— Если вы не вернёте мне мои банковские карты, Вера Михайловна, я больше не буду вас мирно об этом просить, я просто посажу вас за воровство.
— Вера Михайловна, где мой кошелёк?
Голос Марины прозвучал в тихой кухне неестественно ровно, словно она спрашивала, который час. Свекровь, стоявшая у плиты, даже не обернулась. Она медленно и методично помешивала в кастрюле что-то густое и багровое, от чего по всей квартире плыл сытный запах борща. Движения её были неторопливыми, исполненными чувства собственного достоинства, будто она не просто готовила суп, а совершала священный ритуал, который нельзя прерывать по пустякам.
— Какой кошелёк, деточка? — наконец отозвалась она, не отрываясь от своего занятия. Её голос был маслянистым и добродушным, как у сказочной бабушки. — Ты что-то потеряла? Посмотри получше, вечно ты свои вещи разбрасываешь. Марина осталась стоять в дверном проёме, скрестив руки на груди. Она только что вернулась из спортзала, и под тонкой тканью спортивной кофты ещё ощущалось тепло от недавней тренировки. Этот жар резко контрастировал с ледяным спокойствием, которое она заставляла себя сохранять.
— Я ничего не разбрасываю. Кошелёк лежал во внутреннем кармане моего рабочего пиджака в шкафу. Я уходила полтора часа назад, вы были здесь. Дверь я запирала, когда уходила. Кроме вас, в квартире никого не было. Так что я спрашиваю ещё раз: где мой кошелёк?
Вера Михайловна наконец прекратила помешивать суп. Она прикрутила газ, положила половник на специальную тарелочку и только после этого медленно повернулась. Её лицо выражало кроткое недоумение. Она вытерла идеально чистые руки о передник и посмотрела на невестку так, будто видела перед собой не взрослую женщину, а капризного ребёнка, который сам засунул игрушку под диван и теперь обвиняет в этом всех вокруг.
— Мариночка, ты что такое говоришь? Ты меня в чём-то обвиняешь? Я приехала помочь вам, пока Олег в отъезде, дом в порядке держу, обеды готовлю. А ты на меня с такими нападками. Может, ты его в зале оставила? Или в машине? Ты же такая рассеянная стала в последнее время, всё по своим делам бегаешь.
Каждое её слово было пропитано снисходительной «заботой». Она не защищалась, она нападала, пытаясь выставить Марину неблагодарной и несобранной истеричкой. Но Марина была к этому готова. Она знала все тактики своей свекрови наизусть.
— В спортзале я рассчитывалась телефоном. В машине кошелька нет, я проверила первым делом. Я не рассеянная, Вера Михайловна. Я очень хорошо помню, куда положила свои вещи. Это был бордовый кожаный кошелёк. В нём было около пятнадцати тысяч наличными и все мои банковские карты. Вы взяли его.
Обвинение прозвучало прямо, без обиняков и смягчающих формулировок. Оно повисло в воздухе между ними, плотное и тяжёлое, как запах готовящегося борща. Лицо Веры Михайловны перестало быть добродушным. Черты заострились, а в глазах появился холодный, оценивающий блеск. Она сделала шаг вперёд, выйдя из-под сени кухонных шкафчиков на свет.
— Ты плохо себя чувствуешь, девочка? Олег мне денег оставил. Он всегда обо мне заботится. Зачем мне твои копейки? Мне на хозяйство и своего хватает. Ты лучше подумай, может, у тебя с головой что-то не так стало, пока мужского присмотра рядом нет. Некоторые женщины от этого с ума сходят.
Эта последняя фраза была ударом под дых. Наглой, неприкрытой пощёчиной. Вера Михайловна снова отвернулась к плите, демонстрируя, что разговор для неё окончен. Она считала, что поставила невестку на место, унизила её, заставила сомневаться в собственной адекватности. Но она ошиблась. Она просто разожгла внутри Марины холодную, белую ярость, которая теперь требовала выхода. Марина поняла, что мирные просьбы и логические доводы здесь бессильны. Пришло время для совершенно других аргументов.
