— Вера пришла? Отлично. Мы как раз решаем, кому достанется её квартира, — сказала Нина Васильевна, выходя из комнаты.
Вера остановилась в прихожей с ключами в руке.
Дверь за её спиной ещё не успела закрыться, из коридора тянуло прохладой, на плече висела сумка, а в голове первые несколько секунд не складывалось ни одного нормального слова.
Из гостиной доносились голоса. Павел говорил тише всех, его сестра Татьяна перебивала мать, а свекровь, судя по уверенным интонациям, уже давно чувствовала себя хозяйкой разговора.
— Какая щедрость, — наконец произнесла Вера и закрыла дверь. — А меня позвать на раздачу моей же квартиры не забыли?
В гостиной резко стихли.
Нина Васильевна, которая только что почти торжественно объявила о её появлении, застыла возле прохода. На лице свекрови мелькнуло раздражение, но она быстро натянула вежливую улыбку.
— Верочка, ты не так поняла.
— Правда? — Вера сняла обувь и прошла в комнату. — Тогда объясните правильно.
Павел сидел на диване, опустив плечи. Рядом на кресле устроилась Татьяна — в новой светлой куртке, с телефоном в руке и таким видом, будто её застали не за чужим разговором, а за чем-то совершенно обычным. На журнальном столике лежал лист бумаги с нарисованным от руки планом квартиры.
Вера медленно подошла и посмотрела на рисунок.
В большой комнате стояла пометка: «Таня».
В маленькой: «мама, если понадобится».
Кухня была обведена кружком.
Вера подняла взгляд на мужа.
— Павел, это что?
Он провёл ладонью по лицу.
— Вер, только спокойно. Мы просто обсуждали разные варианты.
— Разные варианты чего?
Татьяна первой не выдержала.
— Ну а что такого? У тебя всё равно две комнаты. Ты с Пашей можешь в маленькой пожить, а мне с Артёмом большая нужнее.
Вера даже не сразу моргнула. Она посмотрела на золовку так внимательно, что та отвела глаза к телефону.
— Артём — это твой сын. Не мой. И квартира — моя. Не общая.
Нина Васильевна тут же шагнула вперёд.
— Вот сразу ты начинаешь. Никто у тебя ничего не отнимает.
— Тогда почему на листке уже распределены комнаты?
— Потому что надо думать наперёд! — свекровь повысила голос. — У Тани сложная ситуация.
Вера положила сумку на стул.
— У всех бывает сложная ситуация. Но не все из-за этого делят чужое жильё за спиной владельца.
Павел дёрнулся.
— Вера, мама просто хотела помочь Тане. Мы не успели с тобой поговорить.
— Не успели? — Вера тихо усмехнулась. — А нарисовать план успели.
Татьяна вскочила.
— Да что ты за человек такой? Родная сестра твоего мужа осталась без нормального жилья, а ты за квадратные метры трясёшься!
— Я не трясусь. Я слушаю, как трое взрослых людей решают, куда меня подвинуть в моей собственной квартире.
Вера взяла листок двумя пальцами и подняла.
— Интересно, а меня вы куда планировали? В кладовку?
Нина Васильевна покраснела.
— Не язви. Это некрасиво.
— Некрасиво — приходить в чужой дом и делить его по комнатам.
Эта квартира появилась у Веры за три года до свадьбы.
Она долго выбирала район, смотрела старые дома, считала расходы, спорила с продавцами, проверяла документы и несколько ночей почти не спала перед сделкой. Когда наконец получила ключи, долго стояла посреди пустой комнаты и улыбалась сама себе.
Тогда она ещё не знала Павла.
Квартира была её первым большим взрослым решением. Без чужих советов. Без помощи родственников. Без обещаний, что кто-то потом «разберётся». Она сама выбрала, сама оформила, сама въехала.
Павел появился позже.
Он был спокойный, внимательный, умел слушать и первое время почти не вмешивался в её привычный уклад. Вера ценила это. После свадьбы он переехал к ней без лишних разговоров.
— Я понимаю, что квартира твоя, — сказал он тогда. — Даже обсуждать нечего.
Вера запомнила эту фразу.
И теперь, глядя на нарисованный план, вспоминала её особенно отчётливо.
