Анна сидела на краю ванны и слушала, как за стеной, в кухне, громыхает посудой свекровь. Галина Ивановна с самого утра была не в духе, и это означало, что день обещает быть долгим. В доме пахло оладьями, которые Анна не успела пожарить, потому что младший, Ваня, раскапризничался еще в шесть утра, а двое старших, Паша и Лера, устроили спор из-за одной-единственной машинки.
Анна умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Под глазами залегли тени. Волосы, которые она не мыла уже третий день, были собраны в небрежный хвост. Она поправила халат, из которого давно выпала пуговица, и толкнула дверь.
Галина Ивановна стояла у плиты спиной к ней и демонстративно переворачивала оладьи, которые Анна так и не приготовила. Дети уже сидели за столом. Паша болтал ногами, Лера рисовала пальцем по клеенке, а Ваня хныкал в стульчике для кормления, размазывая по щекам слюни.
— Доброе утро, — тихо сказала Анна.
Галина Ивановна не обернулась. Она лишь повела плечом, словно отгоняя назойливое насекомое.
— Утро добрым не бывает, если в доме бардак, — отрезала она. — Я встала в шесть, а у тебя, я смотрю, царский сон. Дети голодные. Ты хоть понимаешь, что Пашке через год в школу, а он до сих пор кашу ложкой не ест? Весь в мать.
Анна прикусила губу, чтобы не ответить. Она взяла Ваню на руки, прижала к себе. Малыш тут же ухватился за её халат мокрыми пальцами.
— Галина Ивановна, я встала в пять, — негромко произнесла Анна. — У Вани резались зубы. Я его качала до половины седьмого. Потом Лера проснулась.
— Рассказывай, — усмехнулась свекровь. — Я все вижу. Денис пашет как проклятый, а ты тут сидишь на его шее. И на моей, между прочим, шее. Дом мой, еда моя, даже эти оладьи — мои. А что ты сюда принесла? Троих ртов и ленивые руки.
Анна почувствовала, как к горлу подступает ком. Она поставила Ваню обратно в стульчик, поправила ему слюнявчик. Лера подняла на мать испуганные глаза. Паша затих.
— Мама, а почему бабушка ругается? — спросил он. Галина Ивановна резко обернулась, в руке у нее была лопатка. — Потому что бабушка устала, Пашенька. Бабушка не железная. Бабушка весь дом на себе тащит, пока мама в телефоне сидит. — Я не сижу в телефоне, — сорвалось у Анны.
— Да ну? — Галина Ивановна изогнула бровь. — А что ты делаешь? Квартиру не убираешь, еду не готовишь, дети у тебя как сорванцы. Вчера весь двор слышал, как Лерка орала. Стыдно перед соседями. Лера надула губы и вот-вот готова была заплакать. Анна взяла себя в руки. Она подошла к столу, налила детям компот из кувшина, нарезала хлеб. Галина Ивановна стояла у плиты и наблюдала за ней, как надзиратель.
— Может, тебе уехать к матери? — вдруг спросила свекровь. Анна замерла. Она не сразу поняла смысл сказанного. — К какой матери? — переспросила она. — Вы же знаете, что мама умерла три года назад.
Галина Ивановна поджала губы.
— Ну, к отцу тогда. Или к подружкам своим. Ты же у нас вольная птица. А мы с Денисом как-нибудь тут сами.
Анна медленно выдохнула. Она взяла тряпку, вытерла лужицу сока, которую Лера случайно пролила.
— Денис просил дождаться его здесь, — сказала она ровно. — Он вернется в конце месяца. Вы сами слышали.
— В конце месяца! — Галина Ивановна всплеснула руками. — А пока он в своей командировке, я должна терпеть твой характер? Ты вчера мне нагрубила. Забыла?
Анна вчера попросила свекровь не кормить Леру конфетами перед обедом. Та устроила скандал, будто Анна обвинила её в отравлении. Но пересказывать это снова было бессмысленно.
Зазвонил телефон. Галина Ивановна резко обернулась к тумбочке в прихожей. Она сорвала трубку раньше, чем Анна успела понять, кто звонит.
— Сыночек! — голос свекрови стал сладким, почти медовым. — Ох, Денис, я так по тебе соскучилась. Как ты там?