Марина не сдвинулась с места. Она лишь позволила себе короткий, сухой смешок, лишенный всякого веселья. Этот звук, резкий и неуместный на фоне сытого кухонного уюта, заставил Веру Михайловну снова напрячься. Марина сделала несколько шагов вперёд, вошла в кухню и прислонилась бедром к столешнице напротив свекрови. Теперь их разделяло всего пара метров пустого пространства, которое мгновенно наполнилось враждебностью.
— Перестаньте разыгрывать этот спектакль, — сказала Марина всё тем же ровным голосом, в котором, однако, появились металлические нотки. — Вы не заботливая бабушка из сказки, а я не наивная дурочка. Вы прекрасно знаете, о чём я говорю. Вы считаете, что имеете право распоряжаться чужими вещами. Вера Михайловна поджала губы, с её лица окончательно сошла маска благодушия. Она посмотрела на Марину с откровенным, нескрываемым презрением. Словно перед ней стояла не жена её сына, а какая-то назойливая уличная торговка, от которой нужно поскорее избавиться.
— Хорошо, — процедила она, и в её тоне уже не было ни капли масла. — Раз ты такая умная, скажу прямо. Да, я взяла твой кошелёк. И что с того?
Она демонстративно скрестила руки на своей мощной груди, выпятив подбородок. Это было не признание вины. Это был вызов.
— Я его не украла. Я его убрала. В надёжное место. От тебя самой. Потому что, пока Олега нет, за хозяйством и финансами должна следить я. А ты свои деньги тратишь на всякую ерунду. Фитнесы твои, тряпки бесконечные. А в доме должны быть продукты. Порядок. Чтобы сын вернулся в уютный дом, а не в пустоту, которую ты тут устраиваешь.
Марина смотрела на неё, и внутри у неё всё похолодело от кристальной ясности происходящего. Это была не просто кража. Это была идеология. Вера Михайловна искренне верила в своё право контролировать, управлять и решать. В её картине мира Марина была не личностью, а всего лишь приложением к её сыну.
— Мои деньги? — переспросила Марина, делая акцент на первом слове. — Это мои личные карты, Вера Михайловна. На них моя зарплата. Деньги, которые я зарабатываю сама. Какое отношение они имеют к вашему представлению о хозяйстве?
Свекровь фыркнула так, будто услышала величайшую глупость в своей жизни.
— Твоя зарплата! Не смеши мои седины. Всё, что в этом доме, — это деньги Олега. И твоя зарплата в том числе. Потому что ты его жена. А пока он в отъезде, я здесь за главную. И я решаю, на что тратить семейный бюджет. Ты бы всё спустила за неделю, а потом сидела бы и ждала, когда муж вернётся и снова кошелёк наполнит. Я просто навожу порядок. И ты мне ещё спасибо скажешь.
Это было чудовищно. Эта логика была непробиваемой стеной, выстроенной из дремучих представлений о семье и полном презрении к ней, к Марине. Она поняла, что спорить, взывать к совести или здравому смыслу — бесполезно. Перед ней стоял человек, который никогда не признает её правоту, потому что это разрушит всю его вселенную. А значит, нужно было говорить на единственном языке, который этот человек способен понять. Языке силы и последствий.
— Ясно, — кивнула Марина медленно, словно соглашаясь. Её взгляд стал жёстким, как у следователя. — То есть, возвращать вы ничего не собираетесь.
— Верну, когда посчитаю нужным, — отрезала свекровь, чувствуя свою победу. — Когда увижу, что ты повзрослела. Марина выпрямилась, оттолкнувшись от столешницы. Она посмотрела прямо в глаза Вере Михайловне — холодно, в упор, без тени сомнения.
— Если вы не вернёте мне мои банковские карты, Вера Михайловна, я больше не буду вас мирно об этом просить, я просто посажу вас за воровство!
