— Я тут подумал, Ева. Нам пора пересмотреть статус этой квартиры. Даниил отложил джойстик от своей дорогущей игровой приставки, потянулся в кресле и посмотрел на жену.
Ева как раз складывала выстиранные полотенца на краю дивана. Услышав заявление мужа, она прекратила работу и посмотрела на него.
— Какой еще статус? — Юридический. Даниил сделал максимально серьезное лицо и поправил воротник рубашки.
— Мы женаты два года. Я вкладываюсь в бюджет, покупаю продукты. А по документам я тут кто? Никто. Гость. Мне некомфортно жить на птичьих правах, понимаешь? Ева бросила полотенце в стопку. Она купила эту квартиру за три года до знакомства с Даней. Работала диспетчером днем, а по вечерам брала подработки с документами. Закрыла ипотеку досрочно, отказывая себе вообще во всем, от новых сапог до отпуска на море.
Даниил же называл себя свободным дизайнером. Большую часть времени он ждал вдохновения, рубился в приставку и изредка приносил какие-то копейки за мелкие заказы. Квитанции за коммуналку, бытовую химию, интернет и крупные покупки Ева давно тащила сама.
— Дань, ты серьезно сейчас? Ева присела на подлокотник дивана. — Ты покупаешь продукты раз в неделю. И то — чипсы, энергетики и мясо, которое сам же и съедаешь за два дня. О каких вложениях речь?
— Начинается! Муж картинно закатил глаза. — Вечно ты все переводишь в рубли и чеки. Я говорю про доверие! Про энергетику дома. Вот Валерка с женой развелся, и она его с голой задницей на мороз выкинула. Потому что квартира была ее. Я так не хочу. Мне нужны гарантии на будущее.
— Какие тебе нужны гарантии от моей добрачной квартиры? — Справедливые.
Даниил упрямо скрестил руки. — Перепиши на меня хотя бы половину. Это будет честно. Как доказательство твоей любви и того, что у нас настоящая семья. Мы же планируем детей когда-нибудь? Куда я принесу ребенка, в чужой угол?
Ева смотрела на мужа и не верила своим ушам. Она ожидала многого, но такая откровенная незамутненная наглость пробила очередное дно. — Спи давай, гарант.
Она выключила верхний свет и ушла на лоджию за остатками белья. Развивать этот бредовый разговор она не стала. Решила, что муж просто наслушался жалоб своего разведенного друга Валерки и к утру забудет. Она ошиблась. Даниил не просто не забыл, он привлек тяжелую артиллерию.
Утром в субботу в прихожей звякнули ключи. Ева даже не успела выйти из кухни, как в коридоре появилась Фаина Борисовна. Мать мужа открыла дверь своим ключом, который ей выдали на всякий случай — поливать цветы, когда они ездили в отпуск. Свекровь была при полном параде: строгий вязаный кардиган, идеальная укладка, очки на золотистой цепочке. В руках она держала пакет с дешевыми пряниками по акции. Даниил тут же материализовался из комнаты, словно ждал этого визита под дверью.
— Доброе утро, девочки. Фаина Борисовна разулась, аккуратно поставила туфли у порога и прошла прямиком за обеденный стол, по-хозяйски отодвинув стул. — Ева, присядь. Нам нужно серьезно поговорить о будущем нашей семьи. Ева ополоснула пальцы под краном, стряхнула воду и присела с краю стола.
— Я вас внимательно слушаю. — Данечка мне все рассказал. Свекровь положила руки на стол. — О том, как ты вчера отреагировала на его законную просьбу. Я, признаться, разочарована. Мы приняли тебя в семью как родную, а ты ведешь себя как торговка на рынке. — Законную просьбу подарить ему половину моей квартиры? Ева подняла бровь.
— Быстро перепиши свою квартиру на Данечку! Фаина Борисовна повысила голос. — А то он у тебя на птичьих правах живет. Сегодня ты в настроении, а завтра психанешь и выгонишь мальчика на улицу? Ему нужно спокойствие для творчества!
— Мальчику тридцать пять лет. Ева не повышала голос, но интонация стала жестче. — И если мальчик боится улицы, ему стоит найти постоянную работу. А не сидеть с джойстиком сутками напролет. — Не смей попрекать его деньгами!
