— Ты слепая, — отрезал он, забирая мои права. В тот же день я сменила замки
— Ты в своем уме, мать? А если бы там ребенок шел? — орал Максим. Сумка вылетела из моих рук. Картошка раскатилась по линолеуму. Желтые клубни забились под кухонный гарнитур. — Я просто задела парковочный столбик, — сухо ответила я. Максим шагнул ко мне. Его лицо покраснело. На лбу выступила вена.
— Ты не задела. Ты его снесла. Ты слепая, Аня! — Не смей называть меня Аней. Я твоя мать, — я попыталась поднять сумку. Сын оттолкнул мою руку. Сам схватил мой дермантиновый шопер. Дернул молнию. — Что ты делаешь? — я замерла. — Спасаю тебя от тюрьмы. И невинных людей от тебя. Он запустил руку в боковой карман. Вытащил розовую карточку водительского удостоверения. Затем выудил связку с брелоком от белого «Дастера». Моего «Дастера». — Максим, немедленно положи на стол, — я старалась говорить тихо. — Доездилась, мать. Хватит. Он сунул права и ключи в карман своих джинсов. — У тебя давление. Вчера сто шестьдесят на сто было. Ты за рулем в обморок упадешь. — Я тридцать пять лет за рулем. Без единой аварии. — Все бывает в первый раз. Машина постоит у меня. Целее будет. — Отдай мои ключи, — я протянула руку. Сын развернулся к двери. Накинул куртку. — Скажи спасибо, что я забочусь. Другой бы плюнул. Хлопнула входная дверь.
Ночью я не спала. Смотрела в потолок. Слушала тиканье часов. Тридцать пять лет стажа. Я водила еще старую отцовскую «Волгу». Утром пошел дождь. Холодный, мелкий, противный. Мне нужно было в аптеку и за продуктами. Раньше я садилась в машину. Сейчас пришлось доставать старый зонт. Я шла по лужам. Ботинки промокли насквозь. В аптеке оставила полторы тысячи. В супермаркете взяла три пакета молока. Крупу. Мясо. Пакет резал пальцы. Восемь килограммов веса. Я остановилась на перекрестке. Поставила пакет в лужу. Переводила дыхание. Мимо пронеслась белая машина. Обдала меня грязной водой из лужи. Грязные брызги полетели на мое пальто. Я подняла глаза. Это был мой «Дастер». За рулем сидела Юлька. Моя невестка. Я достала телефон. Набрала номер сына. Гудки шли долго. — Да, мам. Что случилось? — голос Максима был раздраженным. — Твоя жена сейчас чуть не сбила меня на пешеходном переходе. На моей машине. — Ой, не преувеличивай. Юля отлично водит. — Почему она за рулем моей машины? — А чего ей стоять? У Юли машина сломалась. Ремонт дорогой. — Ты забрал ключи, потому что я опасна? Или потому что Юльке не на чем возить свою задницу? — Не хами, Анна Николаевна. Мы одна семья. Машина в семье. Тебе куда ездить? За хлебом? Пройдешься, для сердца полезно. — Верни ключи. Сегодня же. — Нет. Ты старая. Смирись. Он бросил трубку. Я пришла домой. Поставила грязный пакет на стол. Сняла мокрое пальто. В груди было холодно. Очень холодно. Я открыла нижний ящик комода. Достала металлическую коробку из-под печенья. Там лежали старые фотографии. И запасной ключ от «Дастера». Телефон звякнул. Сообщение от невестки. Анна Николаевна, Макс сказал, вы злитесь. Не обижайтесь. Нам детей в школу возить. А вам машина зачем? Стоять будет только ржаветь. Мы вам на бензине сэкономим. — 13:42 Я стерла сообщение. Взяла паспорт. Сунула запасной ключ в карман. Надела сухое пальто и вышла из дома.
