который наконец понял, что дальше придётся самому.
— Ладно, — сказала Оля. — К весне.
— И маму ты не слушай. Она отойдёт. Она всегда так: сначала кричит, потом приходит с пирогами, как будто ничего не было.
— А если не отойдёт?
Настя пожала плечами.
— Тогда я к ней буду ходить. Мне деваться некуда, Полину-то в садик забирать некому, кроме неё. А ты не ходи. Тебе не обязательно.
Это прозвучало не обидно. Скорее как разрешение, которого Оля не просила, но которое оказалось неожиданно кстати.
Домой они вернулись около одиннадцати вечера. Квартира встретила той самой тишиной, о которой Оля мечтала две недели, — и эта тишина оказалась какой-то не такой. Слишком гулкой. В гостиной на месте письменного стола остались четыре вмятины на ковре. Стеллаж стоял у окна, куда его сдвинула свекровь, — Оля так и не вернула его на место, решила, что потом. На полу у плинтуса лежала забытая машинка Максима, синяя, с отломанной дверцей.
Андрей сразу пошёл в душ. Оля подняла машинку, положила на полку. Подвинула стеллаж обратно к стене — одна, не дожидаясь помощи, — и расставила книги. Её книга лежала на подоконнике, куда её кто-то переложил с дивана. Закладка выпала.
Андрей вышел из ванной в полотенце, с мокрыми волосами, и сел на диван. Посмотрел на стеллаж.
— Вернула, — сказал он.
— Вернула.
— Мне мама написала. Только что, — он показал ей телефон. — Пишет, что у Полины день рождения через три недели, она будет делать стол у себя. Меня ждёт. Про тебя ни слова.
Оля села рядом. Помолчала.
— Ты пойдёшь?
— Пойду, — сказал он, и в голосе было что-то упрямое, как будто он ждал, что она начнёт отговаривать.
Она не стала. Подумала о Полине, о вишнёвой кляксе на кафеле, о маленьких накрашенных ногтях.
— Иди, — сказала Оля. — Только подарок купи от нас двоих. Я половину переведу.
Андрей кивнул, и Оля так и не поняла, обрадовался он этому или нет.