Фаина Борисовна хлопнула ладонью по столу. — Он творческая личность! Он вносит огромный вклад в ваш быт. Кто микроволновку купил в прошлом году? — На деньги, которые одолжил у моей мамы и не отдал? Ева подалась вперед.
— Давай по фактам, Фаина Борисовна. Квартира моя. Ипотеку платила я. Никаких долей здесь не будет. Тема закрыта, и больше мы к ней не возвращаемся. Даниил шумно отодвинул табурет и вскочил. — Я так и знал!
Он с обидой посмотрел на мать. — Мама, ты видишь? Ей плевать на семью! Она только за свои квадратные метры трясется. Валерка предупреждал, что все бабы одинаковые. Как деньги с меня тянуть — так семья, а как долю отписать — так сразу моя квартира! — Вижу, сынок.
Свекровь сочувственно покачала головой. — Жить с женщиной, которая не готова стать с тобой одним целым — это мука. Она перевела строгий взгляд на невестку.
— Значит так, Ева.
Фаина Борисовна сняла очки и положила их на стол рядом с пряниками.
— Или даришь половину квартиры моему сыну, или мы уходим. Сегодня же. И назад не проси, я тебя знаю, ты гордая.
Ева встала, отодвинула стул и молча пошла в кладовку. Достала оттуда большую клетчатую сумку, с которой Даниил приехал два года назад, и рюкзак, и еще спортивную сумку, в которой он когда-то носил вещи в бассейн, ходил три раза и бросил.
Она поставила все это в коридоре у обувной полки.
— Собирайся. Часа тебе хватит?
Даниил замер посреди кухни. Он ждал слез, ждал криков, ждал, что она начнет объяснять, доказывать, что у нее нет денег на юриста, что он ее не любит. К сумкам он был не готов.
— Ты чего, серьезно? — Совершенно. — Мам, ты видишь? — Вижу.
Фаина Борисовна поднялась, аккуратно надела очки и стала складывать пряники обратно в пакет, будто забирала со стола свой вклад в этот дом.
— Значит, вот так. Ну ничего. Через три дня приползешь, будешь звонить, извиняться. Только Данечка уже подумает, стоит ли брать назад.
Собирался Даниил долго, часа два. Ева слышала, как он ходит по комнате, как открывает и закрывает шкаф, как звенит железом от приставки. Он вынес в коридор коробку с консолью, обмотанной проводами, поставил ее аккуратнее, чем свои вещи, и сел завязывать кроссовки.
— Ты пожалеешь, — сказал он снизу, не поднимая головы. — Такого, как я, ты больше не найдешь. — Это точно.
В прихожей Ева протянула руку.
— Ключи.
Даниил снял со связки свой ключ, подумал и положил на полку. Фаина Борисовна свою сумочку прижала к себе.
— А мой я оставлю. Это ключ от квартиры моего сына. — Это ключ от моей квартиры. И сына здесь больше нет. — Ой, какие мы юридически грамотные, — сказала свекровь и вышла первой.
Ева закрыла за ними дверь, постояла в тишине и обнаружила, что руки у нее слегка дрожат. Не от страха. От того, что все это происходило по-настоящему.
В понедельник она отработала смену, задержалась на полчаса из-за аварии на седьмом участке и приехала домой в восьмом часу. В коридоре пахло чужим табаком. В комнате, где стоял стол, было пусто: не было ноутбука. Не было даже коврика для мыши. На кухне на стене остались два светлых прямоугольника и висящий провод — микроволновки тоже не было.
На столе лежала записка, вырванная из ее же блокнота для показаний счетчиков: «Забрал свое».
Ева набрала мужа. Он ответил сразу, будто ждал.
— Даня, где мой ноутбук? — У меня. — Он мне нужен. У меня работа, сдача в среду. — Он не твой, — сказал Даниил с той особой спокойной наглостью, которая появлялась у него, когда он считал, что нашел в правилах лазейку. — Он куплен в браке. Значит, совместно нажитое. Пополам. А пополам его не распилишь, поэтому пока он у меня. Валерка объяснил, как это работает. — Валерка юрист? — Валерка через это прошел.
Ева села на пол в коридоре, прямо на пыль от коробки с приставкой.
— Даня. Там мои файлы. Договоры, которые я оформляю. Я потеряю подработку. — Ну а ты подумай тогда, как со мной разговаривать. Может, наконец поймешь, что семья — это не «мое-твое». — А микроволновка тебе зачем? — Ее мама покупала.