До здания МРЭО ГИБДД я добиралась на автобусе. Сорок минут в давке. От запаха мокрой шерсти тошнило. В здании было душно. Очередь двигалась медленно. Я взяла талончик. Номер сто сорок два. Через час загорелся мой номер. Я подошла к окошку. Там сидел молодой капитан. — Слушаю вас, — он не поднял глаз. — Я хочу восстановить водительское удостоверение. — Причина? — Утеряно. Выпало из сумки. — Штрафы есть? Лишения? — Нет. — Пошлина две тысячи рублей. Оплачивайте в терминале. И давайте паспорт. Я оплатила пошлину. Сфотографировалась в кабинке. Лицо на фото получилось жестким. Чужим. Губы сжаты в тонкую линию. Через тридцать минут мне выдали новый пластик. Я вышла на крыльцо. Посмотрела на права. Теперь карточка Максима была просто куском недействительного пластика. Я достала телефон. Открыла приложение по выкупу авто. Срочный выкуп любых автомобилей за час. Я знала, где Юлька работает. Фитнес-клуб на другом конце города. Она ведет там йогу. Я вызвала такси. Села на заднее сиденье. — На проспект Мира, семьдесят, — сказала я таксисту. Такси подъехало к стеклянному зданию. Мой «Дастер» стоял на парковке. Белый. С царапиной на бампере. Из-за которой Максим устроил спектакль. Я подошла к машине. Нажала кнопку на запасном ключе. Машина приветливо мигнула фарами. Я открыла дверь. В нос ударил запах сладких духов. Ваниль и кокос. Меня замутило. На руле была натянута розовая пушистая оплетка. Я вцепилась в нее. Сдернула с силой. Бросила на пассажирское сиденье. На заднем сиденье стояло детское кресло. Валялись какие-то спортивные сумки. Бутылки с водой. Я завела мотор. Выехала с парковки. Позвонила по номеру из приложения. — Автовыкуп, слушаю. — У меня Рено Дастер. Двадцать первый год. Хочу продать срочно. Сегодня. — Приезжайте на оценку. Улица Строителей, пятнадцать. Ждем. Я ехала по городу. Руки привычно держали руль. Никакого страха. Никакой растерянности. Я остановилась у большого ангара с вывеской «Срочный выкуп». Ко мне подошел оценщик. Парень в синей куртке. — Здравствуйте. Вы владелица? — Да. По ПТС я одна хозяйка. — Посмотрим. Он достал прибор. Начал измерять толщину краски. Заглянул под капот. Осмотрел салон. — Машина хорошая. Но царапина на бампере. И пробег уже сорок тысяч. — Сколько? — спросила я. — Можем дать миллион четыреста. Я покупала ее за полтора. Почти не потеряла в цене. — Полтора миллиона, — сказала я. — И я отдаю ключи прямо сейчас. Парень почесал затылок. — Миллион четыреста пятьдесят тысяч рублей. Выше не могу. Наличными или на счет? — На счет. — Оформляем. Я достала из багажника черный мусорный пакет. Скинула туда розовую оплетку. Вытащила спортивную сумку Юльки. Сложила детское кресло. Пакет получился огромным. — Вещи забираете? — усмехнулся парень. — Мусор выношу. Мы прошли в офис. Подписали договор. Я передала запасной ключ. Деньги упали на мой счет через десять минут. Миллион четыреста пятьдесят тысяч рублей. Свобода.
Я ехала домой на такси с огромным мусорным пакетом. Поставила его в прихожей. Заварила черный чай. Достала лимон. Отрезала толстую дольку. Чай был обжигающе вкусным. Телефон начал звонить ровно в шесть вечера. Максим. Я смотрела на экран. Один звонок. Два звонка. Три. На четвертый я сняла трубку. — Мать, ты совсем с ума сошла? — его голос срывался на визг. — Не кричи. Я плохо слышу. — Машину угнали! Юля вышла с тренировки, а машины нет! Я вызываю полицию! — Не надо полицию, Максимка. — Что? Ты о чем? — Машину никто не угонял. Я ее забрала.
