«Отношения между взрослыми детьми и их пожилыми родителями куда сложнее, чем кажется на первый взгляд. Все думают, что легко уживутся под одной крышей. В реальности это порой превращается в испытание для обеих сторон», – говорят специалисты.
Так произошло и у меня, хотя хотелось верить в лучшее… Мама всю жизнь она провела в маленькой квартире, где всё под рукой, где каждый уголок дышит её привычками и воспоминаниями. После того как здоровье стало подводить, я всё чаще задумывалась, может быть, пора перевезти её к себе? Всё-таки я дочь, у меня просторная квартира и, как казалось, бесконечные запасы терпения.
Я обсуждала это с мужем, подругами мамой. Она сначала сопротивлялась. Говорила, что привыкла к уединению, но в итоге согласилась.
Я увезла маму к себе ранним апрельским утром. Помню, как везла её чемодан, а в голове крутились вопросы – как всё перестроить, чтобы и ей, и нам было удобно. Думала, что уделю время заботам, мы будем пить чай на кухне и вспоминать старое.
Реальность оказалась совсем другой С первого дня начались неудобства, но я уговаривала себя – это мелочи. Мама привыкла вставать очень рано, неосторожно хлопала дверями, громко кипятила чайник в пять утра. Наш распорядок съехал: дети просыпались раньше времени, муж стал нервничать. Я пыталась все наладить, передвигала мамины вещи, объясняла, где что лежит, демонстрировала, как работает плита, как устроен наш быт. Всё, что у нас считалось нормой, для неё выглядело неправильным. Зачем вы едите на ходу?
Куда столько техники на кухне? Без неё можно и обойтись. Не надо столько мытья, дочь! Мыло вредное, руки портит. Через два дня я стала раздражительной. Пыталась спокойно реагировать, переводила всё в шутку, но устала. У каждого поколения свои привычки. Мама не могла понять, почему я разрешаю детям лакомиться чипсами по субботам, зачем мы едим в зале перед телевизором, а не за столом.
Я думала, что самые большие сложности – это мелкие придирки. Но нет, самое трудное началось на третий день: мама никогда не была равнодушна к домашним делам и пыталась всё время занять себя. Стала переставлять вещи на полках, перекладывать одежду в шкафах, даже пыталась вытряхивать ковры, когда меня не было дома.
Я объясняла, что у нас всё на своих местах, но каждый раз мама говорила одно:……
– Так правильнее. Потом сама спасибо скажешь.
Спасибо я говорить не собиралась. Крупы переехали из верхнего шкафчика в нижний, потому что «наверх ты лазишь, а спина у тебя одна». Детские футболки она сложила не стопкой, а рулончиками, как в поезде, и Соня утром десять минут искала свою любимую, с котом, а потом ушла в школу в той, что попалась, надутая. Полотенца в ванной мама перевесила так, что муж вытер лицо моим. Мелочи, опять же. Я каждый вечер возвращала всё обратно, а утром находила снова переложенным. Это было похоже на игру, правила которой знала только она.
Андрей работает из дома три дня в неделю. У него маленький кабинет, бывшая кладовка с окном, мы её так и называем, «кладовка». Туда я маму не пускала и честно её предупредила: мам, там провода, там его документы, туда ни ногой. Она кивнула. Сказала: «Больно надо».
На четвёртый день я уехала на работу к девяти, дети в школу, Андрей сидел в кладовке. Около одиннадцати он позвонил. Голос был такой, что я вышла из кабинета в коридор.
– Твоя мама пылесосит.
– Ну и пусть, – сказала я. – Пусть пылесосит, ей же надо чем-то заниматься.
– Она выдернула удлинитель. Мой удлинитель. Чтобы пылесос включить. Я был на созвоне с заказчиком, у меня всё легло, и я не сохранил… Ладно. Неважно. Просто скажи ей.
– Андрюш, она не знала.
– Она знала, что туда нельзя. Ты ей говорила. Я слышал.
Он положил трубку. Я постояла у окна, набрала маму, она не взяла, она свой телефон всегда держит на дне сумки, «чтобы не облучал». Я решила, что поговорю вечером, спокойно, без нервов.
Не успела. Когда я вернулась, дома было тихо. Дети сидели каждый в своём телефоне, Андрей на кухне резал хлеб, толстыми ломтями, как он режет, когда злится. Мамина дверь была закрыта.
– Что случилось?
– Ничего, – сказал он. – Я с ней поговорил.
– Как поговорил?
Он отложил нож.
