Наталья стояла у могилы Сергея, крепко сжав в руках тонкую цепочку с крестиком. Ветер трепал её волосы, а низкие серые тучи тяжело нависали над деревней. Инна подошла ближе, остановившись в нескольких шагах. Молчание затянулось, но Наталья, не оборачиваясь, вдруг произнесла:
— Это я… Я положила в гроб его фото. Твоё фото.
Голос её звучал глухо, словно эти слова вырывались из самой глубины души. Инна не смогла сдержать удивления, но промолчала, не зная, что сказать. Казалось, земля под ногами вдруг зашаталась, а воздух вокруг стал ещё холоднее.
— Ты ведь думала, что всё закончится? — продолжила Наталья с горькой усмешкой. — Но нет, Инна… Ничего не кончается просто так.
Она повернулась, её глаза блестели странным, пугающим светом. В них было столько боли, обиды и какой-то непонятной решимости, что Инне стало не по себе. Почему Наталья вдруг решила признаться именно сейчас? И что это значит для неё самой?
— Я знала, что люди будут шептаться, — продолжила Наталья, теперь уже глядя прямо на Инну. — Но мне всё равно. Пусть говорят. Главное, что Я ЗНАЮ… — Она замолчала, словно не решаясь договорить.
Инна крепче сжала ладони, чувствуя, как внутри поднимается непонятное чувство — то ли страх, то ли что-то ещё, чему она пока не могла дать имени. Между ними повисло напряжение, которое казалось можно было потрогать руками. Вопросов было больше, чем ответов, но ни одна из женщин не решалась заговорить первой. Но очень скоро вся деревня УЖЕ ГУДЕЛА...
ТАКОГО никто не мог предвидеть!..
Но это было потом. А тогда, у свежего холмика с ещё не осевшей землёй, Инна наконец выдавила из себя:
— Зачем?
Наталья пожала плечами. Так пожимают плечами, когда спрашивают, зачем солить суп.
— В морге пакет отдали. Часы, ключи от гаража, бумажник. Открываю бумажник, а там ты. Не я, не Олька. Ты. — Она поправила на кресте съехавший венок с лентой «Любимому мужу и отцу». — Раз у сердца носил, пусть и дальше носит. Я в нагрудный карман сунула, под пиджак. Никто бы и не увидел, если б Галька не полезла ему галстук поправлять.
Инна вспомнила, как было на похоронах. Она стояла за оградой возле чьей-то «Нивы», к гробу не подходила, только смотрела издалека. Видела, как Галина Николаевна, старшая сестра Сергея, наклонилась над ним, потом резко выпрямилась и зашарила глазами по толпе. Нашла Инну и так на ней и остановилась. Тогда Инна решила, что Галине просто плохо. Теперь стало понятно.
— Ты сказала «я знаю», — тихо проговорила Инна. — Что ты знаешь?
Наталья долго молчала. Мимо по дороге прогрохотал агрофирмовский КамАЗ с зерном, и она подождала, пока он проедет.
— Что он к тебе уходил. В ту субботу. Сумка в гараже стояла собранная: свитера, бритва, документы, даже тапки положил. Я его утром нашла. Сидел на табуретке возле верстака, уже холодный. А сумка рядом. — Наталья посмотрела Инне прямо в лицо. — И я, Инна, прежде чем в скорую звонить, сумку эту разобрала. Свитера в шкаф, бритву в ванную, паспорт в сервант. Чтоб ни одна собака. Потом уже позвонила.
Инна отступила на шаг и упёрлась спиной в соседнюю оградку. Двадцать первого сентября она сказала Сергею, что больше не может. Шесть лет одно и то же: после посевной, после Нового года, после Олькиной свадьбы. Сказала, чтобы больше не приходил. Он и не приходил. Две недели не приходил, и она решила, что всё, так и закончилось, тихо и по-взрослому.
— Я ему сказала, чтоб не приходил, — зачем-то произнесла она вслух. — Двадцать первого.
— Знаю. Он двадцать первого домой пришёл и лёг лицом к стенке. Даже ужинать не стал. А через две недели сумку собрал.
— Зачем ты мне это рассказываешь?
— Затем, что Галька молчать не станет. Пусть лучше ты от меня узнаешь, чем от Верки в магазине. А про сумку никто не узнает. Это я тебе одной говорю. Чтоб ты знала, кого он выбрал. — Наталья застегнула пальто на верхнюю пуговицу. — И чтоб знала, что хоронила его всё равно я. А не ты.
Она ушла по раскисшей тропинке к воротам кладбища и ни разу не оглянулась. Инна простояла у могилы, пока не начал накрапывать дождь.