Первые тревожные звонки начались после развода Татьяны.
Золовка ушла от мужа шумно, с обидами, с длинными телефонными разговорами и ежедневными жалобами. Нина Васильевна переживала за дочь так активно, что почти перестала замечать всё остальное.
Сначала свекровь просто рассказывала, как Татьяне тяжело.
Потом начала осторожно спрашивать, нет ли у Веры знакомых, которые сдают жильё.
Потом стала говорить, что родным людям проще пережить трудные времена вместе.
Вера слушала, кивала, но не вмешивалась.
Она не была против помочь. Несколько раз сама предлагала Татьяне посмотреть объявления, даже передала ей контакты женщины, которая сдавала однокомнатную квартиру неподалёку от школы Артёма.
Татьяна тогда поморщилась.
— Там район скучный.
— Зато удобно.
— Мне бы что-то попросторнее.
Вера не стала спорить.
Через неделю Нина Васильевна завела разговор иначе.
— Верочка, а у вас ведь вторая комната почти пустует.
Вера оторвалась от телефона.
— Не пустует. Там мои вещи и рабочий стол.
— Ну вещи можно куда-нибудь убрать.
Павел тогда сидел рядом и сделал вид, что не слышит.
Вера посмотрела на него.
— Павел?
Он кашлянул.
— Мам, давай не сейчас.
Но «не сейчас» быстро превратилось в «давай потом», потом — в «надо подумать», а спустя месяц Нина Васильевна уже говорила о переезде Татьяны так, словно это была почти решённая семейная задача.
Вера несколько раз повторяла одно и то же:
— Я не готова жить с Татьяной и её сыном.
Свекровь каждый раз обижалась.
— Никто тебя не спрашивает жить с чужими людьми. Это сестра Паши.
— Для меня это отдельная семья.
— У тебя прямо всё по полочкам.
— Потому что иначе получается хаос.
Нина Васильевна после таких разговоров замолкала, но ненадолго.
Самый неприятный случай произошёл за две недели до того вечера.
Вера вернулась домой и обнаружила, что в квартире кто-то был.
Сначала она заметила незначительные вещи: кружка лежала не там, где она её оставляла, в ванной пахло чужими духами, а на стуле в комнате лежала детская перчатка.
Павел пришёл позже.
— Кто был у нас дома?
Он замер на секунду, слишком короткую, чтобы соврать красиво, и слишком длинную, чтобы Вера не заметила.
— Таня заезжала.
— Без меня?
— Она просила посмотреть квартиру.
Вера поставила перед ним детскую перчатку.
— С сыном?
Павел вздохнул.
— Вер, ну что ты начинаешь? Она просто хотела понять, как здесь всё устроено.
— Зачем ей понимать, как устроена моя квартира?
— Она растеряна. У неё сейчас период такой.
Вера медленно провела пальцами по краю стола, собирая рассыпавшееся внимание в одну точку.
— Ты дал ей ключи?
— Я был дома.
— Но меня не предупредил.
Павел отвёл взгляд.
— Не хотел лишний раз тебя раздражать.
Вера тогда промолчала. Не потому, что ей было нечего сказать. Просто она ясно увидела: муж уже начал прятать от неё то, что касалось её же дома.
На следующий день она убрала запасной комплект ключей из ящика.
Павел заметил это вечером.
— А ключи где?
— В надёжном месте.
— Зачем?
— Чтобы в мою квартиру никто не водил экскурсии без моего согласия.
Он хотел что-то ответить, но передумал.
После этого несколько дней было тихо.
Павел стал особенно заботливым: приносил продукты, сам готовил ужин, спрашивал, не устала ли Вера. Она понимала, что за этой заботой прячется ожидание нового разговора.
И он действительно состоялся.
— Вер, Таня не просится навсегда.
— А на сколько?
— Ну… пока не решит вопрос.
— Конкретно.
— Пару месяцев.
Вера повернулась к нему.
— Павел, ты сам в это веришь?
Он не ответил.
— Если она переедет, через два месяца начнутся новые причины. Артёму привыкать к школе, ей неудобно снова собирать вещи, маме её жалко, тебе неловко. И в итоге временно станет навсегда.