Он отключился. Ева перезвонила — сброс. Написала — прочитал, не ответил.
Она вышла на площадку. Нина Петровна из тридцать второй как раз выносила мусор и остановилась, потому что новости в подъезде были ценнее мусора.
— Евочка, а я тебе хотела сказать. Днем свекровь твоя с сыном приезжали, на такси. Выносили что-то, коробки, я в глазок видела. Я думала, вы переезжаете. — Не переезжаем. Спасибо.
Вечером Ева нашла в ящике старую квитанцию на ноутбук, договор на подработку и распечатала переписку с заказчиком. Утром вместо смены она взяла отгул и пошла в отдел полиции.
Участковый, молодой, с усталым лицом человека, который за день выслушал шесть таких историй, читал ее заявление медленно.
— Он ваш муж? — Пока да. Развод оформляю. — Тогда, женщина, это гражданский спор. Имущество супругов. Тут не кража, тут вам в суд. Пойдете в суд? — Мне ноутбук нужен в среду, а не через полгода. — Понимаю.
Он побарабанил ручкой по столу.
— Заявление я зарегистрирую. И позвоню ему, поговорю. Иногда помогает. Адрес есть, где он сейчас?
Адрес был. Фаина Борисовна, третий этаж, панельный дом за трамвайными путями.
Помогло. Не участковый и не заявление, а Фаина Борисовна. Она позвонила Еве в тот же вечер, и голос у нее был не как в субботу.
— Ты что натворила? Ты полицию на нас навела? На нас, на честную семью? Мне сорок лет никто в дверь не звонил, кроме почтальона! — Мне вернут ноутбук? — Да забирай ты свою железяку! Господи, из-за какой-то техники людей в милицию тащить. У меня давление сто восемьдесят из-за тебя, я валидол пью!
Ноутбук привезли на следующий день. Даниил поднялся, поставил его на пол в коридоре, не переступая порог, и сказал:
— На, подавись.
Зарядки в сумке не было. Он сказал, что зарядка «где-то у мамы», и Ева поехала после смены в торговый центр и купила новую за две шестьсот. Микроволновку тоже привезли — через два дня, с помятым боком и без стеклянной тарелки. Тарелку потом Ева нашла на «Авито», такую же, за четыреста рублей.
Вечером в четверг пришел мастер и поменял замок. Три с половиной тысячи, двадцать минут работы, два новых ключа на кольце. Один Ева положила в сумку, второй — в ящик комода. Отдавать его больше было некому.
В пятницу она отнесла заявление о разводе мировому судье. Детей нет, поэтому по-хорошему хватило бы ЗАГСа, но Даниил на сообщение о ЗАГСе ответил одним словом: «Нет». Значит, суд.
Дальше начались звонки.
Первой позвонила тетя Люся, сестра Фаины Борисовны, которую Ева видела дважды в жизни — на свадьбе и на чьих-то похоронах.
— Ева, я как старший человек тебе скажу. Мужика надо держать. Ну попросил он долю, ну и что? Все просят. Мой Витька в семьдесят девятом году тоже просил, я отписала, и живем сорок пять лет. — Тетя Люся, у вас квартира от завода была общая. — Ну не в этом же суть.
Потом писал сам Даниил. Сообщения шли волнами. Сначала злые: «ты холодная», «ты вообще любить не умеешь», «мать права была». Потом обиженные, с длинными абзацами про то, как он два года терпел ее контроль и упреки. Потом деловые: «давай спокойно обсудим, я готов на четверть». Потом просто: «скучаю».
Ева не отвечала на первые три вида и на четвертый тоже не ответила, хотя прочитала его четыре раза.
Тяжелее всего оказался разговор с матерью. Ева приехала к ней в воскресенье, привезла творог и рассказала все по порядку, включая микроволновку.
Мать долго молчала, вытирая один и тот же стакан.
— Двенадцать тысяч он тогда взял, — сказала она наконец. — Обещал к Новому году. Я не напоминала, думала, зачем, свои же. — Я тебе отдам. — Ты мне ничего не отдашь, я не для этого. — Она поставила стакан. — Евочка, а может, помиритесь? Два года все-таки. Ты одна не привыкла жить. — Мама, я семь лет одна жила и ипотеку платила. — Так то до него.