Анна стояла с тряпкой в руках и смотрела, как свекровь улыбается в трубку. Та даже закатила глаза, словно разговор с сыном был для нее отдушиной.
— Да что тут у нас… — Галина Ивановна покосилась на Анну. — Твоя лентяйка опять целый день в телефоне сидит. Дети голодные, сопливые. Я не справляюсь, Денис. Ты бы знал, как мне тяжело. Я уже не молодая, а тут целый табор.
Анна закусила щеку изнутри. В трубке что-то говорил Денис. Галина Ивановна кивала, поджимала губы, потом и вовсе вышла в прихожую, чтобы Анна не слышала разговор.
Через несколько минут свекровь вернулась. Её лицо снова было каменным.
— Денис занят. Просил передать, чтобы ты не отвлекала его по пустякам.
Анна ничего не ответила. Она мысленно молилась, чтобы этот день закончился как можно скорее. Но впереди было еще много часов. Около четырех часов дня пошел дождь. Сначала мелкий, потом усилился. В окно барабанили тяжелые капли. Небо заволокло тучами так быстро, что в доме стало темно, как вечером. Анна включила свет в детской, уложила Ваню спать. Малыш крутился, хныкал, прижимал ладошки к щекам.
Паша сидел на полу и катал ту самую машинку, из-за которой утром вышла ссора с сестрой. Лера возилась с куклой. Анна наконец выдохнула, когда Ваня закрыл глаза.
Она вышла в гостиную, где на диване сидела Галина Ивановна. Свекровь смотрела телевизор. Какой-то сериал про богатых и злых. Анна не хотела с ней разговаривать, но нужно было обсудить одно дело. Она подошла к дивану.
— Галина Ивановна, я хотела спросить. Завтра у Леры прививка. Я записала нас на девять. Может, вы посидите с Пашей и Ваней? Свекровь оторвала взгляд от экрана.
— А что, Денис тебе мало денег оставил? Вызови няню, раз такая деловая.
Анна растерялась. — Денис перевел на продукты и квартплату. Лишних денег нет. Вы же знаете, у Вани подгузники, у Леры обувь мала. Я не могу нанять няню.
— А вот, значит, как! — Галина Ивановна поднялась. — Значит, я для тебя бесплатная прислуга? Посиди, подай, покачай. Ты думаешь, я обязана нянчить твоих детей?
— Я не думаю, что вы обязаны, — тихо ответила Анна. — Я просто прошу о помощи. У нас нет никого больше.
— У меня тоже никого нет! — отрезала свекровь. — Денис далеко, а ты мне чужая. Ты понимаешь? Чужая! Я тебя терпела ради сына. Думала, может, одумаешься. А ты с каждым днем все наглее. Анна сжала край футболки. Ей хотелось заплакать, но она держалась.
— Галина Ивановна, я же не прошу ничего особенного. Это же ваши внуки.
— Внуки! — свекровь усмехнулась. — Ты родила, ты и сиди. А я свое отсидела. Я Дениса одна подняла, без помощи. И ничего, вырос человеком. А ты не можешь с тремя справиться. Курица.
Анна почувствовала, как внутри что-то обрывается. Она развернулась и ушла в детскую, чтобы не продолжать. Села на пол рядом с Пашей. Мальчик посмотрел на неё ясными глазами. — Мам, а бабушка злая?
— Нет, малыш. Она просто устала. — А почему она на тебя кричит? Анна погладила сына по голове.
— Взрослые иногда кричат. Это не значит, что они плохие. Лера подошла с куклой и уселась рядом. Она молчала, но по её лицу было видно, что девочка все слышала.
Вечером скандал разгорелся с новой силой. Паша бегал из комнаты в прихожую, изображая поезд. Он задел плечом маленькую тумбу у входа, где стояла ваза. Та самая, с синим цветочным узором, которую Галина Ивановна привезла откуда-то с юга.
Ваза покачнулась и упала. Раздался громкий хлопок. Осколки разлетелись по полу.
На крик прибежала Анна. Следом, тяжело ступая, вышла свекровь. — Что это?! — Галина Ивановна схватилась за сердце. — Моя ваза! Ей тридцать лет!
Паша замер, прижал кулаки к груди. Его глаза наполнились слезами.
— Мама, я нечаянно… — Я тебе покажу «нечаянно»! — свекровь схватила мальчика за плечо. Анна бросилась между ними.
