— Нищебродка! В нашем роду таких сроду не было, и ты исключением не станешь! — Маргарита Львовна не кричала, но ее ядовитый шепот разносился по летней веранде ресторана хлестче любого вопля.
Она стояла у столика администратора и методично, с холодным остервенением рвала пополам плотные рассадочные карточки с именами гостей со стороны невесты. Картон с хрустом поддавался ее унизанным золотыми кольцами пальцам. Изуродованные бумажные квадратики летели прямо на уложенную плитку.
Гости, собравшиеся у фуршетного стола, замерли. Звон бокалов прекратился. Родственники жениха начали многозначительно переглядываться, кто-то брезгливо отвернулся.
Посреди этого немого спектакля стояла невеста. Катя не плакала и не пыталась оправдываться. Она просто смотрела на свою новоиспеченную свекровь со спокойной, почти снисходительной улыбкой. На Кате было совершенно нетипичное для современных невест платье — простое, из плотного матового шелка, без единой стразинки или кружевной оборки. На ногах — изящные лодочки без каблука, а в руках она сжимала небольшой букет из самых обычных полевых цветов: ромашек, васильков и колосков. Никакой сложной прически, просто аккуратно собранные на затылке русые волосы.
— Мама, ну прекрати, люди же смотрят, — Сергей, жених, нервно оглянулся на гостей и сделал неуверенный шаг к матери. — Давай потом это обсудим.
— А чего нам стесняться, Сережа? — свекровь театрально всплеснула руками, продолжая сверлить невестку взглядом. — Пусть все видят, кого ты в дом привел! Голь перекатная! Ты посмотри на нее. Платье как ночная рубашка, на голове мышиный хвостик, а веник этот она где нарвала? На обочине, пока вы сюда ехали? Мы тебе костюм за полсотни тысяч купили, ресторан этот дорогущий оплатили напополам, а ее родня даже не соизволила появиться! Конечно, стыдно поди с пустыми руками-то приходить. К загсу на обычном желтом автомобиле с шашечками приехали! Позорище!
Катя лишь мягко коснулась локтя тяжело дышащего Сергея.
— Сереж, останови ее. Это уже переходит все границы, — ровным тоном произнесла она.
Но жених лишь виновато опустил глаза и пробормотал что-то про то, что маме нужно дать успокоиться, у нее давление и сложный характер. Катя внимательно посмотрела на мужчину, с которым собиралась связать жизнь. В его глазах не было желания защитить любимую женщину. Был только страх перед властной матерью и стыд за «неправильную» невестку. С самого первого дня знакомства Катя раздражала Маргариту Львовну. Живет в съемной однушке на окраине, работает аналитиком, отец — простой инженер на заводе, как представила его сама Катя. Ни роду, ни племени.
— Молчишь? Правильно делаешь, что молчишь! — торжествующе чеканила слова свекровь, надвигаясь на невесту. — Потому что сказать тебе нечего. Присосалась к моему мальчику, надеешься в нашу столичную недвижимость прописаться? Так вот слушай меня сюда, девочка. Я из тебя эту деревенскую простоту быстро выбью...
Договорить Маргарита Львовна не успела.
Тяжелый шорох шин по подъездной аллее заставил всех обернуться. К кованым воротам ресторана плавно подкатил огромный, безупречно черный немецкий автомобиль представительского класса. Солнце сверкнуло на хромированной решетке радиатора. Длинный и массивный, он смотрелся как океанский лайнер среди рыбацких лодок на парковке.
Родственники жениха, забыв о скандале, вытянули шеи. Маргарита Львовна осеклась на полуслове, ее рот так и остался полуоткрытым. В их кругу такие машины видели только в новостях.
Дверь автомобиля открылась. Сначала на асфальт опустилась нога в начищенной до зеркального блеска мужской туфле. Затем из салона неспешно вышел высокий седовласый мужчина. На нем был идеально скроенный темно-синий костюм, прямая осанка и тяжелый, уверенный взгляд человека, привыкшего отдавать приказы.
За рулем остался сидеть водитель в строгой форме.
Мужчина окинул взглядом застывшую толпу гостей, растерянного Сергея, красную от гнева свекровь и, наконец, увидел невесту. Его строгое лицо мгновенно преобразилось, засветившись невероятной теплотой.
— Папа! — Катя подобрала подол своего простого шелкового платья, легко сбежала по ступенькам веранды и обняла отца.
Мужчина крепко прижал к себе дочь, поцеловал в макушку и аккуратно отстранил, оглядывая с ног до головы.