На секунду в глазах Веры Михайловны мелькнул испуг. Не страх перед тюрьмой — в такую угрозу со стороны невестки она не верила ни на грош, — а животный испуг загнанного в угол хищника, который вдруг обнаружил, что предполагаемая жертва тоже имеет клыки. Но это длилось лишь мгновение. Тут же её лицо исказила гримаса ярости, смешанной с презрительным весельем. Она издала короткий, лающий смех.
— Ты? Меня посадишь? — переспросила она, смакуя каждое слово. — Ты, пустое место, будешь угрожать мне, матери твоего мужа? За то, что я пытаюсь уберечь его же дом от твоего мотовства? Да ты в своём уме? Олег вернётся, я ему всё расскажу, как ты себя ведёшь, пока его нет. Как ты на меня, на его мать, клевещешь.
— Посмотрим, кого он выберет...
Марина не ответила. Она достала телефон из кармана кофты, разблокировала его и, не отводя взгляда от свекрови, нажала на нужный контакт. Вера Михайловна сначала решила, что невестка звонит Олегу, и на её лице появилось торжествующее ожидание — она была уверена, что услышит сейчас плачущий, жалующийся голос, а потом заберёт трубку и одним движением всё расставит по местам.
— Добрый вечер. Марина Соколова, — сказала Марина спокойно и негромко. — Мне нужно заблокировать все карты, привязанные к моим счетам. Немедленно. Причина — кража. Да, кража. Хорошо, диктую.
Пока она называла кодовое слово и последние цифры, лицо Веры Михайловны менялось. Торжество сползло, как плохо приклеенные обои. Она снова взялась за половник, но уже не помешивала, а просто держала его, как будто забыла, зачем взяла.
— Спасибо. И скажите, пожалуйста, последние операции по карте с окончанием на сорок два. Да, я жду.
Марина слушала долго, секунд двадцать. За это время в кухне стало очень тихо, только борщ у стенки кастрюли лениво пыхнул один раз.
— Сегодня, — повторила она вслух, глядя свекрови в глаза. — Пятнадцать сорок. «Инструмент-Про». Две тысячи девятьсот. Пятнадцать сорок две — ещё две тысячи девятьсот. Пятнадцать сорок четыре — ещё две девятьсот. И в шестнадцать десять — «Магнит», тысяча триста. Всё верно, спасибо. Карту блокируйте, выпуск новой оформлю в приложении.
Она отняла телефон от уха и положила его на столешницу экраном вниз. Вера Михайловна поставила половник в тарелочку — очень аккуратно, как будто от точности этого движения что-то зависело.
— Три раза по две девятьсот, — сказала Марина. — Вы даже сумму знаете, до какой без пин-кода проходит. Кто вам подсказал, Люда?
— Не смей Люду трогать, — быстро сказала свекровь.
— Что вы купили в магазине инструментов на девять тысяч, Вера Михайловна?
Свекровь выпрямилась. И тут произошло то, чего Марина, честно говоря, не ожидала: у Веры Михайловны не дрогнул ни голос, ни взгляд. Она была не пойманной воровкой. Она была человеком, которому предъявляют счёт за доброе дело.
— Шуруповёрт я купила. И набор, там ключи, головки, всё в чемоданчике. Олегу. У него день рождения через три недели, если ты забыла. Ты бы ему что подарила — свитерок за пять тысяч? Он мужик, ему инструмент нужен, он у меня всё руками умеет. И не девять тысяч, а восемь семьсот, там скидка была.
— Вы купили моему мужу подарок на мои деньги. С моей карты. Без меня.
— На семейные деньги, — поправила Вера Михайловна с нажимом. — Я тебе уже объясняла, а ты не слышишь. И наличные не трогай, я их не проела. Пять тысяч на продукты ушло, вот тебе чеки, я всё складываю, я не бессовестная. Восемь Люде отправила, у неё Данилка в плавание пошёл, за полгода заплатить надо было, а у неё зарплата двенадцатого. Всё равно в семью пошло, не чужим людям.
Марина слушала и понимала, что происходит нечто более серьёзное, чем кража кошелька из пиджака. Свекровь только что раздала её деньги, как раздают своё. У неё в голове не было категории «чужое» применительно к невестке. Была только категория «неразумно распределённое».