Галина Николаевна действительно молчать не стала. Правда, и всей правды она не знала. Про фотографию в кармане знала, а кто её туда положил, не знала. Спросила Наталью, и та ответила: «Не твоё дело». Остальное деревня додумала сама.
К понедельнику версий было три. По первой выходило, что Наталья нашла фотографию и в сердцах швырнула её в гроб: пусть, мол, вместе в аду горят. По второй — что Инна сама пробралась к гробу и подсунула снимок, пока никто не видел. А старухи в Ольховке прекрасно знали, что значит живого человека в гроб к покойнику положить. Либо тот человек за покойником следом уйдёт, либо это такой приворот, которого на свете хуже нет: к мёртвому себя привязать. Третьей версии придерживалась одна баба Нюра, и заключалась она в том, что Серёжка сам себе фотографию в карман положил, потому что заранее всё чуял. Бабу Нюру никто не слушал.
Сильнее всех ходила вторая версия. Её охотнее пересказывали, потому что она была страшнее.
В понедельник Инна открыла ФАП в восемь, как всегда. Протёрла кушетку, проверила холодильник с вакциной, включила обогреватель. До обеда не пришёл никто. В Ольховке это само по себе ничего не значило, бывали и пустые дни. Но во вторник через окно она увидела Светку Маркову с трёхлетним сыном на руках. Мальчик был закутан в одеяло, щёки красные, явно температурит. Светка дошла до крыльца ФАПа, постояла, развернулась и пошла на остановку. До района было сорок километров, автобус ходил дважды в день.
В среду баба Клава, которой Инна третий год делала уколы от давления, прислала внучку сказать, что уколы ей теперь будет ставить соседка, та в молодости была санитаркой.
В четверг мать вернулась из магазина без хлеба. Валентине Петровне было семьдесят восемь, в магазин она ходила каждый день не столько за хлебом, сколько поговорить. Она сняла пальто, повесила его мимо крючка и села на табуретку в прихожей, не разувшись.
— Мам, ты чего? Давление?
Инна привычно потянулась за тонометром, мать не возражала. Сто шестьдесят на девяносто пять.
— Верка сказала, ты себя с покойником похоронила, — ровно проговорила Валентина Петровна, пока манжета шипела, сдуваясь. — Это правда?
Инна свернула тонометр, убрала его в чехол, застегнула молнию.
— Фотографию не я положила. А остальное правда, мам. Шесть лет.
Мать кивнула, поднялась и пошла на кухню. Весь вечер Инна слушала, как она моет посуду, которой после обеда было всего две тарелки и кастрюля, потом перемывает чистые чашки из сушилки, потом берётся за плиту.
В пятницу позвонил Семён Аркадьевич, главврач районной больницы.
— Инна, у тебя за неделю ноль посещений. Ноль, понимаешь? Ни одного человека. У меня в понедельник отчёт по участкам, и в минздраве на твой ФАП уже давно поглядывают. Что у вас там стряслось?
— Ничего, Семён Аркадьевич. Сезон такой.
— Какой сезон? Октябрь на дворе, у всех сопли. — Он помолчал. — Я слышал кое-что. У меня санитарка из Ольховки. Слушай, я в эти ваши дела не лезу. Но если хочешь, в приёмном есть ставка фельдшера. Общежитие дадим, комнату. Подумай до понедельника.
— А ФАП?
— А ФАП, если тебя там не будет, я закрою. Кого я туда пошлю? Выездная бригада будет раз в две недели приезжать. Ну и скорая, как обычно.
Скорая до Ольховки шла час, если дорогу не развезло.
Всю субботу Инна думала. А в воскресенье пошла к Наталье. Шла по улице через всю деревню, мимо магазина, мимо остановки, и чувствовала, как за спиной замолкают разговоры.
Наталья открыла калитку, но во двор не пустила. Стояла в старой куртке Сергея, в той самой зелёной, с оторванной пуговицей, в которой он ездил на рыбалку. Руки в резиновых перчатках — видно, чистила что-то.
— Скажи им, — попросила Инна. — Просто скажи, что это ты. Больше ничего не надо. Про сумку не надо.
— С какой стати?
— У меня мать из дома выходить перестала. Светка ребёнка с температурой в район повезла, лишь бы ко мне не идти. Семён ФАП закрывать собирается.
— А я тут при чём? — Наталья стянула одну перчатку. — Ты знаешь, как меня сейчас в деревне называют? Бедная Наташа. Бедная, несчастная, обманутая. Всю неделю ходят, сочувствуют, пироги несут. Мне эти пироги уже в морозилку не лезут. А если я скажу, что сама положила, кем буду? Дурой, которая мужниной бабе при всём честном народе место в гробу нашла? Нет уж. Пусть лучше бедная.
