В магазине бытовой техники было душно, пахло пластиком и разогретым металлом. Ирина стояла перед стендом с водонагревателями и чувствовала, как закипает раздражение. Старый агрегат в ванной сдох ещё утром, и теперь мыться приходилось в тазике, греть воду на плите. Дмитрий стоял рядом, копался в телефоне.
— Смотри, вот этот, пятьдесят литров, — Ира показала на модель с ценником в двадцать две тысячи. — Нам хватит. Давай скинемся пополам, как обычно. Муж оторвался от экрана и усмехнулся:
— В смысле пополам? Это твоя хотелка — вечно плескаться под душем по часу. Мне и умывальника хватает.
— Дима, это общая вещь. Ты тоже моешься.
— Я бы и старый починил. А ты хочешь новый, навороченный. Вот и покупай. А я свои деньги трачу на то, что считаю нужным.
Ира сжала ремешок сумки. Разговор этот был не первый, но сегодня перешёл черту.
— То есть водонагреватель — это моя прихоть? А то, что твоя мать два раза в месяц просит перевести ей на массаж — это твоя личная трата?
Дмитрий посмотрел на неё холодно, как на продавца, который слишком навязчив.
— Давай договоримся раз и навсегда. Каждый живёт на свою зарплату. Я свои деньги трачу на своё усмотрение, ты — на своё. Коммуналка пополам, продукты пополам. Остальное — кто что хочет. И не надо меня попрекать мамой.
Ира хотела сказать, что это не семья, а коммунальная квартира. Но вспомнила, как две недели назад он отказался скинуться на подарок её племяннице на день рождения. Сказал тогда же: «Твоя родня — твои расходы». Она проглотила. Согласилась. Правило вступило в силу.
С тех пор прошло два года. Водонагреватель Ира купила сама, потом сама оплачивала свою стоматологию, сама собирала на операцию маме. Елена Николаевна ждала замены тазобедренного сустава, квота подошла, но часть расходов на восстановление после операции, специальный бандаж и плату за отдельную палату легли на плечи дочери. Ира молча копила, урезала себя во всём.
Дмитрий делал вид, что так и надо...
Летом он даже сам предложил: «Ну, из больницы тёщу я заберу, мне не трудно». Ира тогда удивилась и почти растрогалась. Записала дату выписки в календарь на холодильнике и рядом приписала: «Дима — машина».
В середине октября он пришёл с работы раньше обычного, разулся, не включая в прихожей свет, и сразу прошёл на кухню. Ира резала капусту на солянку.
— Маме кардиолог санаторий сказал, — начал он без предисловий. — После того криза. Она нашла в Ессентуках, двадцать один день, с лечением. Девяносто четыре тысячи.
— Хороший санаторий, наверное, — сказала Ира и сгребла капусту ножом в миску.
— Хороший. Там ванны, какие-то процедуры для сосудов. Я даю тридцать. Остальное — давай ты. У тебя же лежат, я знаю.
Ира положила нож.
— Лежат. На мамину операцию. Она двенадцатого ноября.
— Ну Ир. Операция по квоте, бесплатно. А тут человеку здоровье поправить надо, ей шестьдесят восемь.
— А моей семьдесят один. И «по квоте» — это сустав. А палата, ходунки, бандаж, реабилитация — это всё я. Ты же знаешь.
— Так реабилитацию можно и в поликлинике.
— Можно. Через три месяца, в очереди.
Он помолчал, открыл холодильник, посмотрел внутрь и закрыл, ничего не взяв.
— Короче, шестьдесят четыре. Я потом отдам, может.
— Дим, — сказала Ира и сама удивилась, какой ровный у неё голос. — Каждый живёт на свою зарплату. Твоя мама — твои расходы. Это ты придумал, не я.
Он смотрел на неё так, будто она сказала что-то неприличное при посторонних.
— Это другое. Это мама.
— У меня тоже мама.
— Ладно, — сказал он и вышел.
Солянку он в тот вечер не ел. Сварил себе пельмени, свои, из морозилки, на своей полке — полки у них тоже давно были свои.
Галина Петровна позвонила на следующий день, в обед. Ира как раз стояла в очереди в столовой на работе с подносом и взяла трубку, придерживая телефон плечом.
