Я набрала золовке при ней. На громкой Ольга вошла в подъезд в начале седьмого утра — и сразу споткнулась о чужой запах.
На лестничной клетке пахло жареным луком, соседи завтракали. После двенадцатичасовой смены этот запах ударил в нос так, что её замутило.
Она открыла дверь своим ключом — и встала на пороге. В прихожей стоял чужой чемодан. Большой, бордовый, с потёртой ручкой. Рядом — тапочки. Не её тапочки.
— Оленька, ты пришла, — раздался голос из кухни.
Свекровь. Зинаида Павловна. В халате. С чашкой.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна. А вы как тут? — Серёжа же тебе сказал.
— Серёжа мне ничего не сказал.
Свекровь поджала губы и посмотрела на Ольгу так, будто та забыла выучить уроки.
— Ну вы же с ним всё обсудили. Я теперь у вас живу. Куда мне ещё. Ольга сняла куртку. Медленно. Чтобы успеть подумать.
Из зала выглянул заспанный Мишка.
— Мам, а бабушка сказала, что теперь она будет меня забирать.
— Иди умывайся, — сказала Ольга. — Восемь минут, и выходим.
Она прошла на кухню мимо чемодана. Чемодан стоял так, что его нельзя было обойти, не задев. На столе уже лежала чужая сахарница — маленькая, с отбитой крышкой, Ольга видела её тысячу раз у свекрови на Металлургов.
— Зинаида Павловна, а квартира ваша где?
— Продала.
— Когда?
— Во вторник сделка была. Вторник, да. — Свекровь подула на чай. — Ты чего в куртке-то стояла, простынешь.
Ольга налила себе воды из-под крана. Выпила. Поставила стакан.
— За сколько продали?
— Четыре триста пятьдесят.
— А деньги?
Свекровь поправила халат на груди.
— Оля, ну ты сама подумай. У Леночки двое. Настя в третий класс, Ванечка в садик. Ипотека у них — там проценты такие, что за десять лет две квартиры отдашь. Я посчитала и говорю: Лена, всё, закрывай. И они трёшку взяли, доплатили, теперь у Настеньки своя комната будет.
— Сколько вы ей отдали?
— Четыре.
— А триста пятьдесят?
— Ну а на что я жить-то буду.
Ольга посмотрела на часы над дверью. Шесть двадцать восемь.
— Мишка, зубы! — крикнула она в коридор и взяла телефон.
Она нашла Лену в контактах — «Лена Серёжина сестра» — и нажала громкую связь. Положила телефон на стол, между сахарницей и хлебницей.
— Ты чего делаешь? — спросила свекровь.
— Звоню.
Гудки шли долго. Потом трубку взяли, и сразу стало слышно детский рёв где-то сбоку.
— Оля? — Лена говорила с набитым ртом. — Ой, погоди… Ваня, не трогай! Оля, у нас утро, я сейчас…
— Я на громкой. Мама твоя рядом сидит.
Пауза.
— Мам? Ты как? Ты позавтракала?
— Ленусь, всё хорошо, — быстро сказала свекровь. — Я уже тут устроилась, Оля вот со смены пришла.
— Лена, я про деньги, — сказала Ольга. — Четыре миллиона у тебя?
— Какие четыре миллиона, — сказала Лена таким голосом, будто её попросили одолжить до зарплаты. — Это мамины деньги были, она сама так решила. Я вообще не просила. Я ей сказала: мам, не надо. Она сказала: надо.
— И ты взяла.
— А что мне, отказываться? У меня Настя с Ваней в одной комнате спали, Настя на уроках засыпала. Мам, ну скажи ей.
— Я сама так решила, — сказала свекровь в телефон.
— Деньги где сейчас? — спросила Ольга.
— В квартире. Мы доплатили и оформили. Там уже всё, документы, регистрация прошла. Оля, ты чего, думаешь, я их в тумбочке держу?
— То есть вернуть нельзя.
— Что вернуть?! — Лена наконец разозлилась, и голос у неё стал выше. — Ты вообще понимаешь, что говоришь? Это мать. Мать сама распорядилась своим имуществом. Ты её что, на улицу выставляешь?
— Я спрашиваю, где она будет жить.
