— Никто из тебя так и не вышел, — сказал отец в зале, который принадлежал дочери
Когда Семён Андреевич поднялся из-за длинного стола, зал послушно притих. Он всегда умел делать так, чтобы люди переставали жевать, переговариваться и смотреть по сторонам. Не повышал голос, не стучал ложкой по бокалу, просто вставал, расправлял плечи и несколько секунд молчал, будто давал всем время вспомнить, кто здесь главный.
Татьяна стояла у окна за последним рядом столов. Её посадили возле дальней родственницы, которая плохо слышала, и рядом с юношей из семьи отцовского партнёра. Но за вечер она успела посидеть там минут десять. Сначала мать попросила проверить рассадку, потом — узнать, почему задерживают горячее, потом — отнести в гардероб пакет с подарочными коробками. Татьяна привыкла к таким поручениям. В их семье её будто приглашали не праздновать, а быть под рукой.
— Друзья, — начал отец, держа в руке фужер с морсом, потому что врачи давно запретили ему крепкие напитки. — Семьдесят лет — возраст, когда человек уже может посмотреть назад и честно сказать: получилось у него что-то или нет.
Гости одобрительно загудели. Кто-то у центрального стола сказал: «У вас-то получилось, Семён Андреевич», и отец принял это как должное, с лёгким наклоном головы. Зоя Михайловна сидела рядом с ним, прямая, аккуратная, с жемчужной нитью на шее. Она улыбалась так, как улыбалась всю жизнь: мягко для чужих и настороженно для своих.
— Я благодарен судьбе за жену, которая была рядом, — продолжал отец. — За сына, который не подвёл фамилию. За внуков. За дело, которое я строил не пустыми словами, а характером.
Татьяна посмотрела на брата. Роман сидел рядом с женой, положив руку на спинку её стула. Он был в новом сером костюме, с дорогими часами, с выражением человека, которого сейчас будут хвалить и который заранее готов принять похвалу с правильной долей скромности. Его жена Лидия чуть наклонила голову и уже держала ладонь возле лица, готовясь изобразить удивление.
Отец вынул из внутреннего кармана плотный конверт.
— Роман, подойди ко мне.
Брат поднялся не сразу. Он умел тянуть паузу, как отец, и это всегда нравилось родителям. В детстве Романа хвалили за уверенность, за широкий шаг, за громкий голос. Татьяну за те же качества называли упрямой. Когда Роман бросил институт и вернулся в семейную фирму, отец сказал, что сын рано понял настоящую жизнь. Когда Татьяна получила стипендию и уехала учиться сама, мать сказала, что девочке не стоило так далеко отрываться от семьи.
— Ты много сделал для нас, — сказал Семён Андреевич, обнимая сына за плечи. — Ты рядом в работе, ты держишься за своё, ты понимаешь, что такое ответственность. Поэтому я решил передать тебе дом у водоёма. Документы уже готовят. Пусть это будет мой подарок тебе и твоей семье.
В зале зааплодировали. Лидия прикрыла рот ладонью. Роман обнял отца крепко, с той показной теплотой, которую хорошо видят гости. Кто-то крикнул: «Сын заслужил!» Зоя Михайловна вытерла уголок глаза, хотя Татьяна была уверена: о подарке знали все, кроме тех, кому полагалось удивляться.
Она хотела выйти в коридор, пока все смотрели на Романа. Не из зависти. Дом у водоёма не был ей нужен. Ей хотелось уйти от той липкой семейной радости, где для неё всегда находилась роль свидетельницы чужих наград. Но в этот момент один из приятелей отца, круглолицый мужчина с тяжёлым подбородком, громко спросил:
— А дочери что приготовили, Семён Андреевич? Или это следующий сюрприз?
Смех сначала был лёгким, почти безопасным. Потом гости начали оборачиваться. Татьяна ощутила на себе десятки взглядов. Её словно вытащили из угла и поставили под яркий свет не для поздравления, а для оценки.
Отец посмотрел на неё. В его лице мелькнуло раздражение, будто её имя испортило хорошо выстроенный тост.
— Татьяне? — переспросил он. — За что?
Зал притих не сразу, но разговоры стали тише.