— То есть моего кошелька уже нет.
— Кошелёк есть. Он у меня в комнате, в сумке. Карты твои там же, все три. Я тебе их отдам, когда ты нормально попросишь, а не будешь тут стоять и хамить матери своего мужа.
Марина кивнула, взяла телефон и набрала сто два. Свекровь смотрела на неё и всё ещё не верила — она полтора года была уверена, что Марина при всей своей резкости в конце концов сдаётся, потому что боится испортить отношения с Олегом.
— Здравствуйте. Хочу сообщить о краже. Мой адрес: улица Кузнечная, восемнадцать, квартира сорок семь. Из моей одежды в шкафу пропал кошелёк с деньгами и картами, с карты совершены покупки. Человек, который это сделал, находится в квартире, кражу признаёт... Да, это мать моего мужа. Нет, она здесь гостит. Хорошо, жду.
Она положила трубку. Вера Михайловна вдруг рассмеялась — громко, с облегчением человека, который увидел, что противник блефует.
— Ой, дура-а-а, — протянула она почти весело. — Ты знаешь, что они тебе скажут? «Разбирайтесь сами, семейное». Они приедут, посмотрят на меня, на тебя, посмеются и уедут. И вот тогда я Олегу позвоню. И расскажу, как его жена мать под статью подводила. Из-за шуруповёрта.
— Расскажите, — согласилась Марина. — Позвоните прямо сейчас, не тяните.
И свекровь позвонила. Марина ушла в спальню, чтобы не слушать, но стены в новостройке были тонкие, и она всё равно слышала: сначала ровный, обиженный голос, потом всхлипы, потом «сынок, я же для вас», потом «нет-нет, ты не кричи на неё, она молодая, она не понимает». Это было мастерски. Марина, стоя у окна, поймала себя на том, что ей интересно, как чисто выполнена работа, и от этого спокойного интереса ей стало нехорошо.
Через восемь минут позвонил Олег.
— Марин. Марина, ты что творишь?
— Ты уже знаешь, что она взяла мой кошелёк?
— Я знаю, что ты вызвала полицию на мою мать! — Голос у него был сорванный, будто он бежал. За его словами шумел ветер и что-то железное грохотало — он был на объекте. — Ты вообще представляешь, как это выглядит? Ей шестьдесят три года!
— А ты представляешь, как выглядит женщина, которая роется в шкафу и достаёт кошелёк из пиджака? Олег, она с моей карты купила тебе подарок. Восемь семьсот. И восемь тысяч отправила Люде.
Пауза. Долгая. Железо на том конце грохнуло ещё раз.
— Она... Ну она не так это поняла, — сказал он наконец. — Она из другого времени, у них там всё общее было. Слушай, я тебе верну эти деньги, все, сегодня переведу, только отзови их, пожалуйста. Мать в отделении — ты понимаешь, чем это может кончиться? У неё давление.
— Ты сейчас у неё в квартире не сидишь, — сказала Марина. — А я сижу. Она мне полчаса назад объяснила, что она тут за главную и решает, на что я трачу свою зарплату. Ты тоже считаешь, что она тут за главную?
— Я считаю, что можно было со мной сначала поговорить!
— Я говорила. Три месяца. Когда она читала мою переписку с телефона. Когда выкинула мои витамины, потому что «химия». Когда сказала твоей сестре, что я не рожаю, потому что «карьеристка». Ты каждый раз просил меня потерпеть, пока она уедет.
— Не сейчас, — глухо сказал Олег. — Марин, не сейчас. Я приеду и разберусь.
— Ты приедешь через шесть дней.
— Я приеду раньше. Только не пиши заявление, слышишь? Обещай мне.
— Не обещаю, — сказала Марина и первая нажала отбой, потому что чувствовала: если он скажет ещё одну фразу про давление, она наговорит ему такого, чего потом не соберёшь.