— У вас! — сказала Лена. — У вас двушка, у вас один ребёнок, вы оба работаете. У меня трое, если Диму считать, он в рейсе полмесяца, я одна с ними. Оля, ну ты умная женщина, ну посмотри: у Лены дети, а у тебя квартира. Мам, ты кушай, я тебе вечером наберу.
И положила.
Свекровь допила чай и аккуратно поставила чашку в раковину, донышком вверх, как у себя дома.
— Зачем ты так с ней, — сказала она. — Она и так на нервах.
Ольга не ответила. Она пошла в коридор, нашла Мишкин рюкзак под чемоданом, вытряхнула из него вчерашний физкультурный мешок и повела сына в школу. По дороге он спрашивал, будет ли бабушка теперь всегда, и Ольга сказала, что пока не знает.
Дома она легла на диван в зале, не разбирая. Постель уже была разобрана — свекровь сложила своё одеяло квадратом и положила сверху подушку в наволочке в мелких розочках. Ольга ушла в спальню, легла в одежде и проспала три часа. Просыпалась дважды: свекровь смотрела телевизор и разговаривала с ним.
Сергей пришёл в семь вечера, с работы, в куртке, пахнущей сервисом. Ольга вышла к нему в прихожую.
— Пойдём в магазин.
— Я жрать хочу.
— Пойдём в магазин.
Они спустились и дошли до дороги. Было мокро, март, у подъезда стояла лужа, которую все обходили по бордюру уже третью неделю.
— Ты знал, — сказала Ольга.
— Я тебе говорил, что мать квартиру продаёт.
— Ты сказал, что она «думает продавать». Ты не сказал, что она отдаст всё Лене и приедет к нам.
— Я думал, ты поняла.
— Как я должна была понять?
Сергей засунул руки в карманы.
— Оль, ну а что я мог сделать. Она мне позвонила уже когда покупатель был. Я ей говорю: мама, ты куда потом. Она: к вам. Я говорю: надо с Олей обсудить. Она говорит: что тут обсуждать.
— И ты две недели молчал.
— Я не молчал. Я не знал, как сказать.
— Тебе тридцать восемь лет.
— Ну вот так, — сказал он громче. — Не знал. Это моя мать. Ты хочешь, чтобы я ей сказал: мама, иди снимай себе угол? Ты это хочешь от меня услышать?
Мимо прошла женщина с собакой, и они замолчали, пока она не отошла.
— Я хочу знать, что дальше, — сказала Ольга. — Сегодня она в зале, Мишка на матрасе в нашей комнате. Это на сколько?
— Ну поживёт, — сказал Сергей. — Обвыкнется. Она Мишку из школы будет забирать, тебе же легче. Ты же сама говорила, что со сменами не вытягиваешь.
— Я говорила про продлёнку.
— Ну вот и продлёнка бесплатная.
Они дошли до магазина, взяли пельмени, хлеб, кефир и мандарины. Сергей взял ещё две банки пива, и Ольга ничего не сказала.
Первые дни было даже тихо. Свекровь вставала в шесть, кормила Мишку овсянкой, которую он не ел, и провожала его до школы за руку, хотя школа была через двор. Она мыла посуду сразу и досуха вытирала, и Ольга поймала себя на том, что ей это нравится. К пятнице в шкафчиках всё стояло не на своих местах. Соль оказалась в верхнем ящике, куда Ольга не дотягивалась без табуретки.
— Зинаида Павловна, я соль не нашла.
— Так удобнее же. Специи все вместе.
— Мне неудобно.
— Привыкнешь.
В следующую среду Ольга пришла с суток — с ночной, глаза резало — и увидела, что на столе лежат её таблетки, выложенные из блистеров в блюдце.
— Это что?
— Просроченные выкинула, — сказала свекровь. — А эти пересыпала, чего они место занимают, коробок целый ящик.
— Там дозировки разные.
— Так ты же медик, разберёшься.
Ольга смахнула таблетки в мусорку и пошла спать. Вечером она сказала Сергею. Сергей сказал: «Ну она же старалась».
Английский Мишке отменили в четверг. Ольга узнала об этом в субботу, когда репетиторша написала, что ждёт оплату за март только за две занятия — «ваша мама позвонила и сказала, что вы пока приостанавливаете».