– Нормально поговорил. Сказал, что я потерял полдня работы. Она сказала, что у меня там пыль по углам, как в сарае, и что мужик в кладовке сидит, а жена одна деньги зарабатывает. Вот тогда я и сказал.
– Что сказал?
– Что это не её дом и чтобы она здесь ничего не трогала.
Я не знаю, чего я ждала. Наверное, что он скажет «ну, я погорячился». Он не сказал. Он взял тарелку с хлебом и понёс её в зал, где дети уже включили мультик, и сел ужинать перед телевизором, как мы всегда ужинали, как маме не нравилось.
Я постучала к маме. Она лежала на диване одетая, поверх пледа, лицом к стене.
– Мам. Ужинать будешь?
– Я не голодная.
– Мам, он не хотел. У него работа, заказчик этот…
– Я слышала, что он хотел, – сказала она стене. – Не маленькая. Ты иди, ешь. Остынет.
Я села на край дивана. Она не повернулась. Я погладила её по плечу, она не отодвинулась, но и не шевельнулась. Так я посидела минут пять и ушла, потому что Тимка кричал из зала, что у него разлился сок.
С этого вечера мама перестала трогать вещи. Вообще. Совсем.
Я думала, мне станет легче. Мне стало хуже.
Утром в пятом часу я проснулась, как уже привыкла просыпаться, и лежала, ждала хлопка двери и шума чайника. Не было ни того, ни другого. Я полежала, потом встала и пошла на кухню. Мама сидела за столом в темноте, в халате, одетом на кофту, и пила воду из стакана.
– Ты чего без света?
– Не хочу будить.
– А чайник?
– Он у вас гудит. Я водички попью, мне хватит.
Я включила чайник. Он загудел. Мама вздрогнула и посмотрела на дверь в коридор, как будто сейчас выйдет кто-то и её отругает. Я ей налила чаю, она сказала спасибо. Спасибо, понимаете. Моя мама, которая сорок лет говорила мне «ешь давай, чего расселась».
Весь пятый день она спрашивала разрешения. Можно я душ приму. Можно я Тимофея покормлю, он с продлёнки голодный. Можно я форточку открою, а то душно. Можно, можно, можно. Каждое «можно» было тихое и очень вежливое, и от каждого у меня внутри что-то скрипело. Я отвечала: мам, ну конечно, мам, зачем ты спрашиваешь. Она говорила: «Ну как. Не мой дом».
Андрей всё это видел. Он не был злым человеком и сейчас не злой. Вечером в спальне я ему сказала:
– Извинись перед ней.
– За что?
– За «не твой дом».
– А я неправду сказал? – Он снимал носки и не смотрел на меня. – Я не против твоей мамы. Я против того, что у меня в собственной квартире нет угла, куда не залезут. Я встаю в пять, потому что она встаёт в пять. Я сижу в кладовке, потому что больше негде. И она мне говорит, что я на твоей шее сижу.
– Она не так сказала.
– Она именно так сказала. Ты не слышала, а я слышал.
– Тебе шестьдесят восемь лет будет, посмотрю я на тебя, – сказала я зачем-то, хотя это было ни к чему.
– Надеюсь, я тогда буду в своей квартире, – ответил он и выключил свет.
Я лежала и думала, что он, в общем, прав. И что мама тоже права. Она не для вредности пылесосила. Она не умеет сидеть. Она всю жизнь проработала на хлебозаводе, в смене, потом одна тянула меня, потом папу хоронила, потом двадцать лет жила одна и сама с собой воевала с пылью, с соседями сверху, с управляющей компанией. А у меня её посадили в комнату и сказали: отдыхай. Для неё это «отдыхай» было как «ты больше не нужна».
На шестой день Тимка с утра заболел, ничего серьёзного, насморк и тридцать семь и четыре, и я оставила его дома. Весь день он провёл у бабушки в комнате. Я вернулась и услышала оттуда смех. Сидят на полу на пледе, между ними колода карт, старая, мамина, с отбитыми уголками, я её с детства помню.
– Мам, он у меня выиграл три раза подряд! – закричал Тимка. – Бабушка говорит, я жулик!
– Жулик и есть, – сказала мама. – Козырь под коленку прячет.
Она сказала это своим голосом, прежним. Я постояла в дверях, мне хотелось сесть к ним, но я почему-то не села. Пошла готовить ужин. Резала морковку и думала, что вот, может, так и будет: она с детьми, я на работе, Андрей в кладовке, как-нибудь притрёмся.