— Ты слишком плохо думаешь о моей сестре.
— Я думаю о том, что уже видела. Она ходила по моей квартире без меня и обсуждала, куда что поставить.
Павел нахмурился.
— Ну это мелочи.
Вера коротко рассмеялась.
— Для тебя мелочи. Для меня — нет.
В тот вечер Вера должна была задержаться.
Павел знал об этом.
Она утром сказала, что поедет после работы к знакомой, заберёт документы и вернётся поздно. Но встреча отменилась. Вера решила никого не предупреждать, купила по дороге фрукты и поднялась домой раньше обычного.
Уже на лестничной площадке она услышала голоса.
Дверь была прикрыта не до конца.
Вера замедлила шаг.
— В маленькую комнату Веру с Павлом, — говорила Нина Васильевна. — Им вдвоём много не надо.
— Мам, ну не так резко, — произнёс Павел.
— А как? Тане с ребёнком где жить? На кухне?
— Я вообще не понимаю, зачем Вере отдельный стол, — добавила Татьяна. — Она может и в спальне посидеть.
— Вот именно, — поддержала свекровь. — Женщина должна понимать ситуацию.
Вера стояла за дверью и смотрела на пакет в своей руке. Один апельсин выкатился наружу и упал у порога. Она наклонилась, подняла его, открыла дверь шире и вошла.
И услышала ту самую фразу.
— Вера пришла? Отлично. Мы как раз решаем, кому достанется её квартира.
После первых обвинений разговор не закончился.
Он только стал громче.
Татьяна уже не пыталась изображать обиженную родственницу. Она ходила по комнате с телефоном в руке и говорила быстро, резко, будто заранее репетировала.
— Я не собираюсь таскать ребёнка по съёмным углам. У него школа, занятия, друзья.
— Это не имеет отношения к моей квартире.
— Конечно! Тебе же всё равно!
Вера села за стол.
— Мне не всё равно. Поэтому я и говорю сейчас, пока вы не перевезли сюда вещи.
Нина Васильевна всплеснула руками.
— Послушать тебя, так мы уже шкафы сюда втаскиваем!
Вера посмотрела на неё спокойно.
— А разве нет? Вы уже распределили комнаты.
Павел наконец поднялся.
— Всё, хватит. Давайте без скандала.
Вера повернула к нему голову.
— Павел, а ты когда собирался сказать мне, что твоя сестра должна переехать к нам?
— Я не говорил, что должна.
— А что ты говорил?
Он замялся.
— Что надо рассмотреть возможность.
— Ты рассматривал её с мамой и сестрой. Без меня.
Татьяна усмехнулась.
— Потому что с тобой невозможно разговаривать. Ты сразу всё запрещаешь.
— Я запрещаю распоряжаться моей собственностью. Это разные вещи.
Свекровь вдруг наклонилась к столу и постучала пальцем по плану.
— Вот ты всё заладила: моя, моя. А Паша кто тебе? Посторонний?
— Муж.
— Значит, имеет право голоса.
— В браке он имеет право голоса в нашей жизни. Но не право распоряжаться квартирой, которую я купила до брака.
Нина Васильевна открыла рот, но не нашлась сразу.
Татьяна фыркнула.
— Да никто у тебя документы не отбирает.
Вера медленно повернулась к ней.
— А ты уже хотела бы?
На лице Татьяны мелькнуло что-то злое и обнажённое. Она быстро спрятала это за привычной обидой.
— С тобой невозможно.
— Зато со мной стало очень понятно.
Вера взяла лист с планом и разорвала его пополам.
Павел шагнул к ней.
— Зачем ты так?
— Чтобы никто не перепутал чертёж с реальностью.
Нина Васильевна покраснела ещё сильнее.
— Ты унижаешь нас.
— Нет. Я остановила разговор, который вообще не должен был начаться.
— Паша, скажи ей! — свекровь резко повернулась к сыну. — Ты что молчишь? Это твоя сестра!
Павел потёр переносицу.
— Мам, квартира правда Веры.
Татьяна уставилась на брата.
— То есть ты нас сдаёшь?
— Я никого не сдаю.
