Шесть лет он называл меня «моя маленькая жена» и каждый вечер приносил мне тёплую воду — пока однажды ночью я не пошла за ним на кухню и не заметила то, чего никогда не должна была увидеть.
Меня зовут Лилиан Картер, мне пятьдесят девять. Шесть лет назад я снова вышла замуж за мужчину по имени Итан Росс — тогда ему было всего двадцать восемь, то есть он был на тридцать один год младше меня.
Мы познакомились на спокойном занятии йогой в Сан-Франциско. Я только что вышла на пенсию после работы в школе и пыталась справиться с болью в спине и тишиной, которая приходит после утраты близкого человека. Итан был одним из инструкторов — доброжелательный, терпеливый, с тем спокойным, уверенным поведением, из‑за которого всей группе становилось легче. Когда он улыбался, казалось, мир замедлялся.
С самого начала меня предупреждали: «Лилиан, ему нужны только твои деньги. Ты одна. Будь осторожна». Да, после покойного мужа мне досталась обеспеченная жизнь — пятиэтажный дом в центре, два сберегательных счёта и дом у берега в Малибу.
Но Итан никогда не просил у меня денег. Он готовил, убирал, помогал мне расслабиться и называл меня «маленькая жена» или «моя милая» своим мягким голосом. Каждый вечер перед сном он приносил мне стакан тёплой воды с мёдом и ромашкой. «Выпей всё до конца, дорогая», — говорил он тихо. — «Так тебе будет легче заснуть. Я не успокоюсь, пока ты не выпьешь». И я выпивала.
Шесть лет я думала, что нашла спокойствие — ровную, устойчивую поддержку, которая ничего не требовала взамен. Однажды вечером Итан сказал, что задержится, чтобы приготовить «травяной десерт» для друзей с йоги. «Иди отдыхай первой», — сказал он и легко коснулся лба. Я кивнула, выключила свет и сделала вид, что уснула. Но что‑то внутри меня — тихое упрямое чувство — не давало расслабиться. Я поднялась и прошла по коридору. Из дверного проёма я увидела Итана на кухне.
Он стоял у столешницы и негромко напевал. Я увидела, как он налил горячую воду в мой обычный стакан, открыл ящик и достал маленький флакон янтарного цвета. Он наклонил его — одна, две, три капли прозрачной жидкости — в стакан. Потом добавил мёд, ромашку и размешал. Я застыла. Когда он закончил, он взял стакан и пошёл наверх — ко мне. Я быстро вернулась в постель и сделала вид, что дремлю. Он улыбнулся, протягивая стакан. «Держи, моя милая».
Я тихо сказала: «Я выпью позже». Ночью, когда он уснул, я перелила воду в термос, закрыла его и спрятала в шкаф. На следующее утро я сразу поехала в частную клинику и передала образец сотруднику лаборатории.
Через два дня мне позвонил врач.
«Миссис Картер, в образце лоразепам, — сказал он. — Это успокоительное, по рецепту. Концентрация небольшая, примерно треть миллиграмма на стакан. Вам его назначали?»
Я стояла в кухне с телефоном и смотрела на тот самый ящик, из которого Итан доставал флакон.
«Назначали, — ответила я. — Семь лет назад. После смерти мужа. Я пила его месяца два и бросила».
«Почему бросили?»
«Мне не нравилось, какой я от него становилась. Будто голова в вате».
Он помолчал. Слышно было, как он что-то пишет.
«Вы знаете, кто добавлял препарат?»
«Знаю».
«Вам угрожает опасность? Я должен спросить».
Я не знала, что ответить. Итан в это время был на занятии, а утром перед уходом поставил мне на стол миску овсянки с голубикой и написал на салфетке: «Не забудь таблетку от давления». Он всегда помнил про мои таблетки. Выходит, про все.
«Не знаю», — сказала я честно.
Врача звали доктор Агилар. Он велел мне приехать завтра утром и сказал одну вещь, которую я потом долго повторяла про себя: «Если вы принимали это каждый вечер шесть лет, резко бросать нельзя. Даже при такой дозе. Бессонница, тревога, в редких случаях судороги. Не делайте ничего внезапно, пожалуйста. Ни с препаратом, ни с мужем».
Только тогда я связала это с прошлой ночью. Я не выпила воду, перелила её в термос — и до пяти утра лежала с открытыми глазами. Сердце колотилось, простыня казалась мокрой. Я думала, это нервы.
