Четыре месяца я одна вставала к нашим тройняшкам по восемь раз за ночь. Иногда к вечеру понимала, что за весь день съела только кусок хлеба. А муж приходил с работы и возмущался немытой посудой. В пятницу Антон поставил у двери чемодан.
— Куда ты?
— В Сочи. С друзьями. На пять дней. Я заслужил отдых.
— А я?
Муж рассмеялся:
— Марина, от чего тебе отдыхать? Ты весь день дома сидишь.
Уезжая, он забрал даже ключи от второй машины, хотя через два дня детей нужно было везти к врачу.
Я дождалась, пока хлопнет дверь, посмотрела на троих малышей и набрала старшего брата:
— Паша, приезжай. И возьми грузовую машину. До возвращения Антона нас здесь уже не будет.
Через пять дней муж вернулся загорелый и довольный.
Вставил ключ в замок…
Ключ повернулся нормально. Замок я не меняла — это была не моя квартира, а его, точнее, его матери, которая переписала её на сына за год до нашей свадьбы. Я об этом помнила все пять лет.
Он позвонил через четыре минуты. Я как раз держала Асю на руках и одной рукой грела бутылочку для Дани.
— Марина. Где кроватки?
— У Паши.
— Какие-то шутки, да? — он ещё смеялся. Тем же смехом, что и в пятницу. — Ты забрала кроватки к брату. Ладно. Понял. Обиделась. Приезжай, я привёз тебе магнит и халат.
— Антон, я не приеду.
— Ты соображаешь, что несёшь? У тебя трое грудных детей.
— Соображаю. Я с ними четыре месяца живу.
Он замолчал. Слышно было, как он ходит по квартире, открывает шкаф в детской, потом в спальне, где я оставила его вещи ровно так, как они висели.
— Ты и пеленальный стол увезла? Ты его на чём увезла?
— Паша газель пригнал.
— Паша, — сказал он с таким выражением, будто выругался. — Ну конечно. Твой Паша.
Он бросил трубку, а через полчаса позвонил снова и уже не смеялся. Кричал, что я устроила цирк, что он работает как проклятый, что он имел право на пять дней в году, что нормальные женщины рожают и не превращают это в национальную трагедию. Я стояла в Пашиной кухне у окна и смотрела, как Кирилл, Пашин сын, гоняет во дворе мяч об забор, и думала, что если бы Антон хоть раз за эти пять дней позвонил и спросил не про кроватки, а про детей, я, наверное, вернулась бы.
Он не спросил. Ни в тот вечер, ни на следующий.
В воскресенье, пока он ещё был в Сочи, нас возили к врачу. Оказалось, что в одну машину три автокресла не влезают. Мы ржали как ненормальные во дворе, пытаясь их запихнуть, а потом Лена, Пашина жена, взяла свою машину, посадила Гришу и Даню, а Паша повёз меня с Асей. Врач послушала мальчишек, сказала, что всё в порядке, а Асю отправила на УЗИ тазобедренных суставов. Дисплазия. Не самая тяжёлая, но лечить нужно, стремена, потом контроль, потом ещё контроль.
Я вышла в коридор с бумажкой и первым делом полезла в телефон писать Антону. Написала: «У Аси дисплазия, нужны стремена». Он прочитал сообщение в 23:40. Ответил утром, одним словом: «Ок».
Вот, собственно, всё, что нужно знать про пять дней в Сочи.
Жить у брата в трёшке вшестером плюс трое младенцев — это не жизнь, это график. Кирилла переселили в зал, на диван. Его комнату отдали нам. Ночью, когда начинал орать один, через минуту подхватывали двое, и Лена вставала вместе со мной, хотя ей в семь на работу. Мы с ней носили их по коридору как две сомнамбулы, каждая с ребёнком, третьего Паша качал в кресле в наушниках с включённым футболом, и это было единственное время суток, когда он выглядел счастливым.
На девятый день Лена сказала за завтраком, глядя в тарелку:
— Марин, я не выгоняю. Ты не подумай. Просто Кирилл в школе засыпает.
— Я знаю.
— Я правда не выгоняю.
— Лен, я поняла. Я ищу.
Искать было особо не на что. Я четыре года не работала — сначала пыталась забеременеть, потом лежала на сохранении, потом родила троих. Все деньги были у Антона. Карта, которой я пользовалась, была привязана к его счёту, и на четвёртый день он её заблокировал. Позвонил и сказал специально ласково:
— Ты же самостоятельная. Вот и будь самостоятельная.