— Очень красиво. Когда тебе удобно, я сестра. А когда мне нужно помочь — сама выкручивайся.
Павел побледнел.
Вера заметила, как легко Татьяна нажимала на него. Одной фразой она делала из него виноватого мальчика, который обязан всё исправить.
Раньше Вера раздражалась на его мягкость. Сейчас ей стало почти холодно от осознания: этой мягкостью пользовались давно и умело.
Нина Васильевна сделала голос тише.
— Верочка, ну хорошо. Давай не так резко. Пусть Таня поживёт месяц. Один месяц. Потом она найдёт вариант.
— Нет.
Свекровь не ожидала такого короткого ответа.
— Даже месяц?
— Даже неделю, — сказала Вера. — И объясню, почему. Потому что через неделю разговор будет не о том, съезжать ли Тане, а о том, какая я бессердечная, если тороплю.
Татьяна демонстративно села обратно в кресло.
— Ну конечно. Мы же все тут аферисты.
— Вы не аферисты. Вы просто уверены, что я уступлю.
Нина Васильевна поджала губы и стала собирать со стола свою сумку — медленно, как будто ждала, что её остановят.
— Я думала, у нас семья.
— У нас семья, — сказала Вера. — Но квартира — не семейная. Она моя.
— Вот на этом всё и держится, да? На «моя».
— Пока вы не начали рисовать планы, оно вообще не держалось ни на чём. Никто про это слово не вспоминал.
Павел проводил их до лифта. Вера слышала через открытую дверь, как мать что-то говорила ему в коридоре, коротко и напористо, а он отвечал односложно. Потом лифт загудел, и стало тихо.
Он вернулся, закрыл дверь на оба замка, зачем-то подёргал ручку.
— Довольна?
Вера собирала со стола половинки разорванного листка.
— Нет.
— Мама плакала в лифте.
— Я не заставляла её рисовать комнаты.
Павел сел на диван, где сидел весь вечер, и уставился в выключенный телевизор.
— Можно было мягче. Она немолодая. Ты с ней разговаривала как с риелтором, который пытался тебя обмануть.
— Она и пыталась.
— Это моя мать.
— Павел, я это знаю. — Вера выбросила обрывки в мусорное ведро под раковиной и вымыла руки. — Меня другое интересует. Вы сидели тут втроём час. Ты хоть раз сказал: «нет, это Верина квартира, тема закрыта»?
— Я сказал сегодня.
— Ты сказал, когда я уже стояла в комнате.
Он молчал.
— До этого ты говорил «не так резко» и «мам, давай не сейчас». Это не «нет». Это «подождите, пока я её подготовлю».
— Я и хотел тебя подготовить, — сказал он с досадой. — Потому что знал, что будет вот это.
— Что «вот это»?
— Вот это твоё лицо.
Вера вытерла руки полотенцем и повесила его на крючок ровно, как всегда.
— У меня одно лицо. Другого не выдали.
Ночью они лежали по краям кровати, и она слышала, что он не спит. В половине второго Павел встал, попил воды на кухне, постоял там в темноте и вернулся. Вера не стала спрашивать, о чём он там думал.
Следующие полторы недели прошли почти хорошо, и это было самое неприятное.
Павел разговаривал вежливо. Вера сдавала смету по двум корпусам в Медведкове, задерживалась до восьми, ела на работе разогретую кашу из контейнера и приходила домой к тому, что он уже поужинал и помыл посуду. Мать звонила ему через день. Он выходил с телефоном на балкон и закрывал за собой дверь, чего раньше не делал никогда.
Один раз она спросила:
— Что там у Тани?
— Ищет.
— Нашла что-нибудь?
— Смотрит.
На этом разговор заканчивался.
В четверг начальник отправил Веру в Тверь — на два дня, посмотреть объект и подписать акты. Она сказала Павлу за ужином:
— Уезжаю в понедельник, вернусь во вторник вечером. Скорее всего поздно.
— Хорошо, — сказал он и переложил вилку.
Вера тогда подумала, что надо бы уточнить, но не стала. Ей было противно проверять мужа.
Во вторник она вернулась не поздно, а в шесть: акты подписали быстро, и она уехала дневным поездом. В подъезде пахло краской — маляры второй месяц красили перила. У своей двери Вера сразу услышала телевизор.