— Человеку надо сначала чего-то добиться, — продолжил Семён Андреевич уже увереннее. — Роман работает, семью держит, дело знает. А Таня у нас всю жизнь где-то рядом. Ни понятной должности, ни семьи, ни результата, который можно людям показать. Живёт тихо, ну и пусть живёт. Не всем же быть полезными.
Роман отвёл взгляд к столу. Лидия чуть заметно улыбнулась. Мать не подняла головы, только поправила салфетку на коленях.
— Не обижайся, дочь, — добавил отец тем голосом, которым человек заранее снимает с себя вину. — Я говорю прямо. Нечего давать тому, кто ничего не построил. Никто из тебя так и не вышел.
Эти слова не ударили неожиданно. Они были знакомыми. Отец говорил их раньше иначе: «Роман деловой, а ты витаешь». «Тебе бы хоть какую-то нормальную работу». «Не всем дано». Но при гостях, под люстрами, в новом банкетном зале, где её мать полдня расставляла карточки с именами, они прозвучали особенно буднично. Будто речь шла не о живом человеке, а о неудачной покупке, которую давно пора списать.
Круглолицый приятель отца хмыкнул. Несколько человек поддержали его коротким смехом, и зал поспешил вернуться к удобному шуму. Сильный сказал — остальные согласились. Так всегда и было.
Зоя Михайловна подошла к дочери через минуту, когда отец уже принимал поздравления за щедрость.
— Таня, только не начинай, — сказала она тихо. — У отца праздник. Он разволновался.
— Он сказал то, что думает.
— Сейчас не время выяснять отношения.
Это была мамина главная защита от всего неприятного. Не время говорить, что Роману закрывали долги из семейных денег, а Татьяне советовали не рассчитывать на помощь. Не время вспоминать, что её дипломы никогда не висели на стене, а школьные кубки брата до сих пор стояли в отцовском кабинете. Не время объяснять, что за её «тихой жизнью» давно были сотрудники, объекты, кредиты, сделки и люди, которым она платила зарплату вовремя даже в самые трудные месяцы.
— Администратор спрашивала про торт, — сказала Татьяна.
Мать выдохнула с облегчением. Так ей было проще: дочь снова становилась полезной, понятной, удобной.
— Проверь, пожалуйста. И скажи, чтобы свечи вынесли после песни.
Татьяна вышла из зала. В коридоре было прохладнее, ковёр глушил шаги, за дверями гремел чужой смех. Возле стойки администратора стояла Оксана, управляющая сменой. Она увидела Татьяну и сразу выпрямилась.
— Татьяна Сергеевна, к вам приехали из делового обозрения. Я пыталась связаться с вашим помощником, он подтвердил, что вопрос срочный.
— Сейчас?
— Да. Я проводила Павла Викторовича в малую переговорную. В общий зал не стала.
Оксана говорила без суеты, но глаза у неё были внимательными. Она знала, кому принадлежит этот комплекс. Знала, кто настоял на ремонте кухни, кто заменил старую проводку, кто запретил сокращать смену уборщиц после открытия. В этом здании Татьяна была не «дочь Семёна Андреевича». Здесь её называли по имени-отчеству и не просили проверить торт, если вопрос не касался дела.
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Я поговорю с ним.
В малой переговорной не было праздничного блеска. Стол, графин с водой, несколько стульев, папки на полке, ровный свет. У окна стоял худой мужчина лет пятидесяти, с кожаной папкой в руках. Он обернулся сразу, будто ждал не просто владельца компании, а последнюю недостающую строку в материале.
— Татьяна Сергеевна, добрый вечер. Павел Кравцов, обозрение «Капитал и среда». Простите за визит в такой день. Ваш офис три недели отклонял запросы, а материал уходит завтра утром.
— Поэтому вы приехали на семейный праздник?
— Я приехал туда, где вас удалось найти. Материал касается группы собственников коммерческой недвижимости. Формально активы оформлены через несколько управляющих компаний, но конечный владелец прослеживается. Мы хотим дать вам возможность прокомментировать публикацию.
Татьяна подошла к столу. Павел Викторович разложил выписки, схемы владения, фотографии объектов. Там были склады, торговые галереи, офисные этажи, старые производственные корпуса, которые она выкупала почти без надежды на быстрый доход и приводила в порядок годами. Был и этот банкетный комплекс. Его бронировала Лидия через праздничное агентство, поэтому отец не видел договор и не интересовался юрлицом. Он выбрал зал по фотографиям и отзывам знакомых, даже не спросив, кто владелец.