А вечером Соня отказалась ужинать в зале.
– Бабушка сказала, что на ходу едят только собаки, – объявила она. – Я буду за столом.
Сказала это при Андрее. Он посмотрел на меня. Я посмотрела на Соню. Мама сидела на кухне с чашкой и делала вид, что это не про неё.
– Мам, – сказала я, – ну зачем?
– Я ничего не говорила. Ребёнок спросил, я ответила. Мне и отвечать теперь нельзя?
И вот тут я на неё закричала. Не очень громко, но закричала. Что она подрывает наши правила, что я сама решаю, как мне кормить своих детей, что Соне одиннадцать, у неё и так сейчас возраст, и не надо её настраивать. Мама встала, вымыла свою чашку, поставила её не в сушилку, а на полотенце, вверх дном, как у себя дома, и ушла в комнату. Соня заплакала. Тимка спросил, будет ли бабушка завтра играть в дурака. Андрей молча ушёл курить на балкон, хотя бросил полгода назад.
Я потом долго мыла посуду. Одну сковородку, наверное, минут десять.
Седьмой день был четвергом. Я пришла с работы в семь, и мамы дома не было.
Тимка сказал, что бабушка ушла после обеда. Сказала, что в аптеку. Аптека у нас в соседнем доме, до неё идти три минуты. Андрей был на встрече в городе, вернулся только что, сам ничего не знал. Я набрала маму, пошли длинные гудки. Набрала ещё. Ещё. На восьмой раз я уже одевалась.
Я обошла аптеку, потом вторую аптеку, потом сквер, где лавочки. Позвонила Андрею, он сказал, что поедет по району на машине. У мамы давление, у неё зимой был случай, она в ванной упала, пролежала на кафеле, пока соседка не услышала, как она в стенку стучит. Собственно, из-за этого всё и затеялось. Я шла по улице и представляла, как она где-нибудь сидит на земле, и никто не подходит, потому что думают, что пьяная.
Потом меня как стукнуло. Я поймала такси и поехала к ней.
До маминого дома от нас сорок минут, если без пробок. Была пробка. Я сидела на заднем сиденье и продолжала звонить. Таксист спросил, всё ли в порядке. Я сказала, что мама пропала. Он сказал: «Найдётся, они всегда находятся». Я ему чуть не нагрубила.
В окне на кухне горел свет.
Дверь мне открыла не мама, а Лидия Семёновна, соседка по площадке, та самая, которая зимой её нашла. Сказала: «Ой, а мы тебя и не ждали». Мама сидела на своей кухне, на своей табуретке, у батареи. На подоконнике стояли её фиалки, все мокрые, с них капало на газету. Пахло пылью и чем-то варёным. На плите стояла кастрюля.
– Ты почему трубку не берёшь?
– Так она в сумке, – сказала мама. – А сумка в прихожей.
– Я тебе семнадцать раз звонила!
– Ну вот, дозвонилась же, – сказала Лидия Семёновна и засобиралась. – Пойду я, Валя. Завтра зайду.
Она ушла. Я села напротив. Сердце у меня колотилось, и я злилась так, что руки тряслись.
– Мам. Ты зачем уехала? Как ты вообще доехала?
– На автобусе, как. С пересадкой. Мне Тимофей в телефоне показал, какой номер.
– Тимофей тебе показал?
– Ты его не ругай. Я сказала, что мне надо цветы полить. Они же сохнут, я их неделю не поливала. Их на кого оставить, на Лидку? У неё свои дохнут.
– Можно было мне сказать. Я бы отвезла в субботу.
– В субботу, – повторила мама. – У тебя в субботу дети, рынок, Андрей. А они бы уже засохли.
Она встала, помешала в кастрюле. Там были щи. Она себе, одной, сварила щи на трёхлитровую кастрюлю.
– Ты голодная? – спросила она. – Садись, поешь. Горячие.
Я сказала, что не хочу. Потом сказала, что хочу. Она налила мне в свою эмалированную миску с синим ободком, из которой я ела, когда в первом классе была, и отрезала хлеба, тоненько, не как Андрей. Я ела и молчала. Мама сидела напротив и смотрела, как я ем. Потом сказала:
– Я тут сегодня посидела. Думаю, может, ну его. Ты не обижайся только.
– Что «ну его»?
– Ну это всё. – Она махнула рукой куда-то в сторону окна, в сторону моего района. – Я же вижу. Я вам как…
Она не договорила. Встала и начала вытирать стол, который был чистый.