В прихожей стояли три большие сумки, клетчатая и две синие, и картонная коробка, заклеенная скотчем. На вешалке висела детская куртка.
Артём сидел на полу у дивана с планшетом и ел печенье прямо из пачки. Он поднял голову, увидел Веру и сказал:
— Здравствуйте.
— Привет.
Из ванной вышла Татьяна в тапках Веры.
— О. Ты же завтра должна была.
— Я сегодня.
Павел вышел из кухни с полотенцем в руках. Сказал сразу, быстро, как будто это могло что-то исправить:
— Вер, три дня. У них хозяйка квартиру срочно освобождает, продаёт. Им деться некуда было.
Вера поставила сумку. Сняла пальто. Повесила его на свободный крючок, потому что тот, на котором она всегда вешала, был занят.
— Артём, ты ужинал? — спросила она.
Мальчик посмотрел на мать, потом на Веру.
— Не.
— Пойдём, сделаю бутерброды.
На кухне она достала хлеб, сыр, отрезала колбасу, налила ему чай. Артём сидел на табуретке, болтал ногой и рассказывал, что у них в третьем «Б» новая учительница по английскому и что она заставляет переписывать слова по пять раз. Вера слушала и кивала. Павел стоял в проходе и молчал.
Она не сказала при ребёнке ни одного слова про сумки.
Когда Артёма уложили в большой комнате на диване, Вера позвала Павла и Татьяну на кухню и закрыла дверь.
— Значит, так. Сегодня ночуете. Завтра и в четверг тоже. В субботу утром вас здесь нет.
Татьяна усмехнулась.
— Ты меня с ребёнком на улицу выставляешь?
— Я вам даю четыре дня, хотя вы меня не спросили вообще.
— Я спросила Пашу. Паша здесь живёт.
— Паша здесь живёт, потому что я его пустила. — Вера повернулась к мужу. — Или ты считаешь иначе?
Павел сел на угол табуретки, не полностью, как человек, который собирается встать.
— Я считаю, что можно было по-человечески.
— По-человечески — это позвонить мне в Тверь и сказать: у Тани беда, я хочу пустить их на три дня, ты как. Я бы, между прочим, согласилась на три дня.
— Да не согласилась бы, — сказала Татьяна.
— Мы этого уже не узнаем. Ты сделала так, чтобы не узнать.
Татьяна взяла чайник, налила себе кипятка в свою кружку — она привезла свою кружку, большую, с надписью, и это почему-то было заметнее сумок.
— Знаешь, что меня бесит? — сказала она. — Что ты считаешь. Четыре дня, три дня. Как в гостинице.
— В гостинице ещё и платят.
— Ну так выстави счёт.
— Я выставлю другое. — Вера села напротив. — В субботу утром. И я даже помогу: у меня есть телефон женщины, у неё однушка на Ставропольской, десять минут от школы Артёма. Тридцать две в месяц. Я звонила ей в поезде.
Татьяна поставила кружку.
— Тридцать две. Плюс залог. Плюс агент, потому что она через агента сдаёт, я эту квартиру видела в объявлениях.
— Значит, видела.
— Видела. — Татьяна посмотрела на брата, потом снова на Веру. — И что, я должна семьдесят тысяч отдать сразу неизвестно кому, чтобы через год она сказала: «освобождайте, дочь женится»? Я что, должна свои деньги в чужой карман спускать?
Вера медленно переспросила:
— Какие свои деньги?
В кухне стало слышно, как в большой комнате Артём поворачивается на диване.
Татьяна дёрнула плечом.
— Олег мне за долю отдал. При разделе.
— Сколько?
— Не твоё дело.
— Сколько? — Вера смотрела не на неё, а на Павла.
Павел провёл ладонью по лицу — тем же движением, что и в тот вечер, когда она вошла с апельсинами.
— Миллион шестьсот, — сказал он.
Вера откинулась на спинку.
Она не стала ни кричать, ни вставать. Просто вдруг очень захотелось есть, она вспомнила, что с поезда ничего не ела, и это было единственное, о чём она могла думать несколько секунд.
— То есть ты знал.
— Знал.