— Вы понимаете, что я не люблю публичность, — сказала Татьяна.
— Понимаю. Но рынок уже обсуждает ваши сделки. Мы можем написать без личных деталей, если вы подтвердите факты или откажетесь от комментария.
За дверью послышались быстрые шаги. Татьяна не успела ответить. Дверь открылась без стука, и в комнату вошёл отец. За ним — мать, Роман и Лидия. Семён Андреевич держался прямо, но в лице его уже было не прежнее торжество, а настороженность человека, который увидел движение за своей спиной.
— Что здесь происходит? — спросил он. — Таня, кто этот человек?
Павел Викторович убрал руку с папки и встал.
— Добрый вечер. Я приехал по рабочему вопросу к Татьяне Сергеевне.
— По какому ещё рабочему вопросу? — отец усмехнулся, но усмешка вышла жёсткой. — Если речь о бизнесе, вы ошиблись дверью. Бизнесом в нашей семье занимаюсь я и мой сын.
— В данном случае я пришёл именно к вашей дочери.
Семён Андреевич посмотрел на Татьяну так, будто она поставила его в неловкое положение нарочно.
— Объясни, — сказал он.
— Павел Викторович готовит материал о собственниках коммерческой недвижимости в городе, — ответила она. — В списке есть мои объекты. Он приехал за комментарием.
— Твои объекты, — повторил отец.
Роман шагнул к столу и повернул к себе верхний лист. Он читал быстро, как человек, который умеет читать именно такие бумаги: сначала названия юрлиц, потом адреса, потом доли. Татьяна видела, как у него меняется линия рта.
— Это что? — спросил он. — Это Заводская, сорок два? Галерея на Заводской твоя?
— Управляющей компании, в которой сто процентов у меня.
— А склады на объездной?
— Тоже.
Павел Викторович кашлянул и сказал вежливо, без нажима:
— В материале, кроме прочего, указан этот комплекс. Банкетный и гостиничный корпус. Я хотел уточнить площадь, у нас две разные цифры в выписках.
— Какой комплекс? — переспросил отец.
— Этот, — сказал журналист. — В котором мы находимся.
В переговорной было слышно, как за стеной ведущий объявляет конкурс и гости смеются в такт музыке. Лидия чуть отступила к двери, будто ей стало неудобно стоять так близко. Зоя Михайловна взяла мужа под руку, но он не заметил.
В этот момент дверь приоткрылась, и заглянула Оксана.
— Татьяна Сергеевна, простите. Торт готов. Выносить после песни или сейчас? И бармен спрашивает, продлевать ли смену, гости просят до полуночи.
— После песни, — сказала Татьяна. — Смену продли, оплатим отдельно. И передай на кухню, чтобы горячее для второго стола больше не задерживали, там пожилые люди.
— Хорошо.
Дверь закрылась. Отец стоял и смотрел на закрытую дверь. У него было лицо человека, который слышал каждое слово и всё равно не собирался с ним соглашаться.
— Ты арендуешь этот зал? — спросил он наконец.
— Нет, папа. Я его построила. Точнее, купила недостроенный корпус восемь лет назад и достроила. Кухню переделывали дважды.
— Лида, — сказал отец, не оборачиваясь. — Ты через кого бронировала?
— Через агентство, — тихо ответила Лидия. — Мне дали три варианта, я выбрала по фотографиям. Я не смотрела, кто владелец, зачем мне…
— То есть я семьдесят лет отпраздновал в доме своей дочери и узнал об этом от корреспондента.
— Ты не спрашивал, — сказала Татьяна.
Она сказала это ровно, но отец услышал в этом другое. Он всегда слышал в её словах вызов, даже когда его там не было.
Павел Викторович закрыл папку.
— Татьяна Сергеевна, мне достаточно двух подтверждений и одной цифры. Остальное я готов не публиковать.
— Публикуйте всё, что есть в выписках, — сказала она. — Это открытые данные. От личных деталей воздержитесь. Про семью — ни строки.
— Как скажете.