— Какая же ты у меня красавица, — его глубокий бас разнесся по двору. — Прости, Катюша, опоздал. Пробки воздушные. Но зато подарок привез вовремя. Платье сидит безупречно. Итальянские мастера свое дело знают.
Маргарита Львовна моргнула. Итальянские мастера? Какое еще платье на заказ? Оно же выглядит как дешевый кусок ткани!
В этот момент к свекрови бочком подошел муж ее сестры, дядя Валера. Его лицо приобрело землистый оттенок.
— Рита, ты хоть понимаешь, на кого ты сейчас бросалась? — одними губами прошептал он, дергая женщину за рукав. — Это же Аркадий Борисович Воронцов. Ему половина металлургических комбинатов в области принадлежит.
Твой сват — миллиардер.
Маргарита Львовна опустила руку. В кулаке у нее осталась недорванная карточка с именем «Воронцова Е. А.» — та самая, с фамилией невесты. Она сунула ее в сумочку, быстро и незаметно, как будто это могло что-то отменить, и первая пошла навстречу гостю, уже улыбаясь так широко, что у нее дрогнули щеки.
— Аркадий Борисович! А мы вас заждались, честное слово! Сережа, ну что ты стоишь, стул отцу невесты! Не этот, вон тот, с подлокотниками!
Воронцов пожал руку сыну, потом Сергею, коротко и без интереса, как пожимают руку человеку, которого еще предстоит рассмотреть. На разорванный картон под своими туфлями он не посмотрел. Администратор ресторана, молодая девушка в жилетке, присела на корточки и стала собирать обрывки в ладонь. Катя забрала у нее половину и тоже собрала, спокойно, не поднимая головы. Кто-то из гостей кашлянул.
— Валерий Палыч, свояк, — представился дядя Валера, вытирая руку о брюки. — У меня, знаете, тоже производство небольшое, спецодежда, СИЗ…
— Приятно, — сказал Воронцов и отвернулся к дочери.
Банкет пошел как-то не так, как его планировали. Тамада отработал первый блок, но никто уже не слушал ни про два сердца, ни про кольца. Родня жениха смотрела в сторону главного стола. Тетя Люся успела сфотографировать машину со всех четырех углов и теперь отправляла снимки кому-то в мессенджер, придерживая телефон двумя руками. Маргарита Львовна усадила свата рядом с собой, подкладывала ему осетрину и рассказывала, что ее отец был главным инженером на строительстве, что фамилию их в Кузьминках знали все и что она сама тридцать лет в музыкальной школе, фортепиано, специальный класс.
— Я сразу поняла, что Катенька из хорошей семьи, — говорила она. — Порода, ее не спрячешь.
Катя пила воду и молчала.
Ближе к девяти Воронцов встал с бокалом. Он не говорил долго.
— Я Катю растил сам с двенадцати лет, — сказал он. — Ее мать умерла, когда дочери было девятнадцать, кольцо ее я сегодня отдал, вы видели. Хочу, чтобы здесь все услышали одну вещь, чтобы потом не было недоразумений. Катя с двадцати двух лет не взяла у меня ни рубля. Ни на квартиру, ни на машину, ни на свадьбу — платье она мне позволила, и то после долгих переговоров. Я сначала обижался, потом привык. Как она будет жить дальше — она решает сама, и деньги мои к ее семейной жизни отношения не имеют. А имеет отношение муж. Сережа, за тебя.
Он выпил и сел. За столом похлопали не сразу.
Уехал он в двадцать один сорок: утром рейс. У машины задержался, поправил Кате прядь, выбившуюся из прически.
— Он за тебя слова не сказал, — произнес Воронцов негромко. — Мне Валерий Палыч уже успел все пересказать, с подробностями, пока ты танцевала.
— Не надо, пап.
— Я и не собираюсь. — Он открыл дверь. — Свой номер я ему дал. Пусть звонит, если что понадобится.
Номер в гостинице при ресторане пах новым текстилем. Катя сняла лодочки, поставила их ровно у стены и села на край кровати, разминая ступню. Сергей стоял у окна, не снимая пиджака.
— Три года, — сказал он наконец. — Мы три года вместе. Ты мне про завод говорила. Инженер на заводе.
— Он начинал мастером в прокатном. Это не вранье, просто старое.
— Кать, не надо. — Он расстегнул верхнюю пуговицу, потом застегнул обратно. — Я к тебе в твою однушку с плесенью в углу ездил, я тебе на день рождения мультиварку подарил, ты радовалась. Я как дурак сейчас выгляжу.
— Ты передо мной как дурак не выглядишь.
— Перед матерью выгляжу! Перед всеми выгляжу! Люся уже, наверное, всему подъезду разослала.