— Зачем?
— А зачем ему английский во втором классе? — сказала свекровь. — Серёжа без всякого английского вырос. Тысяча двести за час — Оля, это же грабёж. Я ему сама буду читать.
— Вы английский знаете?
— Я про читать вообще.
Ольга набрала репетиторшу и извинилась. Потом стояла на балконе и разбирала коробку с зимними вещами, которую не разбирала с ноября, и разобрала её до конца.
Двадцатого числа Ольга открыла банк, чтобы перекинуть на ипотечный счёт. Ипотека у них была на ней — квартиру она взяла за год до свадьбы, первый взнос собрался из бабушкиной комнаты в Заречном, которую продали за копейки, но хватило. Платёж двадцать одна четыреста. И был второй счёт, общий, куда они оба скидывали: там лежало четыреста восемьдесят тысяч на доплату к трёшке. Считали, что к следующей весне будет восемьсот, и можно смотреть варианты.
На общем счету было четыреста тысяч.
Она не стала смотреть выписку. Она дождалась, пока Сергей поест, и спросила:
— Восемьдесят тысяч куда?
Он положил вилку.
— Лене.
— На что?
— Мебель. У них в детской ничего, дети на полу спят фактически. Мать попросила.
— Мать попросила, — повторила Ольга.
— Она у меня почти никогда ничего не просит.
— Она у тебя живёт.
— Это мои деньги тоже, — сказал Сергей. — Я туда кладу каждый месяц. Я что, отчитываться должен за свои?
— За общие — да.
— Оль, восемьдесят тысяч. Это не миллион.
— Это шесть платежей по ипотеке.
— Ипотека твоя, ты сама всегда говоришь.
Ольга встала, собрала со стола тарелки и включила воду. Помыла две тарелки, кружку, ложки. Потом закрыла воду и вытерла руки.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда давай так. С апреля у нас разные деньги. Ипотеку я плачу сама, квартира моя. Ты кладёшь на еду и коммуналку — посчитаем, сколько. Остальное твоё, делай что хочешь. Лене, матери, кому угодно.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Из-за восьмидесяти тысяч?
— Нет.
Он ушёл курить на балкон, хотя в квартире не курил три года.
На следующий день Ольга подошла к свекрови. Та сидела в зале и складывала пакет в пакет.
— Зинаида Павловна, у вас пенсия какая?
— А тебе зачем?
— Мне надо знать.
Свекровь помолчала, потом сказала:
— Двадцать четыре семьсот.
— Она куда уходит?
— Куда уходит… На жизнь. Лекарства. Я вам мяса покупала на той неделе, между прочим, на рынке, полторы тысячи.
— Полторы тысячи, — сказала Ольга. — А остальные двадцать три?
— Оля, ты что, деньги мои считаешь?
— Считаю.
Свекровь сложила ещё один пакет. Руки у неё были в пигментных пятнах, и она их всегда прятала под стол, когда сидели гости.
— Я Леночке десять отправляю, — сказала она. — На секции. Настя на гимнастику ходит, Ваня на бассейн. У них после ипотеки пусто.
— Каждый месяц.
— Ну а как я могу не отправлять. Она моя дочь.
— А Серёжа кто?
— Серёжа сын. — Свекровь подняла глаза. — У Серёжи ты есть. У него квартира, машина, работа. Ему помогать не надо.
— Вам надо, чтобы ему было куда вас положить.
— Ты как разговариваешь.
— Я нормально разговариваю, — сказала Ольга. — Я просто хочу, чтобы вы это услышали вслух. Деньги вы отдали Лене. Себя вы отдали нам. Так вы решили, вас никто не заставлял.
Свекровь встала и ушла в туалет. Сидела там минут двадцать. Потом вышла и сказала, что у неё поднялось давление, и Ольга измерила ей давление своим тонометром: сто пятьдесят на девяносто. Дала таблетку, из тех, что пересыпали в блюдце и которые Ольга потом заново купила в аптеке. Сидела рядом, пока не стало сто тридцать пять.
В воскресенье позвонила Лена. Ольга взяла в коридоре.