Он уточнил площадь, записал, поблагодарил и вышел. Дверь за ним закрылась мягко, а тишина, которая осталась, была неудобной для всех, кто в ней стоял.
— Ты понимаешь, что ты сделала? — спросил отец.
— Что я сделала?
— Ты меня выставила дураком перед всем городом. Ты сидела и слушала, как я говорю о тебе, и молчала. Специально молчала. Чтобы потом вот так.
— Я вышла из зала до того, как ты про меня заговорил, — сказала Татьяна. — Меня попросили проверить торт. Как всегда.
— Не надо мне тут, — отец махнул рукой. — Я про другое. Ты годами врала.
— Я ни разу не соврала. Ты спрашивал у меня один раз, три года назад, работаю ли я ещё «в той конторе». Я сказала, что работаю на себя. Ты сказал: «понятно, значит, нигде».
— Таня, — вмешалась мать. — Не сейчас.
— Мама, здесь нет гостей. Здесь только мы. Когда, если не сейчас?
Зоя Михайловна поправила жемчуг на шее и посмотрела в сторону.
Роман сложил бумаги обратно в аккуратную стопку — привычка человека, который работает с документами и любит, чтобы всё лежало ровно.
— Пап, давай в зал, — сказал он. — Люди ждут. Разберёмся потом.
— Погоди ты со своими людьми, — отец повернулся к дочери. — Сколько у тебя всего этого?
— Зачем тебе цифра?
— Я твой отец.
— Ты полтора часа назад объяснил гостям, что мне ничего не полагается, потому что я ничего не построила. Цифра тебе теперь зачем?
— Я говорил то, что видел! — он повысил голос впервые за вечер. — Ты приезжаешь два раза в год, в старой куртке, на машине, которую я даже не смотрел, ничего не рассказываешь, замужем не была, детей нет. Что я должен был видеть?
— Ты мог спросить.
— Я тебя с четырёх лет кормил и одевал, — сказал он. — Я тебе фамилию свою предлагал, когда тебе десять было. Ты сказала, что у тебя своя есть. Помнишь? Вот с тех пор ты и живёшь со своей.
— Сеня, — тихо сказала мать.
— А что «Сеня»? Я неправду сказал?
— Правду, — согласилась Татьяна. — Всё правду.
Она взяла со стола графин, налила себе воды и выпила. Руки у неё были спокойные, и это, кажется, злило отца больше всего остального.
— Иди к гостям, — сказала она. — Свечи вынесут после песни. Я всё оплатила заранее, так что за счёт не переживай.
— Что значит оплатила?
— Значит, что вы отдыхаете, а я потом подпишу акт списания по себестоимости. Лида, ваш аванс агентству вернут в понедельник. Скажи им, чтобы прислали реквизиты.
Лидия открыла рот и не нашла, что ответить.
Отец постоял ещё секунд десять, потом развернулся и вышел. Мать пошла за ним, оглянувшись на дочь в дверях — тем самым взглядом, который у неё был всю жизнь: «видишь, что ты натворила». Роман задержался.
— Ты правда не могла сказать? — спросил он.
— А ты правда не знал?
Он посмотрел на неё и не стал делать удивлённое лицо. За это она его почти уважала.
— Год назад Кульков сказал мне, что галерею на Заводской держит какая-то Татьяна. Я подумал: совпадение. Потом ещё раз услышал. Ну и всё.
— И ты промолчал.
— А зачем мне было говорить? — Роман пожал плечами. — Мне так было спокойнее.
— Спасибо за честность.
— Ты тоже молчала не из скромности, Таня, — сказал он уже в дверях. — Ты ждала, когда он сам заметит. Восемь лет ждала. Вот и дождалась, как получилось.
Он ушёл в зал, где играла музыка. Он был прав, и Татьяна ещё долго стояла у стола, собирая в голове возражения, которые никуда не годились.
Она вернулась к гостям и досидела до конца. Отец произнёс ещё один тост — про сына, про внуков, про то, что дело должно оставаться в надёжных руках. Про дочь не сказал ни слова, будто в переговорной вообще ничего не произошло. Но что-то в зале уже сдвинулось: Оксана дважды подошла к Татьяне с вопросами при всех, официанты обращались к ней, и круглолицый Аркадий Львович, тот самый, что спрашивал про подарок дочери, к десерту оказался рядом и говорил про свои торговые площади в старом районе так, будто они с Татьяной сто лет знакомы. Он даже достал визитку. Отец видел это со своего места и смотрел в тарелку.