Я села тогда на пол в коридоре между тройной коляской и Пашиными зимними ботинками и минут двадцать не могла встать. Не плакала. Просто не могла встать.
Через две недели он приехал. С матерью.
Галина Петровна вошла первая, посмотрела на детскую, где на Кириллиных полках вместо машинок стояли пачки подгузников, и сказала:
— Ну и что это за общежитие.
— Здравствуйте.
— Здравствуй. Ты понимаешь, что ты позоришь семью?
Антон в это время стоял в дверях и разглядывал сыновей так, будто их за две недели подменили. Они и правда изменились — Гриша начал переворачиваться. Антон этого не видел.
— Марин, — сказал он наконец. — Собирайся. Хватит уже.
— Не хватит.
— Что тебе надо? Скажи прямо, чего ты хочешь, я взрослый человек, я пойму.
— Я хочу, чтобы ты вставал ночью. Хотя бы к одному. Хотя бы через ночь.
Он посмотрел на мать. Мать посмотрела на меня.
— Он работает, — сказала Галина Петровна. — Мужчина должен высыпаться.
— А женщина не должна?
— Я троих подняла, — начала она, — и не ныла...
— У вас трое было погодками или сразу?
Она осеклась. Погодками. С разницей в четыре и в шесть лет. И муж у неё, покойный Пашин тёзка Павел Сергеевич, между прочим, сам стирал пелёнки, она сама сто раз рассказывала за столом на Новый год, гордо, как про подвиг.
Антон разозлился по-настоящему уже в подъезде. Я вышла проводить, чтоб не орали при детях, и он на площадке между этажами сказал:
— Значит так. Квартира моя. Прописка твоя там ничего не значит, спроси у юриста. Захочу — выпишу. Хочешь жить у брата на раскладушке — живи. Через месяц приползёшь.
— Хорошо.
— Что «хорошо»?
— Хорошо, я поняла.
Он ждал скандала. Он к скандалу готовился всю дорогу, я по лицу видела. А я стояла и думала, что мне надо успеть до пяти в МФЦ, а идти туда с тремя детьми невозможно, значит, надо просить Лену отпроситься.
Замок он всё-таки поменял. На следующий же день. Я узнала об этом, когда приехала за коробкой с документами, которую в спешке не забрала: свидетельства о рождении лежали в сумке, а вот моя трудовая, диплом и медицинская карта остались в шкафу в прихожей. Ключ не подошёл. Я позвонила, он не взял. Написала. Он ответил через два часа: «Приезжай в субботу, отдам при матери».
Мне тогда впервые стало по-настоящему страшно — не за себя, а от простой мысли, что этот человек, с которым я спала пять лет, вычислил самое уязвимое место и спокойно на него надавил.
В соцзащите женщина лет пятидесяти по имени Ольга Викторовна долго смотрела мои бумажки, потом сняла очки и спросила:
— А вы что, вообще ничего не оформляли?
— Нет.
— Совсем? Ни единого пособия?
— Муж говорил, что нам не положено. У него зарплата хорошая.
— У вас трое детей до года, — сказала она. — Вы сейчас с мужем живёте?
— Нет.
Она пододвинула мне бланк и стала объяснять, что и как считается. Я сидела и слушала, и мне было стыдно до тошноты — не оттого, что я прошу помощи, а оттого, что четыре года подряд я не знала элементарных вещей о собственной жизни. Антон всегда говорил: «Не забивай голову, я разберусь». Я и не забивала.
Деньги пришли не сразу, через месяц с небольшим, и это оказалось не спасение, а просто воздух: можно было покупать смесь, не пересчитывая мерные ложки, и отдавать Лене за коммуналку, и купить Асе эти чёртовы стремена Павлика, которые стоили как половина моей бывшей зарплаты администратора.
А в ноябре Гриша заболел.
Началось как обычный насморк, все трое хлюпали. К вечеру второго дня он стал дышать так, что было слышно из коридора. Я вызвала скорую в половине двенадцатого. Врач послушал и сказал: обструктивный бронхит, поехали, мать, собирайся, только одного берём.
Я позвонила Антону из машины скорой. Он взял трубку с седьмого гудка, сонный.
— Гришу увозят в больницу. Обструкция. Я с ним, Даня и Ася у Паши.
— Так. И?