— Не трогайте ребенка!
Галина Ивановна разжала пальцы. Паша тут же спрятался за мать, уткнулся ей в бедро, и Анна почувствовала, как он дрожит.
— Значит, так, — сказала свекровь. Голос у неё стал ровный, будто она диктовала список покупок. — Собирайся. Чтобы к ночи вас тут не было.
Анна подумала, что ослышалась, потому что осколки под ногами блестели, и надо было их убрать, пока никто не наступил. Она наклонилась, стала собирать в ладонь синие кусочки.
— Ты меня слышала?
— Слышала, — сказала Анна. — Я уберу и уложу детей. Денис приедет двадцать девятого, тогда и решим.
— Денис — мой сын, — Галина Ивановна пошла в спальню, и через минуту оттуда полетела в коридор большая клетчатая сумка, с которой они два года назад приехали. — А квартира — моя. И я больше не хочу, чтобы в ней били мои вещи и хамили мне в лицо.
Она стала выгребать из шкафа детское. Колготки, комбинезон Ванин, Лерину куртку, которую Анна вчера зашивала. Всё это ложилось в сумку неаккуратным комом. Лера заплакала в голос, Ваня проснулся в детской и тоже заорал.
— Перестаньте, — сказала Анна. — Вы пугаете детей.
— Это ты их пугаешь. Живёшь у чужого человека и думаешь, что так и надо.
Анна ушла в детскую, взяла Ваню на руки. Он был горячий, липкий от сна, тянул её за воротник. Она стояла с ним у окна и набирала Дениса. Пошли гудки, длинные, потом оборвались. Она набрала ещё раз. То же самое. У него на объекте до восьми смена, телефон в бытовке, и он всегда сначала звонит матери, потому что ей одной тяжело, а Анна и так рядом.
Она написала: «Позвони, пожалуйста, срочно». Потом стёрла «срочно», потому что он не любил, когда торопят, и написала просто: «Позвони».
Из коридора донеслось:
— Позвони ему, позвони. Скажи: мама меня выгоняет. Ты же у нас сирота несчастная.
Анна вышла. Сумка стояла у двери, застёгнутая до половины, из неё торчал рукав куртки. Галина Ивановна уже надела кофту поверх халата и держала в руках ключи.
— Куда мне идти с ними в девять вечера? — спросила Анна.
— А я откуда знаю? У тебя отец есть. У тебя подружки есть. Я тебе не нанималась.
— На улице ливень.
— Летний дождь, — сказала свекровь. — Не зима.
И вот тут Анна поняла одну вещь, очень простую: если она сейчас сядет на табуретку и станет объяснять, что это её дети, что Денис оставил их здесь сам, что ехать некуда, — она останется. И останется завтра, и через месяц, и через год. И будет каждое утро здороваться со спиной у плиты.
Она поставила Ваню в манеж, надела на Пашу ветровку, на Леру — ту самую зашитую куртку. Паша не спрашивал ничего. Лера спросила:
— Мы к папе?
— Мы к дедушке.
Коляску Анна затащила в лифт вместе с сумкой, рюкзаком и Ваней на руках. Галина Ивановна стояла в дверях и смотрела. Когда створки уже закрывались, она сказала:
— Дурь свою выкинешь — позвонишь.
Во дворе действительно лило. Они встали под козырёк подъезда, и Анна вызвала такси, детское, с двумя креслами, — семьсот сорок рублей. На карте было одиннадцать тысяч до тридцатого. Машина ехала одиннадцать минут. Ваня орал, потому что его накрыли дождевиком, Паша молчал и держался за ручку коляски так, что побелели костяшки.
Отец открыл в майке, с полотенцем на плече. За его спиной в комнате говорил телевизор.
— Ань? — он посмотрел на сумку, на детей, на мокрую коляску. — Что случилось-то?
— Пап, можно нам пару дней?
Он помолчал, потом отступил в сторону.
— Проходите. Тамара, тут Аня с детьми.
Тамара вышла из кухни, вытирая руки. Ей было лет пятьдесят пять, она работала кондуктором и вставала в пять.
— Здрасьте, — сказала она. — Ой, мокрые все. Витя, дай им полотенца, где чистые, в шкафу на второй полке.