— Ты мать выгоняешь?
— Пока нет.
— Она мне плакала в трубку. Ты её деньгами упрекала.
— Я спросила, куда идёт её пенсия. Она сказала, что десять тысяч тебе.
— Это она сама!
— Лена, я не про то, кто первый предложил. — Ольга села на табуретку в прихожей, там, где раньше стоял бордовый чемодан, а теперь стояли две пары свекровиных туфель. — Мать хочет жить с сыном. Хорошо. Но тогда пусть деньги от квартиры тоже будут в этом доме. Или деньги у тебя — и мать у тебя. Выбирай.
— У меня трёшка и двое детей.
— У тебя трёшка, потому что она отдала четыре миллиона.
— Ты хочешь, чтобы я её забрала? — сказала Лена. — Оля, честно? Она через месяц меня в могилу загонит. Она мне будет говорить, как я детей кормлю, как я стираю, как Дима зарабатывает. Я с ней три дня в году выдерживаю.
— Вот, — сказала Ольга. — Первое честное, что я от тебя услышала.
Лена сбросила.
Вечером Сергей зашёл в спальню, где Ольга снимала с матраса Мишкино белье.
— Лена звонила.
— Мне тоже.
— Она сказала, ты ей условия ставишь.
— Я ей предложила выбор.
Сергей сел на край кровати.
— Она не возьмёт мать.
— Знаю.
— И мать не поедет.
— Тоже знаю.
Он потёр лицо ладонями.
— И что тогда.
— Тогда мы снимаем ей комнату, — сказала Ольга. — Двенадцать-тринадцать тысяч, здесь такие есть, я смотрела. У неё пенсия двадцать четыре. Она платит сама. Пусть перестанет отправлять Лене или отправляет пять — это её дело.
— Она не согласится.
— Значит, ты ей объяснишь.
— Почему я?
Ольга сложила простыню пополам.
— Потому что она твоя мать. И потому что если объясню я, это будет «невестка выгнала». А это не невестка выгнала.
— А что это?
— Это у неё нет квартиры, потому что она её продала.
Сергей долго молчал. Потом сказал:
— Ты бы её терпеть могла, если б захотела.
— Могла бы, — сказала Ольга. — Год, наверно. Может, два. Потом я бы тебя ненавидела. Мне так больше не хочется.
В свой выходной, в среду, Ольга посмотрела три комнаты. Первую сдавал мужчина, у которого в коридоре стояли два велосипеда и пахло так, что она не стала заходить дальше порога. Вторая была в новостройке на окраине, до магазина двадцать минут пешком. Третья — на Восьмого Марта, четвёртый этаж без лифта, хозяйка Надежда Ивановна, шестьдесят три года, вторую комнату сдавала «не студентам, а нормальному человеку». Двенадцать тысяч с коммуналкой. Комната восемнадцать метров, окно во двор, шкаф, кровать, столик. В коридоре кошка.
— Четвёртый этаж высоко для неё, — сказала Ольга.
— Я сама на четвёртом сорок лет, — сказала Надежда Ивановна. — Ноги от этого только крепче. Она курит?
— Нет.
— Пить будет?
— Нет.
— Внуков привозить?
— Вряд ли.
Надежда Ивановна кивнула и сказала, что подождёт до пятницы.
Сергей разговаривал с матерью в субботу, днём, когда Мишка был на дне рождения у одноклассника. Ольга ушла в комнату и закрыла дверь, но всё равно слышала. Слышала, как свекровь сказала: «Значит, вот как». Потом: «Я тебя одна поднимала». Потом ничего долго. Потом Сергей вышел на кухню, налил воды и выпил стоя.
— Она сказала, что поедет в Краснодар.
— Пусть едет.
— Она Лене звонила.
— И?
— Лена сказала, что сейчас неудобно. Ремонт.
Ольга ничего не сказала.
Комнату поехали смотреть во вторник. Свекровь надела пальто и шляпку, которую надевала в поликлинику, и всю дорогу в автобусе молчала. На четвёртом этаже она остановилась между площадками, подержалась за перила.
— Высоко.
— Высоко, — согласилась Ольга.
В комнате свекровь обошла кровать, потрогала матрас, открыла шкаф. Потом подошла к окну и постояла.