— Ты сидел с матерью и сестрой над планом моей квартиры, зная, что у сестры есть миллион шестьсот.
— Это её деньги, Вера! — Павел наконец поднял голос. — Это всё, что у неё есть. Она их не может тратить на съём, они у неё лежат на взнос, чтобы своё когда-нибудь купить.
— А у меня своё уже купленное, поэтому им можно пользоваться бесплатно.
— Не переворачивай.
— Я не переворачиваю. Я называю.
Татьяна заговорила быстро, и в первый раз без злости, а обиженно и почти жалобно, и от этого было хуже:
— Я на полставки в поликлинике, у меня двадцать восемь на руки, Олег переводит восемь. Мне ипотеку не дадут, я спрашивала. Если я начну эти деньги проедать на аренду, через три года их не будет вообще. И у Артёма ничего не будет. Мне мама так и сказала: держи и не трогай.
— Мама сказала держать и не трогать, а жить у меня.
— Мама сказала, что родные помогают.
— Твоя мать не предложила тебе свою двушку в Кузьминках.
— Там она сама живёт.
— И я сама живу, — сказала Вера. — Я тоже сама живу, Таня. У меня тоже здесь всё: работа, стол, мои вещи, мой муж. Я не склад, который освободился.
Татьяна взяла кружку и ушла в комнату.
Павел остался. Долго крутил в руках полотенце, потом положил его на стол.
— Ты меня сейчас поставила в такое положение, — сказал он, — что я или брат, или муж.
— Нет. Тебя в это положение поставил тот вечер, когда ты не сказал матери «нет». Я просто перестала за тебя выбирать.
Они прожили эти четыре дня как люди, у которых в доме карантин.
Вера уходила в семь, приходила в восемь. Татьяна днём была на работе, потом забирала Артёма с продлёнки, кормила его макаронами и сидела с телефоном. Вечером включался телевизор, и его никто не выключал до половины одиннадцатого. Рабочий стол Веры в маленькой комнате кто-то сдвинул к стене, чтобы поставить у окна коробку. Вера не стала передвигать обратно. Она вообще заметила, что перестала заходить в свою вторую комнату.
В пятницу вечером позвонила Нина Васильевна. Вере, не сыну.
— Верочка, я хотела извиниться, — сказала свекровь. — Я тогда неудачно выразилась. Ты всё не так поняла.
— Нина Васильевна, я поняла ровно то, что было написано на листке.
— Да какой листок, господи. Я пожилая женщина, я нарисовала, чтобы себе представить.
— Хорошо.
— Ты только Таню не гони в субботу, — быстро сказала свекровь. — Я тебя прошу как мать. Пусть побудет хотя бы до конца месяца, у ребёнка контрольные.
— Она может побыть у вас.
Пауза была короткая, но всё в ней было.
— У меня одна комната фактически. Я на кухне сплю, когда они приезжают.
— Значит, вы понимаете, о чём я говорю.
— Я-то понимаю. Только у меня тридцать шесть метров, а у тебя пятьдесят четыре.
— И если бы у меня было восемьдесят, вы бы считали, что мне тем более не жалко.
Свекровь помолчала.
— Жестокая ты, Вера.
— Возможно.
В субботу утром Татьяна собирала сумки громко. Хлопала дверцами шкафа, роняла вешалки, дважды сказала Артёму: «Не мешайся, видишь, нас выселяют». Мальчик сидел в куртке на табуретке в прихожей и смотрел в планшет.
Павел вызвал машину и таскал вещи вниз. На третьей сумке он остановился в дверях и сказал Вере:
— Я поеду к маме, помогу разобрать.
— Ладно.
— Я вернусь.
— Я не спрашивала.
Он вернулся в десять вечера, уставший, с запахом чужого подъезда на куртке. Сказал, что поставили раскладушку в комнате, что Артёма уложили у бабушки, что мать сама легла на кухне и весь вечер говорила, что ей ничего не надо.
Вера сидела на кухне с ноутбуком и не отрывалась от экрана.
— Скажи хоть что-нибудь, — попросил он.
— Мне сдавать в понедельник.