— Ирочка, здравствуй, — голос у свекрови был бодрый, почти праздничный. — Я не отвлекаю? Я быстренько. Дима сказал, ты поможешь с путёвкой, я так тебе благодарна, я уже бронь внесла, десять тысяч, чтобы место не ушло. Там, говорят, к двадцатому всё разбирают...
Ира отошла от кассы, поставила поднос на подоконник.
— Галина Петровна, я не смогу. Правда. У меня мама через три недели на операцию ложится, все деньги туда.
На том конце помолчали.
— Как — не сможешь? Он мне сказал, вы решили.
— Мы не решили. Он предложил, я отказалась.
— Ира, ну это же не чужие люди. Я же не на море прошусь, мне врач...
— Я знаю. Но Дима мне на мамину операцию не дал ни рубля. И на подарок Настеньке, когда ей семь исполнилось, не дал. У нас так заведено уже два года. Каждый своим родителям сам.
— Он мне не говорил, — сказала свекровь, и в голосе было больше растерянности, чем обиды. Потом обида всё-таки взяла верх. — Ну, это ваши дела, я в них не лезу. Я думала, ты человек, Ира.
И отключилась.
Ира постояла у подоконника, потом забрала поднос. Котлета остыла. Коллега Света спросила, всё ли в порядке, Ира сказала, что да, свекровь, и Света понимающе закатила глаза. Ире стало неприятно от этого закатывания, хотя Света была на её стороне.
Вечером Дмитрий ждал её в прихожей. Не сидел на кухне, не лежал на диване с телефоном, а именно стоял, прислонившись к шкафу.
— Ты зачем матери наговорила?
— Что наговорила?
— Про Настьку, про операцию. Она мне час выговаривала. Давление у неё опять сто шестьдесят.
— Я ей сказала правду. Она спросила, я ответила. Надо было соврать, что денег нет?
— Надо было не втягивать её.
— Её втянул ты, Дим. Ты ей сказал, что я заплачу.
Он оттолкнулся от шкафа.
— Хорошо. Раз ты так. Раз у нас всё по-честному, по правилам. — Он сделал паузу, и Ира уже поняла, что сейчас будет. — Двенадцатого я тёщу не повезу. И двадцатого, или когда там выписка. Машина моя, бензин мой. Вызовешь такси.
— Ты обещал.
— Обещал, когда мы нормальной семьёй были.
Он ушёл в комнату. Ира сняла сапоги, аккуратно поставила их на полку, потом зачем-то протёрла подошвы влажной салфеткой, хотя на улице было сухо. Подошла к холодильнику, посмотрела на календарь. «Дима — машина». Зачеркнуть не стала. Просто сняла магнит и перевесила календарь другой стороной, где был ноябрь прошлого года.
Ночью она открыла банковское приложение и сидела в темноте на кухне. Сто сорок одна тысяча. Палата — четыре с половиной в сутки, семь суток минимум. Ходунки, трость, высокая насадка на унитаз, бандаж. Курс реабилитации в платном центре — шестьдесят. Такси. Лекарства, которые обязательно окажутся не на бесплатном списке. Утром, до работы, она позвонила в центр реабилитации и внесла полную предоплату, хотя там говорили, что можно частями. Потом перевела маме на карту двадцать тысяч «на всякий случай». На накопительном осталось сорок с небольшим. Ей было важно, чтобы этих денег просто больше не было. Чтобы их нельзя было ни попросить, ни дать.
Две недели дома было тихо и вежливо. Дмитрий здоровался, спрашивал, не видела ли она его зарядку, один раз даже вынес её пакет с мусором вместе со своим. О санатории не говорили. Ира не знала, едет Галина Петровна или нет, и не спрашивала.
Двенадцатого Ира отпросилась с работы. Ехали в больницу на такси вдвоём с мамой, Елена Николаевна всю дорогу держала на коленях пакет с халатом и тапочками и переживала, что забыла дома очки для чтения. Очки лежали в пакете, Ира дважды показывала.
— А Дима на работе? — спросила мама.
— На работе.
— Ну и правильно, чего ему тут сидеть.