— Я уеду, Наташа. Мне в районе ставку предлагают.
— Ну и уезжай.
Калитка закрылась. Инна постояла перед ней, потом вернулась домой, включила ноутбук и написала заявление на перевод. Утром отправила его Семёну Аркадьевичу на почту. Через час пришёл ответ из одного слова: «Принято». Ещё через час Семён перезвонил и сказал, что оформит с пятнадцатого ноября, раньше замену на выездные дни не найти.
Новость, что ФАП закрывают, разошлась быстрее, чем история про фотографию. И тут в деревне начали ругаться всерьёз. Одни говорили: довела, ведьма, теперь и фельдшера не будет. Другие — что довели как раз её. Третьи ругали Семёна Аркадьевича, минздрав и вообще всю эту оптимизацию. Завуч школы Людмила Ивановна пришла в ФАП с журналом прививок и долго выясняла, кто теперь в ноябре будет делать ребятам манту, если у них сто сорок детей. Инна сказала, что выездная бригада. Людмила Ивановна поджала губы и ушла, ни разу не посмотрев ей в глаза.
На девятый день приехала Оля. Двадцать три года, живёт в областном центре, работает в банке, свадьба назначена на двадцать третье ноября. Свадьбу должны были играть в Ольховке, в Доме культуры. Сергей сам договаривался с директрисой, сам заказал баранину у фермера из соседнего села. Гостей человек семьдесят, половина — отцовы друзья с агрофирмы.
Про фотографию Оле рассказала тётка, Галина Николаевна, ещё на вокзале, куда она приехала встречать племянницу на своей машине. Всю дорогу рассказывала, так что Оля вошла в дом уже зная всё, что знала Галина.
Инна узнала о том, что было на поминках, от бабы Нюры. Та была там и потом три дня рассказывала всем подряд, но первой зашла в ФАП: давление померить, а заодно поговорить.
Столы накрыли в доме, человек на тридцать. Было всё как положено: кутья, блины, кисель. Сначала тихо поминали, потом разговорились. Потом Оля с тёткой сели на диван выбирать фотографию на табличку для креста — из района приезжал мастер, ему нужен был снимок до понедельника. Листали Олин телефон, листали старые альбомы, и ничего не находилось. Сергей на всех фотографиях был или в кепке, или с рыбой, или смотрел в объектив так, будто его под конвоем фотографируют.
— Папа никогда на фотках не улыбался, — сказала Оля и заплакала, в первый раз за весь вечер.
А Галина Николаевна, у которой после третьей рюмки язык стал совсем свободный, погладила племянницу по голове и сказала на всю комнату:
— Это она его, Олечка. Эта ведьма. Здоровый же мужик был, пятьдесят один год, ни разу не болел. А она себя к нему прицепила, вот он и сгорел. Ещё, поди, на девятины заявится, бесстыжая…
И тут Наталья, которая весь вечер носила из кухни блины и не садилась, поставила тарелку на стол.
— Я положила, — сказала она. — Я сама. Хватит, Галя.
Баба Нюра говорила, что в комнате стало слышно, как тикают часы на стене, хотя часы у Калининых электронные и не тикают.
— Наташа, ты что… — Галина Николаевна привстала. — Живого человека в гроб? Это ж чтоб она за ним ушла…
— Не за ним. К нему. Никто его не привораживал. Никто его не сжёг. Сердце у него было, врач же сказал, я вам всем говорила. А фотографию он сам носил. Я только в карман переложила, чтоб не потерялась. — Наталья вытерла руки о фартук. — Раз хотел к ней, пусть бы хоть так.
— Что значит «хотел»? — Оля поднялась с дивана. — Мам. Что значит «хотел к ней»?
Наталья ничего не ответила, развернулась и ушла на кухню. Оля пошла за ней. О чём они говорили, баба Нюра не слышала, хотя, по её словам, очень старалась. Слышала только, как хлопнула дверь, а минут через десять Оля вышла с сумкой, так и не снятой с плеча с дороги, и попросила тётку отвезти её обратно на вокзал. Галина повезла. Поминки понемногу разошлись.
— Вот так вот, Инночка, — закончила баба Нюра и опустила рукав. — Сколько там у меня?
— Сто сорок на восемьдесят пять. Нормально.
— Ну и слава богу. А ты не уезжай. Куда тебе ехать.