Полиция приехала через час двадцать. За это время Марина сделала то, чего делать не стоило, и понимала это уже в процессе: она вошла в комнату, где жила свекровь, вытащила из-под кровати её чемодан, сложила туда халат, две кофты, тапки и косметичку с полки в ванной и выставила чемодан в коридор к двери. Кошелёк она искать не стала — сумку свекрови не тронула, и это было единственное, за что она себя потом хвалила.
Приехали двое: сержант лет двадцати пяти и мужчина постарше, в куртке поверх формы, с усталым лицом человека, который за смену повидал шесть таких квартир. Вера Михайловна встретила их в прихожей, и Марина увидела совершенно новую женщину: та стала меньше ростом, ссутулилась, придерживалась рукой за стену.
— Вот, сыночки, посмотрите, — сказала она дрожащим голосом, показывая на чемодан. — Меня из дома выставляют. Я сына растила, квартиру эту он на свои деньги взял, я приехала помочь, готовлю, стираю, а она меня на улицу. И полицию на меня, старуху. Меня в жизни никто вором не называл.
— Гражданка, давайте по порядку, — сказал старший и повернулся к Марине. — Вы вызывали? Что пропало?
— Бордовый кожаный кошелёк. Пятнадцать тысяч наличными и три банковские карты. Кошелёк лежал в кармане пиджака в моём шкафу. Вера Михайловна забрала его и признала это мне в лицо примерно два часа назад. С одной карты совершены четыре покупки, я взяла выписку, вот, у меня открыто в приложении. Карты она сейчас держит в своей сумке в дальней комнате.
— Ничего я не признавала, — тут же сказала свекровь. — Я его убрала, чтобы не потерялся. Она ж рассеянная, всё разбрасывает. Разве это кража, когда я в своей же семье порядок навожу?
Сержант посмотрел в блокнот и куда-то в сторону. Старший потёр глаза.
— Женщина, — сказал он свекрови. — Вы деньги брали?
— Брала. На хозяйство и внуку на плавание.
— А спросили?
— У кого мне спрашивать? — искренне удивилась Вера Михайловна. — Я мать.
Старший помолчал. Потом обратился к Марине, и голос у него был сочувственный ровно настолько, насколько это позволяет служба:
— Смотрите. По закону это кража, статья сто пятьдесят восьмая. Но я вам сразу скажу, как оно обычно бывает: близкий родственник, суммы небольшие, деньги, скорее всего, вернут, и всё это дело развалится — либо она сама вам всё возместит, либо примирение, либо дознаватель напишет, что умысла на хищение не установлено, спор о семейных деньгах. Вы понимаете, о чём я? Вы это делать будете?
— Буду, — сказала Марина.
— Тогда так. Кошелёк с картами пусть вернёт сейчас, при нас. Мы это в рапорте отразим. Заявление пишите в отделе, вас там опросят, потом участковый её вызовет и опросит. И чемодан из коридора уберите, — добавил он ровно. — Она у вас проживает с согласия собственника, вы её выселять таким способом не имеете права. Не давайте ей козырей.
Марина унесла чемодан назад в комнату сама, под взглядом свекрови, и от этого унижения у неё горели уши сильнее, чем от всего разговора у плиты. Кошелёк Вера Михайловна вынесла из комнаты в двух пальцах, как что-то грязное, и положила на тумбочку. Карты были на месте, все три. Отделение для купюр было пустым, аккуратно закрытым на кнопку. Сверху лежали свёрнутые чеки — «Магнит», «Пятёрочка», «Инструмент-Про». Она правда всё складывала.
Когда полицейские ушли, Вера Михайловна вернулась на кухню, включила газ под кастрюлей и сказала, не поворачиваясь:
— Ешь борщ. Остыл уже.
Марина в тот вечер ничего не ела. Она поехала в отдел, просидела в коридоре два с половиной часа, написала заявление под диктовку молодой женщины-дознавателя, отдельно приложила скриншоты операций и попросила запросить видео из «Инструмент-Про». Дознаватель, ставя штампик, спросила негромко:
— Вы точно понимаете, что муж может от вас за это уйти?
— Понимаю, — сказала Марина.