В трубке повисла тишина. Только тяжелое дыхание. — Как забрала? Как ты ее завела? У тебя ключей нет! — Запасной ключ всегда был у меня дома. — Ты больная? — заорал он. — Юля стоит на улице под дождем! Детей надо забирать! Пригони машину обратно. Живо! — Я не могу ее пригнать. — Почему? Ты в аварию попала? Я так и знал! Я говорил тебе! — Я ее продала. Тишина стала звенящей. — Продала? — его голос сел. — Кому продала? — Автовыкупу. Перекупщикам. Договор подписан. Деньги на моем счету. — Ты врешь. Ты не могла так сделать. Это наша машина! — По документам она моя. Я покупала ее со своих сбережений. Вы не дали ни копейки. — Там детское кресло! Там Юлины вещи! Ты в своем уме?! — Ваши вещи лежат в черном мешке в моей прихожей. Можете приехать и забрать. Я положила трубку. Нажала кнопку блокировки экрана. Тишина в квартире казалась бархатной. Я сделала глоток чая. Чай уже немного остыл, но стал только слаще. Через сорок минут в дверь позвонили. Звонок разрывался. Кто-то жал на кнопку без остановки. Я медленно подошла к двери. Повернула замок. На пороге стоял Максим. Рядом стояла Юлька. У нее потекли тушь. Волосы были мокрыми. — Ты что наделала? — Максим шагнул в прихожую. Он был бледным. Кулаки сжаты. Я загородила проход. — Стоять. Дальше не пройдешь.
— Где деньги? — процедил он.
— На моём счёте.
— Сколько?
— Это тебя не касается.
Максим попытался протиснуться боком. Я упёрлась ладонью в косяк.
— Анна Николаевна, — Юлька говорила ласково, как с ребёнком, — давайте спокойно. Мы же не чужие.
— Мешок в прихожей. Забирайте и идите.
Максим схватил мешок за горловину. Дёрнул. Пакет лопнул по шву. Детское кресло стукнулось о порог. Бутылка с водой покатилась к лифту. Розовая пушистая оплётка легла на кафель площадки как дохлая кошка.
Открылась соседняя дверь. Вера Павловна высунула голову в бигудях.
— Аня, у тебя всё нормально?
— Всё хорошо. Мебель выносим.
Максим повернулся ко мне. Голос стал ниже.
— Ты не понимаешь, что ты сделала. Мы на эту машину рассчитывали.
— На чужие вещи не рассчитывают.
— У Юли машина в ремонте!
— Что с ней?
— Не важно.
— Мне важно.
— Тебе уже ничего не важно, — он поднял кресло. — Ты нам не мать. Ты соседка какая-то.
Юлька собирала бутылки в охапку. Тушь у неё высохла двумя чёрными дорожками, и она их не вытирала.
— Внуков больше не увидишь, — сказал Максим уже из лифта. — Ни Соню, ни Кирилла. Никогда.
Двери закрылись.
Оплётка осталась лежать на площадке. Я подняла её двумя пальцами. Дошла до мусоропровода в конце коридора. Откинула крышку. Бросила.
Вера Павловна всё ещё стояла в дверях.
— Аня, ты бы валерьянки.
— У меня чай.
Ночью я вспомнила про ключи. У Максима были свои. Я сама отдала их четыре года назад, когда лежала с воспалением лёгких, а цветы надо было поливать. Он ни разу не вернул. Я ни разу не попросила.
Утром я нашла в подъезде объявление. «Замки. Вскрытие, замена. Ринат». Он приехал к одиннадцати. Молчаливый, в чистой спецовке. Работал сорок минут.
— Личинку меняем или всю коробку?
— Всё меняйте. Чтобы старым не открыли.
— Дети замучили? — спросил он, не поднимая головы.
— Дети.
Восемь тысяч семьсот. Он сделал три ключа. Все три я положила в железную коробку из-под печенья, поверх фотографий.
В четверг позвонил участковый.
— Анна Николаевна? Капитан Сироткин. На вас заявление. По факту угона автомобиля «Рено Дастер».