Операция шла почти три часа. Ира сидела в коридоре на неудобной банкетке, пила из автомата кофе, который был просто горячей коричневой водой, и переписывалась с сестрой. Оксана жила в Твери с тремя детьми и мужем-дальнобойщиком, приехать не могла и слала сообщения каждые двадцать минут: «Ну что?», «Не вышли?», «Я перевела десятку, не спорь». Ира не спорила.
Хирург вышел в шестом часу, сказал, что всё хорошо, сустав стоит, завтра поднимут на ходунки. Ира кивнула, поблагодарила и только на улице, у остановки, заплакала — коротко, почти без слёз, уткнувшись в воротник пальто. Потом вызвала такси домой.
Дмитрий был на кухне, ел свой ужин.
— Как? — спросил он.
— Нормально. Прооперировали.
— Ну и хорошо.
Он помолчал, покрутил вилку.
— Мама двадцатого едет. В Ессентуки.
— Нашли деньги?
— Нашёл.
Больше он ничего не сказал, а Ира не спросила.
Выписывали Елену Николаевну через девять дней. Ира заранее прочитала всё, что нашла про восстановление после эндопротезирования, и знала, что садиться в обычную легковушку маме будет тяжело: сиденье низкое, а ногу в бедре нельзя сгибать больше, чем под прямым углом. Она заказала минивэн через приложение, приехала пожилая «Тойота» с водителем-узбеком по имени Шерзод. Он посмотрел на маму с ходунками, на Иру с двумя пакетами и подушкой под мышкой, ничего не сказал, сам разложил переднее сиденье, подложил подушку, придерживал Елену Николаевну за локоть, пока она, охая и извиняясь, садилась боком, как учила медсестра.
— У моей бабушки тоже такое делали, — сказал он уже в дороге. — В Ташкенте. Потом ходила лучше, чем до этого.
— Правда? — обрадовалась мама.
— Правда. Только долго. Полгода.
Ира дала ему пятьсот рублей сверху. Он сначала не хотел брать.
Жила мама на третьем этаже в девятиэтажке с лифтом, и лифт, слава богу, работал. Дома Ира всё переставила заранее: убрала ковёр из коридора, чтобы не зацепиться ходунками, подняла кровать на брусках, которые ей напилил сосед, поставила у кровати табуретку с водой и таблетками. Она сразу решила, что останется на первое время. Маму одну не оставишь: ни в ванну залезть, ни носки надеть, ни до туалета ночью.
— Ирочка, а Дима как же? — спросила Елена Николаевна вечером.
— Дима взрослый. Разберётся.
Мама посмотрела на неё внимательно, но ничего не спросила.
На работу Ира теперь ездила через весь город, час с пересадкой на метро. Вставала в шесть, помогала маме умыться, варила кашу, оставляла на табуретке бутерброды и термос. В обед звонила. Вечером — упражнения, которые показал реабилитолог: лёжа поднять прямую ногу, отвести в сторону, подержать. Мама морщилась и считала вслух. Ира считала вместе с ней.
Домой она заехала один раз, в субботу, за зимними вещами. Дмитрия не было. В раковине стояли две тарелки и сковородка с засохшим яйцом. Ира взяла пуховик, тёплые ботинки, сумку с бельём, зарядку от ноутбука. Сковородку мыть не стала. Постояла над ней, взяла губку, положила обратно и ушла.
В воскресенье вечером, когда мама уже спала, Ира листала телефон и случайно открыла страницу свекрови во «ВКонтакте». Галина Петровна в светлой куртке стояла у какой-то колоннады, рядом с ней — ещё две женщины её возраста, все трое щурились от солнца. Подпись: «Ессентуки! Спасибо сыночку!» Двадцать три лайка. Ира закрыла приложение, потом зачем-то открыла снова и посмотрела ещё раз. Лицо у свекрови было довольное и немного усталое. Ира подумала, что ей и правда, наверное, нужен был этот санаторий. От этой мысли легче не стало.
Дмитрий приехал к тёще через неделю после выписки, без предупреждения, в среду вечером. Позвонил в домофон, Ира открыла, не спросив, решив, что это соседка за брусками. Он стоял в дверях с пакетом, в котором были апельсины, кефир и почему-то большая пачка влажных салфеток.
— Я подумал, может, надо чего, — сказал он.
— Проходи.