Спали в зале: Анна с Ваней на разложенном диване, Паша и Лера — на полу, на двух одеялах и покрывале. Ночью Ваня просыпался три раза. В третий раз Тамара прошла в туалет мимо, ничего не сказала, только громко закрыла дверь.
Утром в девять у Леры была прививка. Анна вспомнила об этом в полседьмого, когда варила на чужой кухне манку и не могла найти соль. Поликлиника была по прописке, то есть в сорока минутах на автобусе с пересадкой, а на руках Ваня и Паша, и оставить их не с кем.
— Пап, — сказала она, когда отец вышел на кухню. — Можешь два часа посидеть с мальчишками? Мне Леру на прививку.
Отец поскрёб щёку.
— Я до одиннадцати могу. Потом мне в гараж, я с Колей договорился.
— Мне двух хватит.
Он посидел. Когда она вернулась с Лерой, у Вани была размазана по всему лицу и по дедовой футболке тёртая морковь, а Паша смотрел мультики на весь звук. Отец сидел в кресле с очень усталым лицом.
— Ань, — сказал он в коридоре, — ты не думай, я не гоню. Но Тамара… ей в пять вставать. И две комнаты всего.
— Я понимаю.
— Ты с Денисом-то говорила?
— Не дозвонилась пока.
— Ну созвонись. Мать у него, конечно… — он не закончил. — Но куда ты с тремя-то.
Денис позвонил во второй половине дня, когда Анна развешивала на балконе постиранные Ванины ползунки.
— Ты чего устроила? — сказал он вместо здравствуйте.
Она села на балконный ящик.
— Я ничего не устраивала.
— Мать говорит, ты схватила детей и ушла в ночь. В дождь, Аня! Ты нормальная? Она мне звонит, у неё давление двести.
— Она собрала нам сумку и сказала, чтобы к ночи нас не было.
— Она в сердцах сказала! Она всегда в сердцах говорит, ты её двадцатый год знаешь. Надо было переждать.
Анна посмотрела вниз, во двор, где мужик в дождевике мыл машину под моросью.
— Я не буду это по телефону, — сказала она. — Приезжай, когда сможешь. Мы у папы.
— Я в среду только, у меня сдача объекта.
— Хорошо.
— Аня.
— Что?
— Вернись, пожалуйста, к матери. Она отойдёт к вечеру, она всегда отходит. Ты же знаешь, как она.
— Нет, — сказала Анна.
Он ещё что-то говорил про то, что она делает из мухи слона, а он там один пашет за всех, и что ему теперь думать не о работе, а о них. Анна дослушала, попрощалась и пошла мыть посуду. Мыла одну и ту же кружку минуты три.
На следующий день она написала Оксане, с которой пять лет назад вместе стояла за стойкой в копи-центре у автовокзала: печать, ламинирование, фото на документы. Оксана перезвонила сразу.
— Ты где вообще? Ты пропала совсем.
— Да так. Слушай, у вас там никого не надо? Хоть на полдня.
— У нас Вера в июле в отпуск. Надо будет кого-то на подмену, дня три в неделю. Только там всё поменяли, программа другая, терминал новый.
— Разберусь.
— А дети?
— Вот про детей я пока не знаю, — честно сказала Анна.
Денис приехал в среду вечером на своей «Гранте», которую держал зимой у матери под окнами. Он вошёл в квартиру отца большой, загорелый до середины лба, с пакетом конфет и с машинкой для Паши. Дети повисли на нём. Ваня сначала испугался и заплакал, потом дал взять себя на руки и стал дёргать отца за нос.
Виктор Петрович пожал ему руку, Тамара поставила чайник и ушла в комнату, чтобы не мешать.
Они сидели на кухне, и Денис говорил:
— Я с ней поговорил. По телефону. Она сказала, приезжайте, я слова не скажу.
— Я не поеду, — сказала Анна.
— Ань, ну а куда? Тут? На полу?
— Мы снимем.
Он поставил чашку.
— Чем? Ты знаешь, сколько однушка стоит? Двадцать две минимум, плюс коммуналка, плюс залог. Это почти всё, что я привожу. А матери квартира всё равно нам останется, она одна, ей шестьдесят три. Мы два года потерпели, ещё немного потерпим, я на Севере подпишусь на полтора года, там другие деньги, и возьмём своё.
— Полтора года, — повторила Анна.