— Приезжайте. Или мне подъехать?
— Подъезжайте.
Я взяла ПТС, договор купли-продажи, паспорт и выписку из банка. Капитан читал бумаги минуты три. Потом снял очки.
— Так машина ваша.
— Моя.
— А заявитель вам кто?
— Сын.
Он посмотрел на меня. Потом на договор. Потом опять на меня.
— Мы это, конечно, отработаем. Но состава тут нет, вы понимаете. Свою вещь угнать нельзя.
— Понимаю.
— Может, помиритесь?
— Может.
Заявление Максим забрал через два дня. Мне не позвонил.
В пятницу вечером Вера Павловна встретила меня у почтовых ящиков.
— Аня, к тебе Максимка приходил. Часа в семь. Ключом тыкался, тыкался. Потом стал звонить. Потом ногой стукнул. Я говорю: Максим, я полицию вызову. Он говорит: это квартира моей матери. Я говорю: вот пусть мать тебе и откроет.
— Спасибо, Вера Павловна.
— Он мне сказал, что ты заболела. Головой.
— Я знаю, что он говорит.
Вечером пришли сообщения.
Мать, открой дверь. Я знаю, что ты дома. — 19:14
Ты сменила замок. Ты вообще нормальная? — 19:22
Ты пожалеешь. — 19:40
Я не ответила. Легла в десять. Уснула в три.
В воскресенье позвонила моя сестра Галина. Сказала, что печёт пирог с капустой и приедет. Приехала не одна. С Максимом.
Он был выбрит. В чистом свитере. Поставил на стол коробку конфет, которых я не ем, потому что у меня диабет второго типа, и он это знал двенадцать лет.
Галина резала пирог и говорила без остановки. Про свою поясницу. Про соседку, у которой сын пьёт. Про то, что дети — это святое.
— Мам, — сказал наконец Максим. — Я погорячился тогда. И ты погорячилась. Давай по-человечески.
— Давай.
— Я вот что подумал. Тебе шестьдесят два. Квартира на тебе. Мало ли что. Давай ты её на Соню перепишешь, дарственной. Сейчас, пока всё спокойно. И спать будешь спокойно, и мы.
— А деньги?
— Что деньги?
— Деньги за машину. Ты же за ними приехал.
Он посмотрел на Галину. Галина посмотрела в пирог.
— Дай нам миллион в долг. Под расписку, если хочешь. У Юли ремонт четыреста тысяч, у нас кредит, у детей секции.
— Нет.
— Ань, — сказала Галина. — Ну он же о тебе заботится.
— Галь. Он вынул права у меня из сумки. Своими руками. Как в трамвае.
— Ты ребёнка чуть не сбила! — Максим повысил голос и тут же его убрал. — Ладно. Не сбила. Но могла.
— Не могла.
— Мам, ты пойми одну вещь. — Он положил вилку. — Тебя в любой момент можно признать недееспособной. У тебя гипертония. Ты продала машину чужим людям за час, без объявления, без торга. Это неадекватное поведение. Любой суд посмотрит и скажет: бабушка не в себе.
Галина перестала жевать.
— Максим, — сказала она.
— Я просто объясняю, как это выглядит со стороны.
— Со стороны, — повторила я. — Хорошо. Спасибо за пирог, Галя.
Они ушли в начале пятого. Конфеты я оставила на площадке, на подоконнике. К вечеру их забрали.
В понедельник я записалась к юристу. Ирина Львовна, сорок минут, три тысячи рублей, кабинет над «Пятёрочкой». Она выслушала меня, не перебивая, и постучала ручкой по столу.
— Успокойтесь. Недееспособность — это суд и стационарная экспертиза. Основание — психическое расстройство, при котором человек не понимает значения своих действий. Продажа собственного автомобиля таким основанием не является. Гипертония тоже.
— Он говорит уверенно.
— Он говорит, чтобы вы испугались. Это бесплатно.
— Что мне сделать?