Вот это «так то до него» Ева потом вспоминала неделю. Мать была не злая и не глупая, она просто боялась за дочь и меряла жизнь тем, что дочери тридцать четыре, а у Ниночкиной дочери уже второй ребенок.
Первые дни в пустой квартире были странно легкими. Ева перестала покупать энергетики, чипсы и мясо для стейков, и продукты на неделю стали стоить втрое меньше. Она вернула в комнату кресло, которое два года стояло углом к телевизору «чтобы удобно играть». Вечером не было звука выстрелов из-за стены и не было чужих криков в наушники.
А потом наступил вторник, когда она пришла с работы, машинально положила в корзину в магазине его питьевой йогурт с грушей — он единственный такой пил — и обнаружила его дома в холодильнике. Стояла и смотрела на бутылку минут пять. Потом выпила сама. Йогурт был отвратительный.
Через три недели после субботы позвонила Фаина Борисовна.
Ева увидела номер и чуть не сбросила. Но сбросить было проще, а слушать — интереснее.
— Ева, — сказала свекровь, и в голосе не было ни кардигана, ни очков на цепочке. — Нам надо поговорить. По-человечески. — Слушаю. — Ты когда его назад забирать собираешься?
Ева переложила телефон в другую руку.
— Никогда. — Не говори глупостей. — Фаина Борисовна выдохнула в трубку. — Ева, он не спит ночами. Он ночами играет, а спит до двух. Я в шесть встаю, у меня режим, у меня сердце. Он ест все, что я приготовлю на три дня, за один вечер. Он ванну занимает, когда мне надо. У меня в комнате стояли книги, теперь там его тряпки и провода. — Он тридцать пять лет ваш сын. — Так у меня же комната сдавалась! — вырвалось у нее. — Студентка жила, тихая, из Липецка, платила пятнадцать тысяч и цветы поливала. Я ее попросила выехать, потому что Данечка вернулся. Пятнадцать тысяч, Ева. У меня пенсия и полставки. Я на эти деньги лекарства покупаю и сестре помогаю.
Ева села. Вот теперь ей стало по-настоящему интересно.
— То есть когда вы мне в субботу говорили про «одно целое» и про энергетику дома, вы уже знали, что если он уйдет, вы потеряете квартирантку. — Я знала, что он никуда не уйдет! — почти закричала Фаина Борисовна. — Я думала, ты испугаешься! Ты же его любишь. Мне и в голову не пришло, что ты сумки достанешь. Ты за десять минут все решила, ты вообще человек? — Я решила это не за десять минут.
Свекровь помолчала.
— Ладно. Давай так. Про долю забудем. Совсем. Я на него сама повлияю, он согласится. Ты его прописываешь, и все. Прописка — это же бумажка, это ничего не значит. — Если ничего не значит, зачем она вам? — Для спокойствия!
Ева поблагодарила за звонок и попрощалась. Через час пришло сообщение от Даниила: «Мама сказала, ты готова обсуждать. Можно я зайду?»
Он пришел в субботу, ровно через месяц после ультиматума. С букетом хризантем из магазина у метро, в новой рубашке, побритый. Постоял в коридоре, потому что дальше его не позвали, потом все-таки прошел на кухню и сел на свое место у окна.
Ева поставила хризантемы в банку.
— Я был неправ, — сказал он. — В чем? — Ну... в форме. Резко получилось. И мама надавила, она вообще любит командовать, ты же знаешь. Я не так хотел. — А как ты хотел? — Я хотел, чтобы ты поняла, что мне страшно.
Он сказал это не картинно. Он ковырял ногтем клеенку и не смотрел на нее, и Ева впервые за месяц почувствовала не злость, а что-то похожее на жалость.
— Мне тридцать пять, — продолжал он. — У меня ничего нет. Ни своего угла, ни нормальных заказов, ни машины. У Валерки хоть студия осталась. У всех что-то есть, а у меня жена, у которой квартира. И я живу как... как прицеп. Мне от этого выть хочется. Я думал, если будет доля, я перестану так себя чувствовать.
Ева молчала. Она стояла у стола и думала, что вот сейчас, если он остановится, если просто замолчит, она, наверное, скажет: давай попробуем сначала. Не с квартирой, а вообще. Она устала быть правой.