Домой она вернулась в половине двенадцатого. Свекровь не спала — из-под её двери шла полоска света и слышался голос. Марина остановилась в коридоре, у зеркала, и слушала, не двигаясь. И голос был не тот, которым свекровь плакала в трубку сыну, и не тот, которым она разговаривала с полицейскими.
— ...да ничего она не сделает, Люда. Ну куда она денется. Поорёт и успокоится... Ты пойми, дочка, я не для себя. Олег мне сам сказал: мама, живи сколько надо. А ты с Данилкой в этой конуре за девятнадцать тысяч... Я к весне всё сделаю. Просто надо, чтоб она сама ушла, понимаешь? Сама. Тогда он с ней разведётся, квартиру поделит, и вы с Данилкой сюда... Что значит «нехорошо»? А что хорошего, когда мой сын пашет, а деньги эта на себя тратит? Она ему за два года ребёнка не родила, зачем она ему нужна... Всё, спи, у тебя рано.
Марина дошла до спальни, закрыла дверь и села на кровать, не зажигая свет. Пятнадцать тысяч. Шуруповёрт. Плавание. Она сидела и заново пересматривала три последних месяца, и всё то, что казалось неприятным старушечьим самодурством, вдруг выстроилось в план — не блестящий, не хитрый, а простой, как лом, и именно поэтому почти сработавший. Марину не обворовывали. Марину выдавливали.
Олег приехал через два дня, в четверг, около семи вечера, — взял отгулы, доплатил за билет. Он вошёл, поставил сумку и сразу обнял мать, и Марина смотрела на это из коридора без всякой ревности: у неё в голове было холодно и ясно, как бывает перед сложным разговором на работе, когда все документы уже собраны.
Ужинали на той же кухне. Вера Михайловна поставила перед сыном полную тарелку и села напротив, сложив руки.
— Так, — сказал Олег, отодвинув тарелку. — Давайте по-человечески. Мам, ты была не права. Нельзя брать чужой кошелёк, даже если ты уверена, что делаешь как лучше. Марина, ты была не права, что вызвала полицию, не поговорив со мной. Я перевёл тебе двадцать тысяч, я видел, ты не приняла перевод. Прими. И давай завтра заберём это заявление, и живём дальше.
— Заявление я не заберу, — сказала Марина.
— Марин.
— Дай я скажу, а потом решай. — Она положила телефон на стол экраном вниз, тем же движением, что и в понедельник. — Дело не в шуруповёрте, Олег. Твоя мать в понедельник ночью объясняла Люде, что ей надо, чтобы я «сама ушла». Что тогда ты со мной разведёшься, квартиру поделим, и Люда с Данилкой переедут сюда. Она сказала: «к весне всё сделаю».
В кухне стало слышно, как в стояке кто-то на верхнем этаже открыл воду.
— Она не могла такое сказать, — произнёс Олег. Не Марине, а как-то в стол.
— Спроси у неё.
И Вера Михайловна не стала отпираться. Это и было самое поразительное: она даже подобралась, будто наконец дождалась возможности говорить прямо, без масок про борщ и порядок.
— А что я такого сказала? — Она смотрела на сына в упор. — Да, я так думаю. Люда одна с ребёнком, за квартиру девятнадцать тысяч отдаёт, я по ночам не сплю. А у вас тут четыре комнаты воздуха на двоих, и никого. Два года, Олег! Два года — и никого. Ты для кого горбатишься в своей Тюмени? Для неё, чтоб она в спортзал ходила? Я тебе сто раз говорила: пропиши сюда Люду с Данилкой, места хватит, а эта пусть решает сама, оставаться ей или нет.
— Мама, это моя жена.
— Жена, — повторила Вера Михайловна с усталой брезгливостью человека, объясняющего очевидное. — Жена — это которая рожает и мужа ждёт. А эта тебя посадила бы с потрохами вместе со мной, если б ей выгодно было. Ты видел, как она чемодан мой к двери выставила? Как собаку.
— Выставила, — подтвердила Марина. — Мне за это стыдно. Полиция мне при вас объяснила, что я не имела права. Больше не буду.