— Ничего не подписывать. Ни дарственных, ни доверенностей, ни расписок. Если хотите спать спокойно — возьмите справки из психоневрологического и наркологического диспансеров. Свежие. И держите дома.
Справки я собирала два дня. Очередь, четыреста рублей, потом ещё три тысячи девятьсот за медкомиссию, которую мне никто не назначал, но я решила пройти всю. Терапевт мерил давление три раза. Сто сорок пять на девяносто.
— Работаете? — спросил он.
— На пенсии.
— За рулём?
— Тридцать пять лет.
— ДТП были?
Я вспомнила бетонный столбик у аптеки. Как он хрустнул и лёг. Как я в ту секунду тянулась к телефону, который свалился в ноги пассажирского сиденья. Максиму я этого не сказала тогда и не собиралась говорить никогда.
— Не было, — сказала я. — Столбик задела на парковке.
— Все задевали, — сказал врач и поставил печать.
Справки я сложила в файлик и убрала в коробку из-под печенья, к ключам.
А в четверг я поехала в автосалон на Московском шоссе.
Ходила между машинами полтора часа. Мальчик-менеджер говорил «пакет опций» и «нашлась одна в наличии». Кроссоверов на мои деньги не было. Была «Веста». Седан, серо-синий, климат, подогрев руля.
— Кому берём? — спросил мальчик.
— Себе.
— А, ну вы садитесь, попробуйте. Только тут посадка низкая, после внедорожника непривычно.
— У меня был не внедорожник. У меня был «Дастер».
Я села. Отрегулировала кресло. Зеркала. Положила руки на руль. Руль был голый и холодный, без ваниль-кокоса.
Один миллион четыреста тридцать тысяч с постановкой на учёт. Осталось двадцать тысяч и мелочь. Пенсия у меня двадцать шесть.
Машину я забрала во вторник. Первым делом отвезла Веру Павловну в поликлинику на Гагарина, потому что она ездит туда с двумя пересадками и всегда об этом рассказывает.
— Хорошая, — сказала Вера Павловна, гладя торпеду. — Новенькая. Пахнет.
— Пахнет.
— А сыну сказала?
— Нет.
Внукам я не звонила восемнадцать дней. Считала. Говорила себе, что не хочу ставить детей между собой и их отцом. На самом деле я ждала, что позвонят они.
Соня пришла сама. В пятницу, в половине третьего, в школьной форме и с рюкзаком, мокрая по колено.
— Ба, у тебя ключ не подходит.
— У меня замок другой.
— А почему?
— Долгая история. Ты голодная?
Я разогрела ей суп. Она ела и рассказывала про биологичку, про то, что Кирилл потерял вторую сменку, про то, что папа теперь ездит на работу на автобусе и злится.
Потом я взяла телефон и набрала Юльку.
— Юля. Соня у меня. Всё в порядке, она поела, я её никуда не увожу. Приезжай или скажи, во сколько её привезти.
Юлька молчала секунды три.
— Я приеду.
Она приехала через сорок минут. Без Максима. Сняла в прихожей мокрые кроссовки, чего никогда раньше не делала. Соня ушла в комнату смотреть телефон.
— Чай будете? — спросила я.
— Буду.
Мы сидели на кухне, где месяц назад по полу катилась картошка.
— Что с твоей машиной? — спросила я.
Юлька крутила чашку.
— Не в ремонте она. Стоит во дворе у Максимовой работы. Чинить не на что.
— Что случилось?
— Я въехала в «Газель». На кольце у рынка. Восьмого сентября. Я виновата, там даже спорить не о чем, я не уступила. — Она говорила ровно, как заученное. — ОСАГО ему выплатило. У меня КАСКО не было, Максим не стал продлевать, дорого. Ремонт четыреста двенадцать тысяч по оценке.
— Дети были в машине?
— Были. Кирилл лоб рассёк о переднее кресло. Два шва. Ему сказали бабушке не говорить, чтобы вы не волновались.