Я положила телефон, открыла ящик и нашла флакон. Он лежал за пакетиками с ромашкой, в коробке из-под чая. На аптечной этикетке стояло моё имя. Лилиан Картер. Лоразепам, раствор для приёма внутрь, 2 мг/мл. Врач — доктор Стивен Левин, мой старый терапевт. Дата выдачи — март этого года.
Я сфотографировала этикетку, положила флакон на место, закрыла коробку и пошла наверх. На лестнице между вторым и третьим этажом остановилась, потому что дрожали ноги. На этой лестнице я два года назад упала и сломала запястье. Итан тогда отвёз меня в больницу, три месяца сам мыл мне голову и говорил: «Ты у меня совсем маленькая стала, тебе нельзя одной по лестницам». Мы поставили лифт. Я была ему так благодарна.
Вечером он вернулся в хорошем настроении, принёс из пекарни на Валенсия-стрит хлеб с оливками. Рассказывал про новую ученицу, беременную, которая боится всех поз. Я слушала и резала помидоры. Резала очень долго, мелко, будто для соуса, хотя мы собирались есть салат.
«Ты какая-то тихая», — сказал он.
«Плохо спала».
«Вот видишь. Потому что вчера не выпила». Он поцеловал меня в макушку. «Сегодня я прослежу».
В десять он поднялся ко мне со стаканом. Я сидела на кровати одетая, в кардигане, с сумкой на коленях. В сумке лежали документы, телефон и фотография этикетки, которую я распечатала в кабинете на принтере — сама не знаю зачем. Наверное, мне нужно было держать в руках что-то, кроме стакана.
«Поставь», — сказала я.
Он поставил стакан на тумбочку и посмотрел на сумку.
«Ты куда-то собралась?»
«Итан, что ты туда капаешь?»
Он не стал делать удивлённое лицо. За это я ему, наверное, благодарна до сих пор. Он сел на край кровати, положил руки на колени и какое-то время смотрел на свои ступни в носках. У него была привычка поджимать пальцы, когда он волновался. Я знала это шесть лет и никогда раньше не видела, чтобы он так их поджимал.
«Ты вчера не спала», — сказал он.
«Не спала. Я спрашиваю, что там».
«Ты знаешь, что там. Раз спрашиваешь так».
«Хочу услышать от тебя».
«Лоразепам. Чуть-чуть. Три капли, Лил. Это меньше, чем тебе выписывали. Гораздо меньше».
«Шесть лет?»
Он кивнул.
«Я говорила тебе, что бросила его. Я говорила тебе, почему бросила. На втором свидании говорила, в том кафе с паэльей».
«Я помню».
«И что?»
Он заговорил, и я поняла, что он давно готовился к этому разговору, может быть, годами. Только готовился он, видимо, к какому-то другому разговору, потому что говорил сбивчиво, возвращался назад, путал месяцы.
Он сказал, что в первый год после свадьбы я почти не спала. Что я вставала в три часа и ходила по дому. Что однажды он нашёл меня на крыше, на террасе, в ночной рубашке, в ноябре, и я разговаривала с Ричардом. С моим покойным мужем. Что я плакала каждую ночь и утром ничего не помнила, а днём была злая и уставшая и кричала на него из-за немытой сковородки.
«Я этого не помню», — сказала я.
«Конечно, не помнишь. Ты и тогда не помнила».
«Ты мог сказать мне. Мог отвести меня к врачу».
«Я говорил! Ты сказала: никаких таблеток, я не хочу снова быть овощем. А потом, через неделю, ночью, ты сама… Ты держала меня за руку и говорила: сделай так, чтобы я спала. Пожалуйста, сделай что-нибудь, чтобы я спала».
«Ночью. В три часа. В ночной рубашке на крыше».
Он замолчал.
«Как ты получил рецепт?»
«Через портал. Твой. Ты сама дала мне пароль, чтобы я записывал тебя к кардиологу. Я отправил запрос доктору Левину. Написал, что бессонница вернулась. Он позвонил тебе, ты не помнишь? Ты с ним поговорила и сказала, что да, спишь плохо».
Я действительно смутно помнила какой-то звонок. Я действительно спала плохо. Это было правдой, как и почти всё, что он говорил. Меня это пугало больше, чем если бы он врал.