Материал вышел во вторник утром. Без личных деталей, как договорились: сухой список компаний, объектов, оценка портфеля, две цифры по выручке, комментарий «собственник подтвердил структуру владения». Про юбилей — ни строки. Про фамилию Семёна Андреевича — ни строки, потому что фамилия у Татьяны была другая.
К обеду телефон у неё звонил не переставая. Звонили две тётки, звонил двоюродный брат, которого она видела последний раз на похоронах, звонила старая подруга матери с предложением «просто поболтать». Звонили банки, риелторы и незнакомый мужчина, который хотел обсудить «взаимовыгодное партнёрство» и не смог объяснить, в чём оно.
Отец не позвонил. Мать тоже. Первые дни Татьяна проверяла телефон чаще, чем нужно, и злилась на себя за это.
Роман приехал через две недели, в четверг, к концу дня. Позвонил снизу, сказал: «Я на парковке». Она попросила подняться.
Он вошёл в её кабинет и осмотрелся с любопытством человека, который представлял себе всё иначе. Кабинет был скучный: серый стол, два монитора, папки, чайник, на стене — план объекта в разрезе с пометками карандашом.
— Я думал, у тебя тут дуб и кожа, — сказал он.
— Дуб на объектах.
Роман сел, поставил портфель на колени и не стал делать вид, что приехал по-родственному.
— Мне нужна твоя помощь. По-нормальному, по-деловому. Не как сестре.
— Слушаю.
Он рассказал. Рассказывал грамотно, без нытья, и Татьяна поняла с середины, что ситуация хуже, чем он собирается признать. Фирма отца — подряды по инженерным сетям, три бригады, техника в лизинге. Три года назад под расширение взяли кредит, двадцать восемь миллионов, залогом пошёл дом у водоёма, потому что он был единственным чистым активом. Дальше — два контракта с муниципальным заказчиком, задержка оплаты почти на год, потом суд, потом частичное взыскание, потом ещё один кредит на выплату зарплат. Сейчас остаток по первому — двадцать один миллион с копейками, просрочка четвёртый месяц, банк прислал требование и говорит про залог уже без вежливых оборотов.
— Отец знает? — спросила Татьяна.
— Отец сам подписывал. — Роман смотрел в стол. — Он поэтому и переписывает дом на меня. Хотел на юбилее красиво объявить, чтобы никто не спрашивал, зачем срочно.
— Дом в залоге. Ты не сможешь принять дарение без согласия банка.
— Я это узнал через неделю после юбилея. От юриста. — Он усмехнулся коротко и невесело. — Отец, когда я ему сказал, ответил, что «решим по ходу».
— То есть тебе подарили долг, а ты аплодировал.
— Я аплодировал не этому.
Он попросил три варианта, на выбор: закрыть кредит и войти в фирму долей, или дать поручительство под новую кредитную линию, или просто занять двадцать пять миллионов на два года под процент, «любой, какой скажешь».
Татьяна выслушала до конца, не перебивая, потом взяла лист и попросила цифры: обороты за три года, дебиторка, лизинговые платежи, состав бригад, кто из заказчиков платит вовремя. Роман отвечал не на всё. На четвёртом вопросе он начал говорить «примерно», на шестом — «надо смотреть».
— Ром, я не буду закрывать этот кредит, — сказала она.
— Почему?
— Потому что вы платите зарплату из кредитов уже второй год, у вас нет ни одного заказчика, который платит в срок, и вы не можете отказаться от муниципальных контрактов, потому что других у вас нет. Если я дам двадцать пять, через восемь месяцев вы придёте за следующими двадцатью. И это будут уже мои двадцать пять, а не банковские.
— Ты можешь себе позволить.
— Могу. И не буду.
Он посидел молча, потом сказал:
— Значит, банк заберёт дом.
— Банк выставит его с торгов и продаст за две трети цены. И останется ещё остаток долга, который повесят на фирму и на отца лично, потому что он там поручитель. Так тоже бывает.
— Спасибо, что объяснила.