Я поставила чашку. Пальцы почему-то не слушались, и чашка звякнула о блюдце сильнее, чем надо.
— А через десять дней он забрал у меня права.
— Через девять.
— Он мне сказал, что ты отлично водишь.
— Он и мне так сказал. — Юлька усмехнулась, коротко и неприятно. — Он сказал: мать всё равно ездит раз в неделю за хлебом. Она не заметит. Она уже старая, ей неохота.
— И ты села.
— Села. — Она подняла глаза. — Мне детей возить. Кирилл в художку через весь город, Соня в шесть тридцать на плавание. Я бы и на вашей, и на чьей угодно. Я не буду перед вами каяться, Анна Николаевна. Я тогда обрадовалась.
— Спасибо за честность.
— Я вам не враг. Но и не подруга.
— Я поняла.
Она допила чай. У двери, зашнуровывая кроссовки, сказала в пол:
— Я ему говорила: не лезь в сумку. Отдай ключи, поговори по-человечески. Он не умеет по-человечески. Он умеет решить вопрос.
Максим приехал в воскресенье вечером. Позвонил снизу, с домофона. Я открыла подъезд, но дверь квартиры держала на цепочке.
— Ты купила машину, — сказал он вместо здравствуйте.
— Купила.
— Соня рассказала. Синяя «Веста». — Он засмеялся, некрасиво, одним горлом. — То есть нам ты миллион не дала. А себе тачку — пожалуйста.
— Я купила машину вместо машины. Странно, да?
— Мам, сними цепочку, я не буду орать.
Я сняла. Он не вошёл, остался на пороге.
— Дай триста тысяч. Под расписку, с процентами. Я отдам за год.
— Нет.
— У тебя же осталось.
— У меня осталось двадцать тысяч до пенсии.
— Врёшь.
— Возьми калькулятор.
Он потёр лицо ладонями. Я вдруг увидела, что он похудел и что свитер на нём тот же, воскресный, только несвежий.
— Я на автобусе езжу, — сказал он. — В шесть сорок выхожу. Стою как дурак.
— Хочешь, отвезу?
Он посмотрел на меня так, будто я его ударила.
— Ты специально.
— Нет. Предлагаю.
— Знаешь, кем ты будешь? — Он говорил уже тихо, и от этого хуже. — Ты будешь одна. Совсем одна. Никто тебе стакан воды не подаст, когда ты сляжешь.
— Возможно.
— И это тебя устраивает?
— Меня устраивает, что я сама доеду до аптеки.
Он ушёл, не хлопнув дверью. Я долго стояла в прихожей, потом всё-таки заперла оба замка.
Юлька позвонила в среду утром.
— Анна Николаевна. Мне с ноября на работу к семи, у нас утренние группы поставили. Максим детей отвезти не может, он сам на автобусе. Я хотела спросить… вторник и четверг. Соню в школу к восьми, Кирилла туда же, они в одной.
— Хорошо.
— Правда?
— Правда. Условия такие. Ключи я не даю никому. Вожу сама. Бензин мой, потому что я не хочу потом слушать про бензин. Если Максиму что-то не нравится, пусть звонит мне сам, а не через тебя.
— Он знает. Он сказал: делай что хочешь.
— Тогда во вторник в семь двадцать.
Во вторник шёл первый снег, мокрый, липкий. Кирилл забрался на заднее сиденье и сразу стал дышать на стекло. Соня села вперёд.
Шов у Кирилла над бровью был уже белой ниточкой.
— Ба, а у тебя тут кнопок меньше, чем в той, — сказал он.
— Меньше.
Соня положила рюкзак в ноги и уставилась в телефон.
— Пристегнись, — сказала я.
— Мама так разрешает.
— А я не разрешаю.
Она фыркнула. Щёлкнула ремнём.
На светофоре у поворота Кирилл спросил:
— Ба, а папа говорит, тебе нельзя за руль. Почему нельзя?
— Папа так думает.
— А правда нельзя?
— Зелёный, — сказала я. — Держись, поехали.