Катя подняла голову.
— Твоя мать сегодня рвала карточки с именами моих гостей. Их, между прочим, и не было, гостей, я двоих подруг позвала, обе на карточках. Она назвала меня нищебродкой при сорока человеках. А ты сказал мне, что у нее давление.
— У нее правда давление.
— Я знаю. — Она встала, повернулась к нему спиной. — Расстегни, сзади не достаю.
Он расстегнул. Пальцы у него были холодные с улицы. Он не убрал руку, повел ладонью по позвоночнику, и Катя не отодвинулась, хотя и не потянулась навстречу. Шелк упал на пол мягко, без шума. Она сама сняла с него пиджак, потому что он все не мог, и бросила на кресло, и пиджак съехал на ковер, и они оба на это не посмотрели.
Потом было темно, работал кондиционер, и Сергей лежал, обняв ее сзади, дышал в затылок.
— Скажи, — проговорил он в темноту, — а если бы он не приехал? Ты бы молчала и дальше?
Катя долго не отвечала.
— Не знаю, — сказала она. — Наверное, да.
Он убрал руку, перевернулся на спину. Утром они позавтракали в ресторанном зале, где уборщица еще складывала стулья, и говорили только про чемодан и про то, что надо забрать подарочные конверты у тамады.
Жить у Маргариты Львовны Катя отказалась сразу. Комната была готова, шкаф освобожден, свекровь звонила три раза и объясняла, что сорок пять тысяч в месяц за съем — это выброшенные деньги, что у нее трехкомнатная, что она мешать не будет и вообще она человек негромкий. Катя сказала, что им удобнее в Новогиреево: ей до офиса двадцать минут. Сергей в этом разговоре не участвовал, только потом, вечером, сказал, что мать обиделась и что можно было хотя бы съездить посмотреть комнату.
В следующее воскресенье они поехали на обед. Маргарита Львовна испекла свой рыбный пирог, стол накрыла в большой комнате, под фотографией отца в кителе. Дядя Валера с тетей Люсей приехали тоже, и Валера сел напротив Кати.
Сначала все было почти хорошо. Свекровь показывала альбомы, где Сережа в третьем классе играл на аккордеоне, и рассказывала, как одна тянула его после смерти мужа, как продала дачу в девяносто девятом, чтобы доучить его в платном вузе. В этом месте она посмотрела на Катю прямо и сказала:
— Я, Катя, за резкость не извиняюсь, потому что резкость моя от любви. У него до тебя была одна, Инга, так она ему кредит оставила на двести тысяч и уехала. Я с тех пор ко всем плохо отношусь.
— Ма-ам, — сказал Сергей.
— Что «мам»? Правду говорю.
Потом Валера отодвинул тарелку и заговорил о деле. Он говорил долго и обстоятельно: перчатки, костюмы сварщика, каски, сертификация, он готов по тендерам, у него все чисто, он двенадцать лет на рынке, а на комбинатах закупки идут через своих и постороннему не пробиться, а ему бы только выйти на человека.
— Ты же дочь, — сказал он. — Тебе одно слово сказать. Даже не просить, просто чтобы посмотрели наше предложение.
За столом стало тихо. Тетя Люся внимательно разглаживала салфетку.
— Я не буду, — сказала Катя.
— В каком смысле не будешь?
— В прямом. Я в закупках не работаю, отца о таком не прошу и просить не начну. Ни за вас, ни за себя.
— Так тебя ж никто взяток просить не просит! — Валера развел руками. — Это же нормально, семья же!
— Валерий Палыч, у меня один вопрос к отцу за шесть лет был: одолжить на зубного, когда я без работы сидела. Я потом вернула.
Маргарита Львовна аккуратно поставила чайник на подставку.
— Валера мне на операцию давал, — сказала она. — В двенадцатом году, когда мне желчный удаляли, платно. Не вернула я ему ни копейки, он и не брал. Так что я его прошу. И тебя прошу.
— Я вас услышала, — ответила Катя. — Ответ тот же.
Домой они ехали на трамвае, потом в метро, и Сергей молчал до самого «Новогиреево», а на выходе сказал:
— Ты могла хотя бы не так. «Ответ тот же». Как в банке отказали.
— А как надо было?
— Сказать, что подумаешь. Все бы успокоились.
— И через месяц опять.
— И через месяц опять, — согласился он. — Кать, ну они же не воры. Валера правда нормальную спецовку шьет, я у него на складе был.