— Ну да.
— Полтора года я буду жить с человеком, который выставил меня с детьми на улицу. И буду каждый день говорить Пашке, что бабушка просто устала.
— Она моя мать, — сказал Денис. — Она меня одна вырастила. Ты хочешь, чтобы я выбирал, что ли?
— Я хочу, чтобы мы жили отдельно.
Он встал, походил по кухне, три шага туда, три обратно.
— Я сегодня у неё переночую, — сказал он. — У неё давление, надо таблетки посмотреть какие. Тут всё равно негде.
Анна кивнула. Он поцеловал детей, обнял её у двери — она стояла ровно, как палка, — и ушёл.
Он ночевал у матери и вторую ночь, и третью. Днём приезжал, забирал Пашу и Леру покататься, привозил им мороженое, сидел с Ваней, менял отцу прокладку в смесителе. Про квартиру не говорил. Анна тоже не говорила. Она съездила в копи-центр, два часа тыкала в новую программу, поняла, что разберётся, и договорилась с Оксаной на июль: вторник, четверг, суббота, с девяти до двух.
В субботу вечером Денис позвал её вниз.
— Пойдём, посидим в машине. Тут не поговоришь.
Они сидели во дворе, в «Гранте», с открытым окном. Пахло сырым асфальтом и чьим-то шашлыком. У Дениса на руках были заусенцы и ссадина на большом пальце.
— Она сказала, если снимем — она мне не мать, — сказал он. — Прямо так. Что она квартиру эту двадцать лет тянула, чтобы сыну осталось, а сын понёс деньги чужим людям, потому что жена так велела.
— А ты что сказал?
— Я сказал, что подумаю. — Он положил руки на руль, хотя никуда не ехал. — Аня, ты не понимаешь. Она мне звонит по три раза в день. Утром, в обед, вечером. Утром — про соседку, в обед — про давление, вечером — про тебя. Я на вышку залезаю, а у меня телефон в кармане вибрирует.
— Ты ей это говорил?
— Говорил. Она плачет. — Он помолчал. — Я потому на объекты и подписываюсь, если честно. Там я никому ничего не должен. Там просто работа.
Анна сидела и смотрела на свои колени. Она два года ждала, что он приедет и скажет матери: так с моей женой нельзя. Она это ждание себе даже не проговаривала, просто носила, как сумку.
— Значит, ты не приедешь и не разберёшься, — сказала она. — Никогда.
— Я разбираюсь.
— Ты ночуешь у неё.
Он повернулся к ней. Лицо у него было несчастное и злое одновременно.
— Ну ударь меня, что ли.
Анна засмеялась, коротко и некрасиво, и от этого смеха у неё пошли слёзы. Он потянулся, вытер ей щёку большим пальцем, тем самым, со ссадиной, и стало щекотно. Она отвела его руку, а потом не отпустила.
В машине было тесно, пахло пылью от прогретого пластика, и у него на ремне была железная пряжка, которая звякнула, когда он подался вперёд. Они целовались долго, как будто им обоим надо было куда-то деть эти три дня. Он сказал: «Давай на заднее», она сказала: «Окно закрой», и они полезли, стукнувшись головами, и она смеялась уже нормально. Он был осторожный и торопливый сразу, всё время трогал её лицо, будто проверял, здесь ли она. Она держала его за плечи и в какой-то момент подумала, что впервые за две недели ей никто ничего не должен и она никому ничего не должна, и это оказалось важнее всего остального.
Потом они сидели сзади, он в футболке и без ремня, она босая, с ногами на сиденье. Стекло изнутри запотело.
— Двадцать две плюс залог, — сказала Анна. — Двадцать вторая школа рядом, Пашке в сентябре.
Он молчал минуту.
— У меня отложено сорок восемь. Я на зимнюю резину копил.
— Резину купишь в ноябре.
— В ноябре и купим, — сказал он, и по тому, как он это сказал, она поняла, что он согласился ещё до того, как полез на заднее сиденье, просто не знал, как произнести.
Квартиру нашли на Заречной, на четвёртом этаже без лифта, но с балконом и нормальной плитой. Хозяйка, женщина в спортивном костюме, сначала услышала про троих детей и поморщилась.
— У меня обои новые.
— У меня младший ещё не рисует, — сказала Анна. — А старшие рисуют в альбоме. Если что порвём — переклеим, муж умеет.