Елена Николаевна обрадовалась ему искренне, как радовалась всем, кто приходил: попросила Иру поставить чайник, показала Диме, как она теперь ходит с ходунками до кухни и обратно, рассказала про Шерзода и его бабушку в Ташкенте. Дмитрий кивал, спрашивал, болит ли, сколько ещё ходить с ходунками. Сидел на краешке табуретки, не снимая куртку.
— Мама твоя как? — спросила Елена Николаевна. — Ира говорила, в санаторий поехала.
Ира ничего такого не говорила. Она посмотрела на маму, мама смотрела на Диму.
— Нормально, — сказал он. — Процедуры, ванны. Нравится.
— Ну и дай бог, дай бог. Нам в нашем возрасте только и надо, чтобы дети не забывали.
Дмитрий допил чай в три глотка и засобирался. Ира вышла проводить его на площадку.
— Ты когда домой? — спросил он, нажимая кнопку лифта.
— Не знаю. Пока она сама не сможет. Недели три ещё, может, месяц.
— Понятно.
Лифт приехал, он не стал заходить. Двери постояли открытыми и закрылись.
— Ир, я тут это... Можешь мою половину ипотеки в этом месяце внести? Я в декабре отдам. Сразу.
Ипотеку они платили пополам: двадцать три четыреста каждый, в двадцатых числах. Он ни разу не опаздывал. Он вообще к деньгам относился аккуратно, этим Ира в своё время и гордилась, когда рассказывала подругам, что муж у неё не транжира.
— Ты кредитку открыл, — сказала она. Это был не вопрос.
— Ну открыл. Там льготный период, я закрою. Просто сейчас впритык.
— На шестьдесят четыре тысячи?
— На семьдесят. Ей ещё на дорогу надо было, и там... неважно.
Ира смотрела на кнопку лифта с выжженной кем-то дыркой. Если не внести платёж, будет просрочка, будут звонки из банка, будет пятно в кредитной истории — у обоих, квартира оформлена на них двоих. Он это тоже прекрасно понимал.
— Внесу, — сказала она. — Двадцать три четыреста. Отдашь в декабре.
— Отдам. Спасибо.
Он нажал кнопку снова, лифт вернулся, и на этот раз он уехал.
Ира вернулась в квартиру, мама уже стояла у мойки, опираясь на ходунки, и пыталась сполоснуть чашки.
— Мам, ну я же сама.
— Да мне надо стоять, врач сказал.
Ира не стала отбирать. Села за стол, открыла заметки в телефоне и создала новую: «Дима». Написала: «Ипотека, ноябрь — 23 400». Посмотрела. Потом открыла вторую заметку, старую, которую вела полтора года для себя, из чистого любопытства: там было всё, что она потратила на общее, — водонагреватель, новый смеситель, шторы в спальню, чистку ковра, подарок его сестре на свадьбу, когда он сказал, что «с нас двоих надо, а у меня сейчас нет». Итоговую цифру она никогда не складывала. Сейчас тоже не стала. Закрыла.
— Он хороший, Ир, — вдруг сказала мама, не оборачиваясь от мойки. — Не злой. Он просто всё считает.
— Я тоже теперь считаю, мам.
— Ну, считай, — сказала Елена Николаевна и выключила воду. — Только не пересчитай.
Ира не поняла, что мама имела в виду, и переспрашивать не стала.
Галина Петровна позвонила ей сама, в начале декабря, уже вернувшись. Ира в этот момент стояла в аптеке и выясняла, почему нужного антикоагулянта опять нет, а есть только импортный за три тысячи.
— Ира, это я. Ты можешь говорить?
— Могу, Галина Петровна. Недолго.
— Я про маму твою спросить хотела. Как она?
Ира растерялась.
— Ходит. С ходунками пока. На следующей неделе на трость, может, переведут.
— Ну хорошо. Хорошо. — Свекровь помолчала. — Ира, скажи мне честно. Он в долги влез из-за меня?
Ира посмотрела на фармацевта, которая терпеливо ждала, держа коробку в руке.
— Вы у него спросите, Галина Петровна.
— Я спросила. Он говорит, премию дали.
— Ну вот.
— Ира.
— Я правда не буду за него отвечать. Это его деньги. Он так хотел.
Свекровь вздохнула — долго, в трубку.