Через два дня стало известно, что Оля переносит свадьбу в город. Баранину у фермера отменили, Дом культуры тоже, отцовым друзьям с агрофирмы разослали сообщения, что из-за траура торжество будет скромное, только близкие. Кто из близких, никто не уточнял. Наталью, по слухам, пока не звали.
А в ФАП снова пошли люди. Не все и не сразу, но пошли. Первой пришла Светка Маркова с сыном: у того после района осталось осложнение на ухо, а ездить на каждую перевязку за сорок километров Светка не могла. Сидела на кушетке, смотрела в пол и говорила, что в районе очередь была на четыре часа. Потом пришёл дед Кошелев с порезанным пальцем. Потом баба Клава прислала внучку сказать, что соседка колет больно и чтоб Инна Андреевна, если не трудно, заходила сама, как раньше. Инна заходила.
Никто ничего не объяснял и прощения не просил. Людмила Ивановна пришла снова с журналом прививок и спросила, можно ли всё-таки успеть с манту до пятнадцатого. Инна сказала, что можно, если начать с понедельника. Людмила Ивановна кивнула и опять не посмотрела в глаза, но теперь, похоже, по другой причине.
Мать тоже снова начала ходить в магазин. Как-то вечером, ставя на стол сковородку с картошкой, она сказала, ни к кому не обращаясь:
— Серёжка твой мне в позапрошлом году крышу на бане перекрыл. Денег не взял. Я тогда ещё удивилась.
Инна ничего не ответила. Мать больше к этому не возвращалась.
Вечером двенадцатого ноября Инна позвонила Семёну Аркадьевичу.
— Опять двадцать пять, — сказал главврач, выслушав. — Ты определись уже, Инна. Я тебе ставку держу, я уже в график тебя вписал.
— Я определилась. Остаюсь.
— С чего вдруг?
Инна посмотрела в окно ФАПа. Во дворе школы Людмила Ивановна строила второй класс для прививок, девочки в розовых шапках толкались и визжали.
— У меня манту на сто сорок детей, — сказала она. — Не успеваю к пятнадцатому.
Семён Аркадьевич что-то проворчал про то, что с этими бабами никакой отчётности не сведёшь, и положил трубку. Заявление он отозвал сам, в тот же день.
Наталья пришла в ФАП в пятницу вечером, перед самым закрытием. Инна уже выключила обогреватель и собиралась мыть пол. Наталья остановилась в дверях, потом прошла, села на стул у стола и, не снимая пальто, закатала рукав.
— Давление померь. С похорон не мерила. Голова трещит.
Инна намотала манжету. Сто семьдесят пять на сто пять. Она измерила ещё раз, на другой руке — почти то же самое.
— Высокое. Таблетки есть?
— Серёжины остались, от давления. Каптоприл, что ли.
— Не пей Серёжины. Я тебе выпишу, в районе в аптеке купишь. А сейчас вот, под язык.
Наталья положила таблетку под язык и некоторое время сидела молча, глядя на плакат про клещевой энцефалит.
— Слышала, ты остаёшься, — сказала она наконец.
— Остаюсь.
— Ну и правильно. У нас в школе сто сорок детей. — Она помолчала. — Ты не думай, я не ради тебя тогда на поминках. Галька его дураком выставляла. Будто его кто-то опоил, будто он сам ничего не решал. А он решал. Плохо, поздно, но решал.
— Оля так и не звонит?
— Звонит. Про деньги звонит. На свадьбу отец откладывал, спрашивает, где они. — Наталья криво усмехнулась. — Я ей перевела. Всё до копейки. А на свадьбу, говорит, приезжай, если хочешь. «Если хочешь». Поеду, конечно.
Она опустила рукав и застегнула пуговицу на манжете. Потом, не поднимая глаз, сказала:
— Мастер из района звонил. Табличку надо делать, а фотографии так и нет. Он на всех карточках как сыч. Я неделю альбомы листала. Одна есть, где он с Олькой на выпускном, но там полголовы срезано.
Инна молчала. Наталья наконец посмотрела на неё.
— У тебя ведь есть. Где он нормальный.
— Есть.
— Скинь мне. Только… — Наталья поднялась и затянула пояс на пальто. — Только выбери, где не видно, что с тобой.
Она ушла, не попрощавшись. Инна домыла пол, выключила свет в кабинете, села на кушетку в темноте и открыла галерею в телефоне. Фотографий Сергея там было много: на речке, в машине, у неё на кухне с кружкой. На всех он смеялся или вот-вот собирался рассмеяться. Она листала долго. Потом нашла одну, июльскую, где он стоял по колено в воде и щурился на солнце, обрезала край, где было видно её плечо в синей кофте, и нажала «отправить».