Я позвонила Андрею, сказала, что нашла, что всё хорошо. Он спросил: «Вы домой?» – и я сказала, что да. Я не знаю, почему я так сказала. Наверное, потому что у меня в голове было: у неё давление, ванная, кафель, стук в стенку. Если я её тут оставлю, а с ней что-то случится, я этого себе никогда не прощу. Я так и сказала маме. Она долго на меня смотрела, потом пошла собирать сумку. Уехали мы в десятом часу на такси, фиалки она взяла с собой, две штуки, в пакете.
На восьмой день мама не выходила из комнаты почти до обеда. Фиалки стояли у неё на подоконнике. Я сделала вид, что ничего не было. Андрей сделал вид, что ничего не было. Тимке я всё-таки сказала, что больше никогда бабушке маршруты не показывать, и он спросил: «А почему, если она сама хотела?» – и я не нашлась, что ответить.
И вот тогда, на восьмой день, случилось самое неприятное, в чём мне стыдно признаться. Ничего не произошло. Мама ничего не сделала. Сидела со мной на кухне вечером, пока дети мылись. Пила чай. И я поймала себя на том, что меня раздражает, как она дует на чай. Как ставит чашку. Как вздыхает перед тем, как что-то сказать. Как спрашивает «можно я возьму печенье». Меня раздражало всё. Она молчала, а я сидела и считала, сколько раз она вздохнула. Досчитала до шести.
Я думала, что у меня бесконечные запасы терпения. Оказалось, что их у меня ровно на неделю. И дело не в маме. Она не изменилась. Она всю жизнь такая. Это я думала, что стала другой, взрослой, что у меня теперь своя жизнь и своя квартира и мне её привычки уже нипочём. А рядом с ней я опять была девочкой, которую критикуют за то, как она ест, и которая огрызается. Только теперь у меня за спиной были муж, двое детей и ипотека, и огрызаться было как-то стыдно, поэтому я не огрызалась, а тихо считала вздохи.
Ночью я не спала. В пять утра услышала, как мама тихонько идёт на кухню, босиком, чтобы не шуметь тапками. Я вышла. Она опять сидела в темноте со стаканом воды.
Я села рядом, свет включать не стала.
– Мам, – сказала я. – Давай я тебя отвезу.
Она долго ничего не говорила. Потом спросила:
– Выгоняешь?
Можно было сказать: нет, что ты, я просто думаю, как тебе лучше. Я бы так и сказала, если бы это была правда.
– Да, – сказала я. – Наверное, да. Я не могу, мам. Я не справляюсь.
Она кивнула. Покрутила стакан.
– Ну и правильно, – сказала она. – Я бы тоже тебя выгнала.
И тут засмеялась. Тихо, в темноте, по-своему, с этим её присвистом. И я тоже засмеялась, хотя глаза у меня были мокрые, и я радовалась, что темно и не видно.
– Только ты не думай, что я там одна помру и ты будешь виновата, – сказала она потом. – Я тебя знаю. Ты уже думаешь.
– Думаю.
– Вот и не думай.
Легко сказать. На девятый день я взяла на работе отгул. Отвела детей в школу, вернулась, и мы с Андреем стали решать, как это всё устроить, чтобы я не думала. Андрей, надо отдать ему должное, отнёсся к этому серьёзно. Может быть, потому что ему самому было неловко. Он полночи сидел в интернете, а утром показал мне тревожный браслет. Такая штука на руку, с кнопкой. Нажимаешь – звонок идёт на телефон мне и ему, и там ещё определяется, если человек упал. Стоил он не копейки, но и не как машина. Он его заказал с доставкой в тот же день.
Ещё я позвонила в соцзащиту маминого района. Про это я раньше вообще не знала, честно говоря. Оказалось, можно оформить соцработника, который приходит на дом, два раза в неделю, приносит продукты, лекарства, смотрит, как человек. Надо было заявление, справки, какая-то комиссия, и всё это не за один день, мне по телефону так и сказали, недели две-три минимум. Хорошо. Хотя бы начать.
Потом мы поехали. Андрей повёз, сам, хотя я думала, что он найдёт повод остаться. Мама сидела сзади с фиалками на коленях. Всю дорогу молчала, только один раз сказала, что он слишком резко тормозит. Андрей ответил: «Учту, Валентина Петровна». И, по-моему, правда стал тормозить мягче.
В маминой квартире Андрей первым делом полез в ванную. Он ещё дома спросил, где она тогда упала, и взял с собой дрель и поручень, который купил по дороге в строительном. Мама встала в дверях ванной, скрестила руки и наблюдала.