— Я ему с пенсии буду отдавать. По пять тысяч. Он не берёт, говорит, не выдумывай. А я что, не понимаю? Я ведь бронь внесла, пока он ещё ничего не решил. Сама. Думала, вы вдвоём... Ну ладно. Маме привет передай. Скажи, я ей мумиё привезла, хорошее, там на рынке брала. Для костей.
— Передам.
Ира купила импортный антикоагулянт. Мумиё Галина Петровна потом действительно передала через Диму — в маленькой баночке, завёрнутой в пакет, и записку «Лене. По инструкции!!!». Елена Николаевна пить не стала, но банку поставила на видное место в серванте.
Контрольный приём у хирурга назначили на восемнадцатое декабря, в той же больнице, на другом конце города. Мама уже ходила с тростью по квартире, но до подъезда и обратно — только с Ирой под руку. Ира открыла приложение такси, посмотрела на цены — в декабре, в час пик, минивэн стоил почти четыре тысячи в одну сторону.
Вечером написал Дмитрий. Она как раз мыла маме голову над ванной, и телефон вибрировал в кармане халата. Прочитала потом, когда уложила мать.
«Восемнадцатого я свободен. Могу вас отвезти на приём. Если надо».
Ира долго держала телефон. Набрала «Спасибо, не надо», стёрла. Набрала «Ты же говорил, машина твоя», стёрла тоже. Написала: «Надо. В 8:40 у подъезда. Мамино сиденье надо поднять, подушку я возьму».
«Ок».
В декабре он внёс свою половину ипотеки вовремя. И вернул двадцать три четыреста — переводом, с комментарием «ипотека ноябрь». Ира удалила строчку из заметки. Заметка стала пустой, но саму её она не удалила.
Восемнадцатого он приехал в восемь тридцать пять, заранее, отодвинул переднее сиденье до упора назад и откинул спинку, как Ира объясняла. Помог Елене Николаевне сесть — неловко, слишком сильно придерживая её за плечи, так что мама засмеялась и сказала: «Димочка, я же не хрустальная». Ира подложила подушку. Сама села сзади.
Ехали долго, на Третьем кольце стояла пробка. Мама рассказывала Диме про свою соседку, которая тоже собралась менять сустав, но боится. Дмитрий поддакивал, включил печку посильнее, когда мама сказала, что дует в ноги. Возле больницы места не было, и он минут десять кружил по переулкам, потом всё-таки встал прямо у шлагбаума, под знаком, и сказал: «Вы идите, я тут подожду, если что — отъеду».
Он прождал их полтора часа. Когда они вышли, мама — довольная, потому что хирург разрешил ходить на улице с одной тростью, Ира — с новой пачкой направлений, Дмитрий стоял у машины и курил, хотя бросил ещё весной.
Обратно ехали молча, мама задремала. У подъезда Дмитрий снова помог ей выйти, довёл до лифта, вернулся к машине за пакетами. Ира в это время сидела сзади и застёгивала сумку. Потом достала из кошелька тысячу, сложила пополам и положила в подстаканник между передними сиденьями.
Он увидел, когда сел за руль, чтобы переставить машину.
— Это что?
— Бензин. И парковка, ты под знаком стоял.
— Ир, ты чего.
— Ничего. Машина твоя, бензин твой. Всё правильно.
— Я же по-человечески.
— Я тоже.
Он смотрел на неё в зеркало заднего вида. Долго, не мигая, как тогда в прихожей, только без той холодности, с которой говорил про такси. Потом отвернулся.
— Ты когда домой-то?
— После Нового года. Оксана на праздники приедет с детьми, побудет с мамой. Тогда вернусь.
— И как будем?
Ира открыла дверь, холодный воздух сразу забрался в салон.
— Так же, как ты хотел. Коммуналка пополам, продукты пополам. Остальное — кто что хочет. — Она вышла, взяла пакет, наклонилась к открытой двери. — Сковородку свою только сам мой.
Он хотел что-то сказать, но она уже захлопнула дверь.
У лифта мама спросила, почему они так долго. Ира сказала, что искали направление, которое засунули не в ту папку. Лифт приехал. Из окна третьего этажа было видно, что машина Дмитрия ещё стоит у подъезда с работающим двигателем. Минут через пять она уехала. Взял он тысячу или нет, Ира так и не узнала, а спрашивать не стала.