Следующая неделя была тихая и нехорошая. Они разговаривали о хлебе, о фильтре для воды, о том, что надо вызвать мастера, потому что смеситель в ванной подтекает. Мастер пришёл в среду, поменял картридж, взял тысячу восемьсот, и Вера почему-то очень обрадовалась этому мастеру: два часа в доме был человек, с которым можно было говорить нормально.
В пятницу Павел пришёл и сел напротив неё с таким лицом, что она сразу поняла: мать что-то сказала.
— Мама предложила вариант, — начал он.
— Слушаю.
— Она говорит, если ты боишься, что Таня зацепится… ну, что потом её не выгонишь… можно всё по-честному оформить. Написать бумагу. Что она живёт до августа и всё.
— Расписку от твоей сестры.
— Ну да.
— А ещё?
Павел опустил глаза.
— Ещё она сказала, что нормальные мужья в квартире жены прописаны. Что я семь лет плачу за коммуналку, ремонт в ванной делал, и что я тут вообще никто.
Вера закрыла ноутбук.
— А ты как считаешь?
— Я считаю, что она лезет.
— Это я поняла. Ты как считаешь про себя? Ты чувствуешь себя тут никем?
Он долго не отвечал. Потом сказал честно, и это было первое честное, что она услышала от него за две недели:
— Иногда да.
Вера кивнула.
— Хорошо. Тогда по порядку. Прописать я тебя не пропишу. И долю не выделю. Не потому, что я тебе не верю. Потому что это единственное, что у меня есть целиком моё, и я не хочу однажды объяснять твоей сестре, почему она не может жить в квартире, где у её брата законная треть.
— Я никогда бы...
— Ты бы не хотел. А потом мама бы поплакала, а Таня сказала бы «когда мне нужно — сама выкручивайся», и ты бы пришёл ко мне вот с таким лицом.
Павел усмехнулся невесело.
— Умеешь ты.
— Дальше. Ванную ты действительно делал, и плитку выбирал ты, и это было хорошо. Если для тебя вопрос в деньгах — давай считать. Сколько ты вложил, я верну. Хочешь по чекам, хочешь примерно.
— Ты чего? — Он выпрямился. — Ты мне сейчас за плитку заплатить хочешь?
— Я хочу, чтобы ты не жил семь лет с ощущением, что ты вложился в чужое.
— Я не поэтому это делал!
— Тогда не считай. Одно из двух.
Он встал, походил по кухне, открыл холодильник, закрыл, ничего не взял.
— Я думал, ты скажешь: ты мой муж, какая разница.
— Разницы и не было, — сказала Вера, — пока твоя мать не нарисовала комнаты. Теперь есть.
В субботу он уехал к матери и пробыл там до вечера. Вера сходила в бассейн, купила хурму, сварила щи — впервые за три недели ей захотелось что-то готовить долго. Вернулся Павел злой.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
Выяснилось за ужином, по частям, между ложками.
Артём не спит нормально: бабушка встаёт в шесть и включает радио. Татьяна с матерью уже поссорились из-за стиральной машины и из-за того, что мать кормит внука конфетами. Мать сказала Павлу: «Ты бы поговорил с Верой ещё раз, она отходчивая». Татьяна сказала Павлу: «Тебе вообще всё равно, ты как за бабой спрятался».
— Она так сказала?
— Она и хуже говорила. — Павел отодвинул тарелку. — Вер, я сегодня сидел там на этой раскладушке и вот что понял. Они обе считают, что вопрос решается тобой. Что есть ты, и есть твои метры, и надо только правильно нажать.
— А ты?
— А я — кнопка.
Вера не стала ничего добавлять. Она собрала посуду и включила воду.
В понедельник Павел пришёл с работы раньше неё. Когда Вера открыла дверь, он сидел на кухне с телефоном и калькулятором и что-то записывал на обратной стороне квитанции.
— Считаю, — сказал он, не поднимая головы. — Залог тридцать два, месяц тридцать два, агенту половина — шестнадцать. Восемьдесят. Если она сама будет платить со своих двадцати восьми плюс Олеговых восьми, ей останется четыре тысячи в месяц. Не выйдет.
— Не выйдет, — согласилась Вера.