Август выдался пыльный и душный. Они купили стиральную машину, потому что съемная хозяйская умерла на третьей неделе, и полдня ждали доставку, и Сергей выкручивал транспортировочные болты, стоя на четвереньках в узкой ванной, и оба ржали, когда машина при первом отжиме поехала по плитке. Вечером ели пельмени руками прямо из кастрюли и смотрели что-то про реставраторов. Катя тогда подумала, что все, может быть, само уляжется.
Про кофейню он заговорил в конце августа, в среду, когда она дописывала отчет за квартал и сидела с ноутбуком на кухне.
— Я посчитал, — сказал он и положил перед ней распечатку. — Островок в бизнес-центре на Электрозаводской, там сейчас место освобождается. Аренда, оборудование, кофемашина нормальная, не ведро. Плюс вторая точка через полгода. Шесть с половиной миллионов на два года.
Катя прочитала. Цифры были не с потолка, он действительно сидел, считал, звонил, у него был даже договор поставки зерна в переписке.
— Хорошая идея, — сказала она. — Только я думала, ты про вентиляцию. У тебя там база клиентов за семь лет.
— В вентиляции я мальчик на телефоне. Мне тридцать один.
— Я понимаю.
— Тогда поговори с ним.
Катя закрыла ноутбук.
— Нет.
— Кать. — Он сел напротив. — Для него шесть миллионов — это ничего. Это как для нас шесть тысяч. Даже меньше.
— Я знаю, сколько это для него. Дело не в сумме.
— А в чем? — Он повысил голос, потом сразу сбавил. — В чем, объясни мне. Вот честно, без этого твоего.
— В том, что я у него не прошу. Я так живу с двадцати двух лет и не буду менять, потому что ты хочешь кофейню.
— То есть я хочу кофейню, а ты играешь в бедную девочку.
— Я не играю, я работаю. — Она встала, налила себе воды, вылила, налила снова. — У меня есть девятьсот тысяч. Свои, копила пять лет. Забирай все, открывай одну точку, кофе с собой, без островка в бизнес-центре, с окном в стене на Первомайской. Через год посмотрим.
Он посмотрел на нее так, будто она предложила ему разменять квартиру на дачу в Тверской области.
— На девятьсот тысяч сейчас ничего не делается.
— Значит, не делается.
Он ушел курить на лестницу и вернулся через полчаса, уже спокойный, и сказал, что она права, что надо самому, и что он подумает над ее вариантом. Потом три дня был ласковый, привез ей дыню и починил карниз в комнате.
Позвонил он Воронцову сам, в четверг, не сказав Кате. Она узнала в субботу — он пришел в половине восьмого вечера, красный, с расстегнутым воротом, поставил в прихожей пакет с одеждой из химчистки и сказал:
— Ну вот. Я с твоим отцом завтракал. В отеле на Тверской, представь себе. Овсянка за девятьсот рублей.
Катя вытерла руки о полотенце.
— И?
— И он мне денег не дал. — Сергей засмеялся, коротко и невесело. — Он мне работу предложил. Старый Оскол. Отдел снабжения комбината, специалист, сто сорок оклад, служебная квартира двушка, перевозку оплачивают. Сказал: через три года будет видно, чего ты стоишь, и тогда поговорим про твои кофейни. Сказал, что за меня никому не звонил, что я пойду на общих, через кадры, с испытательным.
— Это хорошее предложение.
— Это ссылка, Катя! — Он наконец сел, прямо в куртке. — Я менеджер по продажам в Москве, а он меня — снабженцем в Белгородскую область, каски пересчитывать. Он меня просто убирает подальше, чтобы я тут не отсвечивал.
— Он тебя проверяет.
— А ты, значит, на его стороне.
— Я на своей. — Катя села напротив, как в прошлый раз, только теперь между ними ничего не лежало. — Сереж. Я поеду с тобой. Я уже смотрела: у нас в компании есть удаленка для аналитиков, я поговорю с руководителем, он отпустит, я ему нужна больше, чем мой стол. Квартиру здесь сдадим хозяйке обратно, вещей у нас на одну газель.
Он молчал долго.
— До пятнадцатого сентября ответ, — сказал он. — Кадры ждут.
Маргарита Львовна приехала к ним в Новогиреево в первый раз за все время — в понедельник, без звонка, с пакетом яблок из-под Серпухова. Сидела на кухне, смотрела на ободранный хозяйский пенал и говорила, что в Старом Осколе Сереже делать нечего, что там экология, что у него с горлом всегда было плохо, что мальчика туда отправляют не просто так, а чтобы он оттуда не вернулся.
— Я сорок лет живу, Катя. Мужа так же увезли в Норильск на два года, вернулся — я его не узнала.