— Приедь. Хоть завтра. Паша один с двумя не справится, Лена работает.
Он помолчал, и я услышала, как он садится на кровати.
— Марин, у меня завтра в десять совещание. У меня квартальный отчёт. Ты сама этого хотела, ты сама всё это устроила.
— Это твой сын.
— Я тебя не выгонял, — сказал он. — Ты ушла. Вот и разбирайся.
Я убрала телефон в карман. Фельдшер, парень лет двадцати пяти, сделал вид, что смотрит в окно.
Мы пролежали одиннадцать дней. Гриша в первые сутки лежал под маской, а я сидела рядом на стуле и держала его за ступню — почему-то за ступню, она была тёплая и мокрая. Потом стало легче, начались ингаляции по расписанию, капельницы, и я вдруг обнаружила, что впервые за полгода у меня на руках один ребёнок вместо трёх, и от этого внутри было пусто и стыдно, потому что это было почти похоже на отдых.
На четвёртый день пришла Галина Петровна. Я не сразу её узнала — она стояла в приёмном покое в чужом халате, с двумя пакетами, и выглядела старше, чем в сентябре.
— Тут это, — сказала она. — Бульон. И творог, купила пятипроцентный, я не знаю, какой ты ешь.
— Спасибо.
Мы сидели в коридоре на скамейке. Она посмотрела на Гришу через стекло — его как раз перекладывали — и не пошла внутрь.
— Он не приедет, — сказала я.
— Не приедет, — согласилась она. — Я ему говорила.
— И что он?
— Сказал, что я лезу.
Она открыла сумочку, достала конверт и положила рядом со мной на скамейку, не в руки.
— Тут немного. На лекарства.
— Галина Петровна, не надо.
— Надо, — сказала она резко. — Это моим внукам, а не тебе.
И ушла, не попрощавшись. Я потом ещё долго сидела с этим конвертом и думала, что она ведь всё понимает. Понимает — и всё равно каждое воскресенье варит ему борщ и стирает его рубашки, потому что это её сын, и другого у неё нет.
Антон объявился, когда Гришу выписали. Через два дня. Приехал с большим пакетом, из тех, что дают в детских магазинах, и с порога сказал:
— Ну как он?
— Нормально. Кашляет ещё.
Он вытащил из пакета три костюмчика. Красивые, дорогие. Восемьдесят шестой размер. Нашим было пять месяцев, они носили шестьдесят восьмой.
— Великоваты, — сказал он и засмеялся, будто это была шутка, которую мы вместе придумали. — Ну ничего, вырастут.
Он остался на час. Подержал Даню, испугался, когда тот срыгнул на плечо, отдал его мне. Ася при нём вообще не проснулась. Уходя, в прихожей, он сказал:
— Слушай. Давай заканчивать этот балаган.
— Какой?
— Ну этот. — Он неопределённо повёл рукой в сторону тройной коляски, забившей весь коридор. — Возвращайся. Я мать попрошу, она будет приходить два раза в неделю. И это... я подумал, ты права насчёт ночей. Можно график сделать.
Я стояла и ждала, когда внутри что-нибудь шевельнётся. Полгода назад от одной фразы «ты права» я бы, наверное, разревелась.
— Нет, — сказала я.
— В смысле нет?
— Антон, я тебе звонила из скорой.
— Опять двадцать пять! Я работал!
— Ты не работал. Ты спал. У тебя было совещание в десять утра, а я звонила в двенадцать ночи.
Он покраснел пятнами, как всегда, когда его ловили на мелочи.
— И что, теперь всю жизнь мне это вспоминать?
— Не всю. Просто я теперь знаю, как это будет, если что-то случится. Один раз ты мне уже показал.
— Тебя брат науськал, — сказал он. — Он меня всегда терпеть не мог.
— Паша тут ни при чём.
— Ну-ну. Посмотрим, сколько он тебя тут кормить будет.
Я закрыла за ним дверь и села на пуфик. Из комнаты доносилось, как Кирилл делает уроки вслух — он теперь делал их в зале, под ор трёх младенцев, и, надо отдать ему должное, ни разу не пожаловался.
Развод дали в феврале. Быстро, потому что делить было нечего: квартира его добрачная, машины оформлены на него, куплены до брака, вторая — на его мать. Алименты назначили в половине дохода. По документам у Антона выходило тридцать четыре тысячи, остальное он получал в конверте, и юрист, к которому меня свозил Паша, честно сказал: доказывать серые доходы — это долго, дорого и скорее всего бесполезно. Семнадцать тысяч на троих. Он платил их аккуратно, первого числа, и каждый раз присылал скриншот перевода — не мне даже, а в семейный чат, где остались его мать, моя мама и почему-то Пашина Лена.