— Есть другой вариант, — сказала Татьяна. — Я покупаю дом. По рыночной, не по торговой. Сделка через банк, деньги идут прямо в погашение кредита, залог снимают, остаток суммы — отцу на счёт. Кредит закрыт, взыскания нет, поручительство отца прекращается. Дальше вы разбираетесь с лизингом и дебиторкой сами.
Роман поднял голову.
— Ты хочешь купить наш дом.
— Я хочу закрыть ваш кредит единственным способом, который не сделает меня вашим постоянным кассиром. Рыночная — примерно двадцать семь. Оценщика возьмём независимого, не моего.
— Отец не согласится.
— Тогда пусть не соглашается.
Он встал, взял портфель, дошёл до двери и остановился.
— Ты специально, да?
— Что специально?
— Дом. Ты же его помнишь. Ты там сама плитку на террасе укладывала, тебе пятнадцать было.
— Шестнадцать, — сказала Татьяна. — И нет, не специально. Просто это единственный ваш актив, который стоит настоящих денег. Так получилось.
Отец приехал в субботу. Без звонка, что было на него похоже. Татьяна жила в обычной трёхкомнатной квартире в новом доме на набережной, и, кажется, это его тоже сбило: он оглядел прихожую, кухню, куртку на крючке и сказал первое, что подумал:
— Могла бы получше жить.
— Мне нравится.
Он сел за кухонный стол, сложил руки. Постарел он за эти три недели заметно, и это было неприятно видеть.
— Роман сказал, ты хочешь дом купить.
— Да.
— Я его строил четыре года. Своими руками половину.
— Я помню. Я тебе раствор носила.
— Носила, — согласился он. — Носила.
Он помолчал, потом сказал то, зачем приехал:
— Продай мне его обратно потом. Через год-два. По той же цене.
— Нет.
— Почему?
— Потому что через год-два ты придёшь и скажешь, что заплатишь позже. И я или соглашусь и потеряю дом и деньги, или откажу, и мы будем ругаться уже об этом.
Отец побагровел.
— Ты меня за кого держишь?
— За человека, у которого просрочка четвёртый месяц.
Он ударил ладонью по столу — не сильно, скорее по привычке. Потом убрал руку.
— Ты мстишь.
— Если бы я мстила, я бы просто ничего не делала. Банк бы забрал дом за восемнадцать, и вы бы ещё три года платили остаток.
— Тебе так нравится, когда я это слушаю?
— Мне никак, папа. Мне просто надоело быть тем человеком, о котором в вашей семье говорят «пусть живёт».
Он смотрел на неё долго. И потом спросил — и она поняла, что это самое настоящее, что он спросит за весь разговор:
— Почему ты не сказала?
— А что бы изменилось?
— Я бы гордился, — сказал отец. — Я бы всем рассказал. Ты бы вон там за столом сидела, а не торт проверяла.
— Я говорила, — сказала Татьяна. — Три года назад я приехала на майские и рассказала маме. Всё: обороты, объекты, сколько людей у меня работает. Я привезла ей папку. Хотела, чтобы вы вместе посмотрели.
Отец нахмурился.
— Мне никто ничего не приносил.
— Я знаю.
Он сидел и переваривал это дольше, чем следовало. Потом встал и уехал, ничего не сказав про сделку.
Мать позвонила в тот же вечер. Голос у неё был обиженный, будто её оскорбили.
— Зачем ты отцу это сказала?
— Значит, ты помнишь папку.
— Таня, я тогда правильно сделала. У него давление, у него в тот год как раз с контрактом всё рухнуло. Он бы услышал, что у тебя всё хорошо, и ему стало бы обидно.
— Обидно, что у дочери всё хорошо.
— Обидно, что не у Ромы. — Мать выдохнула в трубку. — Ты пойми, Ромка же на нём весь, они вместе. А ты сама по себе, ты сильная, ты бы и без нас… И я подумала: пусть пока не знает. Успокоится, а потом расскажешь.
— Три года «потом».
— Я не хотела, чтобы в доме стало плохо.
— В доме и так было плохо, мама. Просто не тебе.
Мать заплакала. Она умела плакать так, что виноватым оказывался тот, кто на другом конце провода, и Татьяна знала это с детства, и всё равно у неё сжало горло.
— Я тебя не бросаю, — сказала она наконец. — Я закрою их кредит, как договорились. Дом будет мой. Ты сможешь приезжать туда, когда захочешь, только предупреждай.