— Он вернулся, — сказала Катя.
— Он вернулся и через год умер. — Свекровь поджала губы. — Валера берет его замом по развитию. Сто пятьдесят и машина. Здесь, в Москве, в двадцати минутах от дома.
— Валера ему платит из тех денег, которых у него нет, потому что в закупки он не прошел.
— Это ты не дала ему пройти.
— Я, — согласилась Катя.
Свекровь ушла, оставив яблоки. Половина потом сгнила в пакете на балконе, потому что их никто не мыл.
Сергей не отказался от Старого Оскола. Он просто не ответил. Пятого сентября сказал, что надо съездить посмотреть город, но не поехал. Десятого — что надо уточнить про школу, хотя детей у них не было, и сам засмеялся. Двенадцатого сходил с Валерой в баню и пришел в два ночи, тихий, и долго пил воду на кухне в темноте. Четырнадцатого, в субботу, они гуляли в парке, ели шаурму на скамейке, и он рассказывал, как в детстве ездил в пионерский лагерь под Тулой, и было хорошо, по-настоящему хорошо, и Катя не спросила ни слова.
Шестнадцатого отец позвонил ей сам, в обед, когда она стояла в очереди за салатом.
— Место закрыли, — сказал он. — Взяли парня из Губкина. Я тебе на будущее: я твоего мужа больше ничем не позову. Один раз позвал.
— Хорошо, пап.
— Тебе помочь чем-нибудь?
— Нет.
Вечером она не стала ничего говорить. Сергей сам сказал, из комнаты, не поворачиваясь от телевизора:
— Мне из кадров написали, что вакансия снята. Так что вопрос закрылся.
— Да, — сказала Катя. — Закрылся.
Хозяйка квартиры позвонила в конце сентября: договор заканчивался тридцатого октября, она хотела знать, продлевают ли, и предупредила, что поднимет до сорока восьми. Катя сказала, что перезвонит через два дня, и перезвонила через два дня, и сказала, что продлевать не будет.
Потом она поехала на Марьину Рощу и сняла студию — двадцать три метра, восьмой этаж, кухня в стене, тридцать девять тысяч, пятнадцать минут до офиса пешком. Хозяин был молодой, торопился, подписали в пиццерии на первом этаже. Одиннадцать месяцев, залог, ее фамилия в договоре.
Сергею она сказала в тот же вечер, потому что тянуть не умела.
— Я сняла себе квартиру. С одиннадцатого октября. Здесь мы не продлеваем.
Он поставил кружку. На дне остался чай.
— Это из-за Оскола?
— Нет.
— А из-за чего? Из-за Валеры? Из-за матери с карточками этими, да? Ты полтора месяца вежливая ходила, а копила.
— Не из-за карточек. — Катя постояла, подбирая, потом перестала подбирать. — Из-за того, что ты все время ждешь. Я к тебе прихожу, а ты сидишь и ждешь, когда откроется. Не работа, не кофейня. Дверь.
— Слушай, ну это же неправда.
— Может, и неправда. Но я больше не хочу проверять.
Он еще спорил, потом замолчал, потом сказал, что это истерика и что она через неделю позвонит. Ночью спал на диване, хотя его никто не просил. Утром ушел на работу, а вечером пришел с матерью, и Маргарита Львовна с порога сказала, что так не делается, что это брак, а не съемная квартира, что она сама двадцать два года терпела и не разбежалась. Потом посмотрела на Катю и добавила тише, без всякого яда:
— Он ведь тебя любит. Он у меня один.
— Я знаю, — сказала Катя.
Вещи вывозили одиннадцатого, в субботу. Приехал Валера на своей «Ларгусе», без Люси, и молча носил коробки, и один раз, на площадке, сказал Кате: «Ты не думай, я без обид, дело есть дело», и она кивнула. Стиральную машину забрали тоже — покупали на его карту. Сергей отдирал транспортировочную наклейку, которую так и не снял в августе, и она отходила полосками.
В дверях он задержался.
— Я ему позвоню, — сказал он. — Твоему отцу. Скажу, что готов ехать. Может, там еще что-то есть, не в Осколе, так в другом месте.
— Позвони, — сказала Катя. — Только он тебя не возьмет.
— Из-за тебя?
— Из-за пятнадцатого сентября.
Он постоял еще немного, кивнул своим мыслям и пошел вниз, не дожидаясь лифта. В прихожей осталась его вторая пара кроссовок, летних, с развязанным шнурком. Катя убрала их в пакет, поставила у двери, чтобы не забыть передать, и села дописывать отчет: в понедельник его ждали к десяти.