– Не там, – сказала она, когда он приложил поручень к стене.
– А где?
– Тут. Я правой рукой держусь. Ты мне его слева повесишь, мне что, через себя тянуться?
Андрей посмотрел на неё, на стену, переложил поручень направо и сказал: «Логично». И просверлил. Мама проверила, подёргала. Сказала: «Ну, держит». От неё это почти благодарность.
Коврик резиновый в ванну я тоже купила. Мама сказала, что он страшный, как в больнице. Я сказала: «Мам, ну пожалуйста». Она сказала: «Положи, не выкину». Потом я показала ей браслет, и тут она упёрлась.
– Не надену я эту гадость. Я что, собака, ошейник носить?
– Это браслет, мам. На руку. Как часы.
– Я часы не ношу.
– Вот и начнёшь.
– Облучает, – сказала она.
Андрей, который сидел в прихожей и собирал дрель в чемоданчик, сказал оттуда:
– Валентина Петровна. Или браслет, или вы опять к нам. Выбирайте.
Мама посмотрела на меня. Я не стала его одёргивать. Она протянула руку. Я застегнула. Она покрутила запястьем, поморщилась.
– Ладно. Но на ночь буду снимать.
– Не будешь.
– Ну поглядим.
Потом мы договорились о главном. Каждое утро мама мне пишет. Одно слово, любое. Если до восьми утра ничего нет, я звоню. Если не берёт, я звоню Лидии Семёновне. К Лидии Семёновне я зашла отдельно, с коробкой конфет и запасными ключами, и спросила, можно ли её иногда беспокоить. Она сказала, что можно, а конфеты у неё от сахара нельзя, но она внучке отдаст. По средам после работы я приезжаю. По субботам мама, если хочет, приезжает к нам, но с ночёвкой только если сама захочет, и тогда спит в зале, и никто её в пять утра не ругает.
– А чайник? – спросила она.
– Ставь чайник, – сказала я. – Только дверью не хлопай.
– Я не хлопаю. Она у вас сама хлопает. Петли надо смазать.
Андрей из прихожей сказал, что смажет.
Уезжали мы уже затемно. Мама вышла нас проводить на площадку, в тапочках, в своей кофте, с браслетом на руке, который она всё время трогала пальцами. Я её обняла. Она похлопала меня по спине, два раза, как всегда. Сказала: «Ну, давай, давай, дети там одни». Я сказала, что дети не одни, с ними соседка. Она сказала: «Всё равно».
В машине Андрей довольно долго ехал молча. Потом сказал:
– Я не хотел, чтобы так вышло.
– Как «так»?
– Ну, что это из-за меня.
– Это не из-за тебя, – сказала я. И это была правда, хотя не вся. Отчасти из-за него. Отчасти из-за удлинителя, из-за чипсов по субботам, из-за Сони, которая теперь ест за столом. Но больше всего из-за того, что я сидела на кухне и считала мамины вздохи. Этого я ему не сказала. Сказала только: – Спасибо за поручень.
Он кивнул.
Первое сообщение пришло на следующее утро в 5:12. Я его увидела в семь, когда встала будить детей. Мама написала: «Жива». Без точки и без смайлика, она их не признаёт. Я ответила: «Хорошо, мам. Браслет не снимала?» Через минуту пришло: «Снимала. Надела обратно».
С тех пор прошло не так много времени, и я не буду говорить, что всё наладилось. Соцработника нам ещё не дали, комиссия переносилась два раза. Мама один раз забыла написать, и я в восемь пятнадцать уже звонила Лидии Семёновне, а мама потом сердилась, что я подняла панику, а она просто в поликлинику пошла пораньше. Андрей всё-таки смазал нам петли. Соня так и ест за столом, одна, а мы в зале, и я её не трогаю. Тимка каждую среду спрашивает, можно ли со мной к бабушке, и я его беру. Они играют в дурака, а я мою посуду в маминой раковине, и мама мне говорит, что я неправильно ставлю тарелки, и я их переставляю так, как она говорит. Потому что это её дом.
А в прошлую субботу она позвонила и сказала, чтобы я не приезжала, потому что они с Лидией Семёновной идут на рынок за рассадой, и вообще у неё дела.
– Какие дела, мам?
– Ковры вытряхивать, – сказала она. – Сама. Не переживай, на балконе, не на улице.
Я сказала, что не переживаю. Мама не поверила и положила трубку первой.