— Как это — предупреждать? — не поняла мать. — А отец?
— Отец пусть тоже предупреждает.
— Я у него спрошу, — сказала Зоя Михайловна.
И это был весь ответ, который Татьяна получила за три года.
Сделку закрывали больше двух месяцев. Банк тянул с согласием, оценщик приезжал дважды, юрист Романа переписывал договор четыре раза, пытаясь вставить пункт о преимущественном праве обратного выкупа, и каждый раз юрист Татьяны его снимал. Отец на подписание не пришёл — прислал доверенность на Романа и справку из поликлиники, которую никто не просил. Деньги ушли в банк в тот же день, залог снялся через неделю, а через двенадцать дней Семён Андреевич позвонил дочери сам и сказал, что «двадцать один с копейками» пришлось делить не так, как он рассчитывал, потому что лизинг тоже требовал, и хорошо бы ещё немного.
— Нет, — сказала Татьяна.
— Я так и думал, — ответил отец и положил трубку.
Фирму они не потеряли. Роман сократил две бригады из трёх, продал старый экскаватор, ушёл из муниципальных контрактов в частные подряды и к весне начал платить вовремя. Он не звонил сестре три месяца, а потом позвонил и спросил совета по договору с торговой сетью, и они говорили сорок минут по-деловому, и оба сделали вид, что так и надо.
Осенью Аркадий Львович выдавал дочь замуж и снял тот самый зал. Татьяна приехала на объект по своим делам, зашла посмотреть, как поставили свет, и услышала из-за колонны голос отца. Отец был среди гостей, в том же костюме, что на юбилее, и рассказывал двум мужчинам:
— …конечно, дочь. Тут всё её. Я ей в самом начале и говорил: не бойся, влезай в этот корпус, он гнилой, зато дешёвый. Она в меня пошла, характер мой.
Мужчины кивали. Татьяна постояла, послушала и не вышла из-за колонны. Ей хотелось поправить, назвать год, напомнить, что в тот год он не разговаривал с ней восемь месяцев из-за проданной бабушкиной квартиры, и ещё хотелось просто уйти. Она ушла.
В дом у водоёма она поехала в конце октября — впервые как хозяйка, а не как гостья. Роман к тому времени вывез оттуда лодку, мангал и генератор; они разминулись, он оставил ключи у охраны и записку: «Насос в подвале я не трогал, он всё равно ваш». Слово «ваш» она перечитала дважды.
Дом стоял холодный, пустой, с чужими следами: в кабинете на стене остался светлый прямоугольник от фотографии, в кухне — календарь за прошлый год. Она обошла комнаты, включила котёл, вызвала мастера на воду и просидела до темноты за столом на террасе, на той самой плитке, которую в шестнадцать лет укладывала неровно и за которую ей тогда влетело.
Отец приехал в ноябре. Позвонил в воротах, без предупреждения, с чехлом удочек и сумкой.
— Открывай, — сказал он в домофон. — Холодно.
Она открыла. Он прошёл по дому уверенно, как ходил здесь двадцать лет, отметил, что котёл шумит, что дверь на террасе рассохлась, что «зря ты березу под окном оставила, корни фундамент подымут». Потом поставил сумку в маленькой спальне у лестницы, где всегда спал, и сказал:
— Я на два дня. Клюёт ещё.
— Хорошо, — сказала Татьяна. — Только звони заранее.
— Кому звонить? Тебе?
— Мне. Или охране, если меня нет.
Он посмотрел на неё, готовый начать. Она видела, как он подбирает первую фразу — про то, кто здесь сажал яблони и кто носил раствор. Потом он передумал и просто спросил:
— Сеть можно поставить у камышей? Или ты теперь по правилам живёшь?
— По правилам, — сказала она. — Ставь удочку.
Он фыркнул, но пошёл разбирать снасти.
Утром ей нужно было в город к восьми, на объект на Заводской. Она уехала в шесть, пока отец спал, и, выезжая за ворота, набрала охрану.
— Дмитрий, доброе утро. В доме мой отец, Семён Андреевич, он до воскресенья. Запиши в журнал: пропускать, когда приедет. И заранее не надо мне звонить, просто открывайте.