— Я могу закрывать ей двенадцать в месяц. У меня на машину триста десять лежит. Если отдать восемьдесят на въезд и потом по двенадцать, мне на машину года три ещё копить.
Вера села напротив.
— Ты хочешь платить за сестру аренду.
— Я хочу, чтобы этот разговор закончился, — сказал он. — Мне надоело быть человеком, которого с двух сторон просят.
— А если через год она скажет: Паша, это дорого, а у Веры две комнаты?
— Скажет. — Он положил ручку. — Тогда я ей отвечу то же самое. Просто уже своими деньгами, а не твоими метрами.
Вера смотрела на квитанцию с его столбиком цифр. У него был плохой, торопливый почерк, восьмёрки получались как перевёрнутые бантики.
— Двенадцать в месяц из общего бюджета? — спросила она.
— Из моих. У нас и так всё пополам, свои у каждого остаются. Из своих.
— Хорошо.
— И ещё. — Он посмотрел на неё. — Я сказал маме, что больше эту тему не начинаю. Она сказала, что я подкаблучник. Я сказал: хорошо, мам, подкаблучник.
— И она?
— Бросила трубку. Позвонит в среду.
Татьяна отказывалась три дня.
Сначала сказала, что подачек ей не надо. Потом — что сама разберётся. Потом — что если брат так хочет тратить деньги, пусть лучше даст ей эти восемьдесят «просто так, на жизнь». Павел говорил с ней в коридоре, потом на балконе, потом уехал и говорил у матери на кухне, и вернулся в двенадцать ночи.
В четверг он сказал:
— Едет смотреть. Ту, на Ставропольской.
— Её уже сдали, наверное.
— Сдали. Агент другую предложил, в том же доме, на первом этаже. Тридцать.
Смотрели без Веры, и это было правильно. Вера в тот вечер разбирала свою вторую комнату: вернула стол на место под окном, протёрла подоконник, нашла за радиатором детскую машинку без одного колеса и положила её на полку, чтобы отдать при случае.
Договор подписали в субботу. Павел перевёл агенту и хозяйке со своей карты, сфотографировал чек и почему-то показал Вере — не хвастаясь, а как человек, который закрыл долг и хочет, чтобы это было зафиксировано.
— Восемьдесят одна, — сказал он. — На тысячу больше вышло, там за оформление.
— Ладно.
Нина Васильевна позвонила в воскресенье. Вере.
— Верочка. — Голос у неё был ровный, почти любезный. — Ты, значит, добилась.
— Чего?
— Того, что мой сын последние деньги отдаёт за чужую квартиру. Три года на машину копил. У Тани миллион шестьсот лежит, и она в съёмной на первом этаже, а Паша ей платит. Это ты называешь справедливостью?
Вера стояла у окна и смотрела, как во дворе разгружают машину с чьей-то новой мебелью.
— Нина Васильевна, я вам честно скажу. Мне не нужна справедливость. Мне нужно было, чтобы в моей квартире жили те, кого я туда позвала.
— Бог с тобой, — сказала свекровь и положила трубку.
Она позвонила снова через две недели — поздравить Павла с днём рождения. Приехала, привезла торт, при Вере разговаривала спокойно и даже похвалила новый смеситель. Про квартиру не сказала ни слова, и Вера понимала, что это не мир, а перерыв.
Татьяна на день рождения не приехала. Передала через мать, что у Артёма температура.
Вечером, когда гости ушли и Павел мыл посуду, зазвонил его телефон. Он посмотрел на экран, вытер руки и вышел в коридор. Вера слышала обрывками: «нет», «нет, Таня», «я в декабре переведу двенадцать, как договорились, больше нет», «нет, и не проси, я у неё спрашивать не буду».
Он вернулся на кухню, взял мочалку и домыл последнюю тарелку.
— Просила пожить две недели, пока в её квартире делают что-то с трубами, — сказал он.
— А трубы правда?
— Может, и правда.
Вера убрала остатки торта в контейнер, закрыла крышку и поставила в холодильник на верхнюю полку, где было место.
— В декабре ей надо будет ещё за садик доплатить, она говорила, — сказал Павел. — Я, наверное, четырнадцать переведу.
— Это твои деньги.
— Да, — сказал он. — Это мои.