— Вот, слышишь? — обрадовалась свекровь. — Она сама признаёт!
Олег встал. Он был крупный, как мать, и в маленькой кухне сразу стало тесно. Он подошёл к окну, постоял, потом обернулся, и Марина увидела на его лице не гнев, а какую-то очень взрослую растерянность.
— Мам, — сказал он. — А почему ты мне ничего про Люду не говорила? Полгода живёшь, каждый день по телефону — и ни слова. Про витамины говорила, про то, что Марина солит много. А про то, что ты мою квартиру делить собираешься, — нет.
— Потому что ты бы сразу «нет» сказал, — просто ответила она. — А так — постепенно.
Он кивнул, будто ему сообщили результат анализа, которого он ждал и боялся.
— Ты завтра уезжаешь, — сказал он. — Я куплю билет на утренний.
— Олежа...
— И деньги ты Марине вернёшь сегодня. Из своих. Пятнадцать тысяч.
— У меня нет пятнадцати тысяч! — вскинулась Вера Михайловна. — Я пенсию Люде отдала!
— Мам. У тебя на книжке двести сорок. Ты сама мне в декабре хвалилась.
Наступила очень некрасивая тишина. Свекровь молча ушла в свою комнату и вернулась с сумочкой. Она достала конверт из-под подкладки, вынула из него купюры и стала пересчитывать, вслух, шевеля губами: «одна, две, три...» — по тысяче, медленно, растягивая процедуру, чтобы каждый успел почувствовать, как её тут обидели. Отсчитала пятнадцать, положила на стол и придвинула к Марине двумя пальцами — тем же движением, каким подавала кошелёк.
— Считай, — сказала она. — Может, я и обманула.
Марина не стала считать. Она сложила деньги и убрала в карман.
— Шуруповёрт и набор оставьте себе, — сказала она. — Или подарите Люде, у неё, наверное, полки некому вешать. Мне за подарок Олегу от вашего имени неудобно.
Ночью Марина слышала, как они разговаривают на кухне — до двух или до трёх, тихо, без криков, и один раз мать заплакала уже не по-театральному, а бессильно, взахлёб, и Олег долго молчал вместо ответа. Утром он повёз её на вокзал. Уходя, Вера Михайловна остановилась в прихожей, посмотрела на Марину и сказала — не злобно, а как констатируют факт погоды:
— Ты его всё равно не удержишь. Он мой.
— Возможно, — согласилась Марина. — До свидания, Вера Михайловна.
В пятницу после обеда позвонила дознаватель — та самая, молодая. Сказала, что материал у неё, что мать мужа опрошена по телефону и вызвана на опрос по месту жительства, что деньги, как она понимает, возвращены, и спросила прямо: Марина будет настаивать или напишет, что претензий не имеет.
Марина сидела в машине на парковке у офиса, смотрела, как курьер тащит по лужам термосумку, и думала не о справедливости, а о том, что через неделю позвонит Люда, и надо будет что-то ответить.
— Настаивать, — сказала она. — Я знаю, что скорее всего откажут. Пусть будет отказ. Но пусть будет и заявление.
— Ваше право, — сказала дознаватель без выражения и продиктовала, когда прийти.
Олег вернулся с вокзала ближе к вечеру, весь пропахший чужим табаком, и долго стоял в прихожей, не разуваясь. Потом сел на пуфик и посмотрел на Марину снизу.
— Ты бы правда её посадила?
— Не знаю, — сказала Марина. — Но я бы не остановилась.
Он потёр лицо ладонями и оставил их так, на секунду закрывшись.
— Она мне на перроне сказала, что я её предал.
— Ты не предал.
— Я знаю, — сказал Олег и всё равно отвернулся. — Только «знаю» — это не помогает.
Он снял куртку, прошёл на кухню и открыл холодильник, где стояла трёхлитровая банка с оставшимся борщом. Постоял, глядя на неё, потом закрыл дверцу.
— Закажи что-нибудь, — попросил он. — Что хочешь. Я сегодня это есть не смогу.