Из этого чата все потихоньку вышли, кроме Галины Петровны.
В марте Паша посадил меня работать. Не из жалости — у него горело. Он один тянул четыре газели, три наёмных водителя, и телефон у него звонил с шести утра до одиннадцати вечера, включая те часы, когда он сам был за рулём.
— Ты грамотная, — сказал он. — Диспетчером сядешь. С детьми же сидишь дома, всё равно телефон в руке.
— Паш, я ничего не понимаю в перевозках.
— За неделю поймёшь. Там понимать нечего: адрес, объём, грузчики, цена.
Первую неделю я путала «полторашку» с «трёхтонником» и один раз отправила машину в другой конец города к людям, которые заказывали на завтра. Паша орал в трубку минут пять, потом сказал: «Ладно, забыли, у всех бывает». К концу месяца я вела всю его загрузку в тетрадке в клеточку, потому что таблицы на телефоне у меня не открывались, а ноутбук остался в той квартире, вместе с трудовой, дипломом и медицинской картой, которые Антон, кстати, так и не отдал — сказал, что не нашёл.
В апреле мы съехали. Однушка на первом этаже в старом доме, окна во двор, дешёвая, потому что первый этаж и потому что хозяйка боялась сдавать с детьми, и её уговаривал Паша, лично, полтора часа, с обещанием, что если что — он сам всё отремонтирует. Лена помогала мне мыть там полы и вдруг на кухне расплакалась.
— Ты чего? — испугалась я.
— Да ничего. Стыдно, что я рада.
— Лен.
— Я правда рада, — сказала она, вытирая лицо тряпкой, которой мыла подоконник. — И правда стыдно.
Мы обе засмеялись, и я поняла, что за девять месяцев ни разу ей не сказала спасибо нормально, словами, а всё только «Лен, спасибо» на бегу с ребёнком под мышкой.
Антон приехал посмотреть, где живут его дети, в конце мая. К тому времени они уже вовсю ползали, и однушка была устроена так, что мебели в комнате почти не осталось — три манежа, ковёр и стеллаж. Он постоял в дверях, оценил.
— Тесновато.
— Да.
— Мать говорит, ты работаешь.
— Работаю.
— На брата, — уточнил он.
— На брата.
Он походил по комнате. Ася подползла к нему и вцепилась в штанину, и он взял её на руки — уже увереннее, чем зимой. Она посмотрела на него внимательно, без страха, но и без узнавания, как смотрят на нового человека в поликлинике.
— Слушай, — сказал он, не глядя на меня. — Я тут подумал. Может, попробуем всё-таки? Ну, по-нормальному. Я же не сволочь какая-то. Я просто не понимал тогда.
— А сейчас понимаешь?
Он подумал. Надо отдать ему должное — он честно подумал, секунд десять.
— Ну, в общих чертах.
— Антон.
— Что «Антон»? — он вдруг сорвался, но негромко, потому что на руках была Ася. — Ты хочешь, чтобы я тут расплакался? Мне тридцать четыре года, у меня трое детей, которых я вижу раз в месяц, и мне все, вообще все, каждый выходной говорят, какой я урод. Мать говорит. Серёга говорит, а он мне в Сочи это и организовал, между прочим. Тебе этого мало?
— Мало.
— Почему?
— Потому что ты не ко мне вернуться хочешь. Ты хочешь, чтобы перестали говорить.
Он поставил Асю на пол, аккуратно, придержав, пока она уцепится за манеж.
— Дура ты, Маринка, — сказал он устало. — Тебе одной с тремя всю жизнь.
— Я и так с тремя одна. Разница только в том, что теперь никто не орёт из-за посуды.
Он ушёл. На лестнице обернулся и сказал, что в июне подкинет сверх алиментов, на летнее, если премию дадут. Премию, кажется, не дали.
Утром в понедельник телефон зазвонил в шесть сорок. Я как раз держала Даню на коленях с бутылкой, Гриша орал в манеже, требуя своей очереди, Ася спала.
— Диспетчерская, слушаю вас, — сказала я и зажала трубку плечом. — Да, есть свободная на девять. Куда везём?