— Из окна школу видно, — сказала она. — Мишкину?
— Нет. Это тридцать первая.
— А-а.
Надежда Ивановна принесла чайник и сказала, что кухня общая, но она встаёт в семь и к восьми уже всё, кухня свободная. Свекровь спросила, есть ли горячая вода круглый год. Надежда Ивановна сказала, что отключают на две недели в июле, как у всех.
— Я подумаю, — сказала свекровь.
В автобусе обратно она сказала:
— Ты хоть понимаешь, что люди скажут.
— Какие люди?
— Тётя Валя. Соседки мои со Металлургов. Что сын мать в комнату поселил.
— Скажут, — сказала Ольга. — Тётя Вале можно сказать, что вы квартиру продали и деньги дочери отдали. Это тоже правда.
Свекровь отвернулась к окну и до самой остановки смотрела на дорогу.
Переезжали в конце апреля, в воскресенье. Сергей взял машину, загрузили чемодан, две сумки, коробку с посудой, торшер и телевизор, который свекровь привезла с Металлургов и который весь месяц стоял в коридоре, потому что в зале был другой. Мишку оставили с соседкой. На третьем этаже Сергей задел торшером стену и ободрал обои, и Надежда Ивановна сказала, что ничего, там и так ободрано.
Ольга повесила занавеску. Свекровь привезла свои — плотные, коричневые, с бахромой, — и Ольга вкрутила карниз, потому что старый держался на двух дюбелях из трёх. Потом принесла из машины стремянку и сама вешала, а свекровь стояла снизу и говорила, что левее, теперь правее, теперь опять левее.
Когда всё было развешано и посуда расставлена, Сергей уехал за продуктами — мать составила список: масло, крупа, курица, четыре пакета молока, стиральный порошок.
Свекровь села на кровать. Кровать скрипнула.
— Значит, выгнала, — сказала она.
Ольга складывала стремянку и не сразу ответила.
— Я вам карниз перевесила.
— Карниз.
— Серёжа будет ходить. Он уже сказал — через день, после работы. Мишку будем привозить в выходные.
— Он будет ходить, пока ты разрешаешь.
Ольга поставила стремянку к стене.
— Зинаида Павловна, я вам зла не желаю. Я вам давление мерила и таблетки покупала. И буду, если надо. Но у меня в квартире вы жить не будете.
— Потому что я Лене отдала.
— Потому что вы отдали Лене и приехали ко мне. Это два разных дела, но они вышли одно из другого.
Свекровь кивнула — не согласилась, просто кивнула, как кивают, чтобы разговор кончился. Потом сказала:
— Ты мне кран покажи, как открывать. У них там рычажок какой-то.
Они сходили в ванную, и Ольга показала рычажок.
Через неделю свекровь позвонила Ольге сама, в половине девятого утра, когда Ольга шла со смены. Сказала, что в поликлинике её не хотят принимать, потому что она прикреплена к своей, на Металлургов, а туда ехать с двумя пересадками.
— Сегодня не могу, я с ночи, — сказала Ольга. — Завтра в десять приду, заполним заявление на прикрепление по месту жительства. Паспорт и полис приготовьте. Договор аренды пусть Надежда Ивановна даст на всякий случай, но обычно не спрашивают.
— А они возьмут? Я же не прописана.
— Возьмут.
На следующее утро Ольга сидела у свекрови в комнате и заполняла бланк — свой почерк, чужие данные, дата рождения, серия полиса. Свекровь подписала внизу, старательно, как в школе.
— А если я болеть буду сильно? — спросила она. — Ночью.
— Вызываете скорую. Ноль три или сто три с мобильного. Я вам на холодильнике написала, у вас на дверце листок висит.
— Я уж думала, ты скажешь — звони Серёже.
— Серёже тоже звоните, — сказала Ольга и стала собирать бумаги в файл. — Но сначала скорую.
Она отдала файл, надела куртку и вышла на площадку. В подъезде кто-то жарил лук. Ольга спустилась на улицу, посмотрела на часы и пошла к остановке — до смены оставалось два часа, и по дороге надо было ещё забрать из химчистки Мишкину куртку.