— Муж-то где?
— На объекте. Приедет двадцать девятого, договор при нём подпишем.
Хозяйка почему-то на это согласилась и даже скинула тысячу, потому что окна выходили на трансформаторную будку.
Галина Ивановна узнала в тот же день — Денис сказал сам, не стал тянуть. Она позвонила Анне, первый раз за всё время позвонила ей лично, и Анна взяла.
— Ты добилась, — сказала свекровь. — Довольна?
— Галина Ивановна, дети будут к вам приезжать. Денис будет приезжать.
— Не надо мне никого. Живите. — Она подышала в трубку. — Я думала, вы на два месяца. Он тогда сказал: мам, пока ипотеку оформим. Два месяца. Два года прошло.
— Я знаю.
— Ничего ты не знаешь, — сказала Галина Ивановна и положила трубку.
Переезжали в последнюю субботу июля, на «Гранте», в четыре рейса, потому что вещей оказалось больше, чем в той клетчатой сумке: детская ванночка, манеж, коробка с игрушками, велосипед без одного педали. Паша нёс свою машинку в руках, не давал упаковать. Первую ночь спали все вместе на матрасе на полу, потому что кровать привезли только в среду, и Лера сказала, что так интереснее, как в палатке.
Денис уехал третьего августа. Не на Север — на тот же объект, но подписался ещё на два месяца, потому что залог, аренда и первый месяц съели почти всё. Он звонил вечером, спрашивал, что нового, рассказывал, что у них там сварщик сломал ногу. Про мать говорил мало. Один раз сказал:
— Она мне вчера про соседку рассказывала. Сорок минут. Я не перебивал.
Анна работала во вторник, четверг и субботу. Пашу и Леру брала с собой в первые две недели — они сидели в подсобке с планшетом, — а потом договорилась с соседкой снизу, у которой была лицензия на домашнюю группу и трое своих, и та брала всех троих за триста рублей в час. Получалось, что Анна работает почти впустую, но не совсем впустую: в конце месяца у неё на карте было девять тысяч своих, и она купила Лере сандалии и оплатила интернет.
Галина Ивановна приехала в середине сентября, в воскресенье, без предупреждения, с пирогом в полотенце. Пирог был с яблоками. Она прошла по квартире, посмотрела на трансформаторную будку в окне, потрогала обои.
— Двадцать одну платите?
— Двадцать одну.
— Грабёж. — Она села на табуретку, сняла кофту. — Ванька-то вырос как. Иди к бабушке. Не идёт. Он у вас всех боится?
— Он спал только что.
Пирог съели. Галина Ивановна рассказала, что в подъезде поменяли домофон и что она теперь ходит на бесплатную гимнастику в поликлинику, по вторникам, там одни старухи, но ей нравится. Про Анну не сказала ни одного слова — ни плохого, ни хорошего. Паша принёс ей показать прописи. Она надела очки и минут десять сидела с ним, водила пальцем: вот эта палочка у тебя вниз ушла, смотри, где строчка.
В восемь она посмотрела на часы.
— Темно уже. Автобусы у вас как ходят?
— Двадцать второй до девяти. Потом только с пересадкой.
— Ну вот. — Галина Ивановна поправила скатерть, которой раньше не видела. — Постелите мне в зале, что ли. Я утром уеду, мне спешить некуда.
Анна взяла телефон и вызвала такси. Ждать было четыре минуты.
— Я вам машину заказала, — сказала она. — Уже оплатила. Белый «Поло», у подъезда будет.
Галина Ивановна медленно надела кофту.
— Гонишь, значит.
— Нет, — сказала Анна. — Приезжайте в субботу, я на работе до двух, а после двух мы дома. Только позвоните заранее, я блины поставлю.
Свекровь постояла в прихожей, застёгивая кофту не на те пуговицы, потом расстегнула и застегнула заново. Паша выбежал попрощаться, и она погладила его по голове.
— Палочку не уводи, — сказала она ему. — Держи строчку.
Анна проводила её до машины, посветила фонариком телефона на ступеньки — во дворе не горели два фонаря. Вернулась, вымыла тарелки, убрала полотенце от пирога на верхнюю полку, чтобы отдать в субботу, и пошла собирать Пашин рюкзак на завтра.