Он не остановился.
— Поэтому я подумал, — сказал Даниил уже бодрее, чувствуя, что лед пошел. — Дарение — да, это перегиб, я согласен. Давай без дарения. Ты меня просто прописываешь. И, ну, оформи завещание, что ли. Просто на всякий случай, чтобы я знал, что не окажусь на улице, если что. Это же вообще ничего не меняет пока ты жива.
Он произнес «пока ты жива» с той же интонацией, с какой говорил про энергетику и доверие.
Ева взяла банку с хризантемами и поставила ее на подоконник, чтобы освободить руки.
— Ты за месяц нашел работу? — При чем тут это? — Совсем ни при чем. Просто интересно. — Я делаю портфолио. Мне нужно место, где я могу спокойно работать. — Даня, у тебя было это место. Два года. Со стиральной машиной, интернетом и борщом.
Он покраснел неровными пятнами, как краснел всегда, когда попадали в точку.
— Значит, разводимся? — Значит, разводимся. Повестку получишь. — Ты еще пожалеешь. Ты будешь одна в своих сорока квадратах. — В тридцати восьми.
Он ушел, забыв хризантемы, и позвонил уже с улицы, чтобы сказать, что они, между прочим, стоили девятьсот рублей и что он их из последних денег брал. Ева перевела ему девятьсот рублей. Он деньги принял и написал: «Унизительно».
В суд их вызвали в середине следующего месяца. Судья, женщина с усталым добрым лицом, спросила Даниила, согласен ли он на расторжение брака. Даниил сказал, что не согласен, что чувства сохранились и что супруга находится под влиянием своей матери. Судья посмотрела на Еву, Ева сказала, что примирение невозможно. Дали срок на примирение — месяц.
В коридоре Фаина Борисовна ждала на скамейке. За месяц она заметно похудела и была без укладки, в том же вязаном кардигане.
— Ева, — сказала она, когда Даниил отошел курить. — Подожди.
Ева остановилась.
— Я нашла ему комнату. На Гагарина, в двушке, с хозяйкой. Двенадцать тысяч и коммуналка. Он согласился, представь себе, он даже обрадовался. Только вот в чем дело.
Она открыла сумочку, зачем-то заглянула внутрь и закрыла.
— Первый и последний месяц вперед, плюс залог. Тридцать тысяч. У меня двенадцать. Я подумала... вы же еще официально семья. По-человечески если.
— Фаина Борисовна, у меня нет тридцати тысяч свободных. — У тебя ипотеки нет, ты что мне рассказываешь. — У меня нет ипотеки потому, что я семь лет ходила в одних сапогах. Мне нужно поменять окно на кухне, оно у меня зимой промерзает, я на него откладываю с весны.
Свекровь сжала губы и стала похожа на себя из той субботы.
— Вот в этом ты вся. Окно. Окно тебе дороже человека. — Окно у меня останется.
Она пошла к выходу. Уже у поста охраны ее догнал голос Фаины Борисовны, негромкий, почти нормальный:
— Ключ я тогда выбросила. Не думай, я не приходила.
Развели их через месяц с небольшим. Все заняло восемь минут. Даниил не пришел, приехала его мать с заявлением, что сын на больничном, судья приобщила и вынесла решение.
Первым делом Ева поехала не домой, а в фирму по окнам, оставила задаток и записалась на замер на следующую субботу. Потом стояла на остановке и считала в телефоне, сколько останется. Оставалось мало, но оставалось.
Через неделю, вечером, телефон дважды коротко звякнул.
«Привет. Раз мы теперь не супруги, верни мне половину микроволновки. Она куплена в браке, я имею право на половину стоимости. Четыре тысячи».
Ева посмотрела на микроволновку с помятым боком и тарелкой, купленной за четыреста рублей.
«Половину не отдам. Забирай целиком. Завтра в семь у подъезда».
Он приехал в семь ноль пять, с матерью и с той же клетчатой сумкой. Микроволновка в сумку не влезла. Ева поставила ее на асфальт у второй ступеньки, повернулась и пошла наверх, а Даниил остался внизу, пристраивая ее то так, то этак. Из окна лестничной площадки Ева видела, как он в конце концов взял ее на руки, обеими, и понес к остановке, а Фаина Борисовна шла рядом и что-то говорила ему в спину.