«А потом ты просто продлевал».
«Раз в полгода. Он не возражал. Доза маленькая».
«Итан, я упала на лестнице».
«Это было не из-за…» Он запнулся. «Я не знаю. Может быть».
«Я перестала водить машину. Потому что ты сказал, что у меня медленная реакция».
«У тебя и была медленная реакция».
«Я забыла, как зовут Дженни. Мою ученицу, которую я вела шесть лет. Она пришла ко мне на день рождения с дочкой, а я стояла в дверях и не могла вспомнить её имя. Ты сказал — это возраст, милая, это нормально».
Он потёр лицо ладонями.
«Я не хотел тебе зла. Лил. Посмотри на меня. Я тебе когда-нибудь хотел зла?»
Я не стала смотреть. Я взяла стакан с тумбочки, пошла в ванную и вылила его в раковину. Потом вернулась и сказала, что завтра в девять у меня врач и что я поеду на такси одна. И что спать сегодня я буду в гостевой комнате на третьем этаже.
«Тебе нельзя без него, — сказал он мне в спину. — Ты опять не уснёшь».
«Значит, не усну».
Я не уснула. Я лежала в гостевой, где пахло новым матрасом и лавандовым мешочком, который он положил туда для гостей, которые к нам почти не приезжали. Около двух часов я услышала, как он поднимается по лестнице — не на лифте, пешком, — и останавливается у двери. Он постоял минут пять. Не постучал. Потом ушёл.
У доктора Агилара был маленький кабинет на Гири-стрит с окном на парковку. Он был, наверное, ровесник Итана, может, чуть старше. Он внимательно выслушал всё, записал, посмотрел фотографию этикетки и спросил, хочу ли я обратиться в полицию.
Я ответила, что не знаю. Он кивнул, будто так и надо, и сказал, что это моё право, а его дело — чтобы я безопасно слезла с препарата. Он объяснил: будем снижать постепенно, неделя за неделей, может быть, два месяца, может быть, три. Раствор удобен тем, что дозу можно уменьшать по капле. Мерить буду я сама, шприцем-дозатором, дневник вести тоже сама.
«А флакон?» — спросила я.
«Флакон должен быть у вас. Только у вас».
Потом он спросил, есть ли кто-то, кто может побыть со мной в первые недели. Кто-то, кроме мужа.
Я назвала Маргарет. Мы с ней двадцать лет работали в одной школе, она вела химию, я — английский. Именно она на моей свадьбе, выпив второй бокал, сказала мне в туалете: «Лил, я тебя люблю, но он сбежит с твоими деньгами к какой-нибудь двадцатилетней». После этого мы полгода почти не разговаривали, а потом разговаривали уже осторожно, про погоду и внуков.
Я позвонила ей из такси. Она выслушала молча, только в одном месте спросила: «Сколько-сколько лет?» А потом сказала: «Я приеду в шесть. Ничего не пей, что он тебе дал».
Первым делом, когда вернулась домой, я открыла банковское приложение. Я сама не очень верила, что там что-то найду, но проверить было нужно — ради Маргарет, ради всех, кто меня предупреждал, ради себя. Я просидела над ним час. Общий счёт, на который я каждый месяц переводила деньги на хозяйство, — всё сходилось: продукты, бензин, счета за свет, мастер по лифту. Свои инструкторские деньги Итан держал отдельно и на моё не тратил. На счетах, оставшихся от Ричарда, никто ничего не трогал. Дом в Малибу по-прежнему сдавался той же семье из Орегона, аренда приходила на мой счёт.
Я закрыла приложение и почему-то расплакалась. Наверное, было бы проще, если бы он украл.
А потом я вспомнила про доверенность.
Весной, после того как я оставила включённой конфорку под пустой кастрюлей и кастрюля почернела, Итан очень аккуратно заговорил со мной про бумаги. Долгосрочная доверенность, на случай, если со мной что-то случится. Медицинские решения, счета, дом. «Я не хочу, чтобы в больнице мне сказали, что я тебе никто, — говорил он. — Просто на всякий случай». Он даже нашёл юриста, пожилую женщину в Сансет, с хорошими отзывами. Встреча была назначена на октябрь. На следующий четверг.
Я достала из стола визитку юриста и положила её в сумку, к фотографии этикетки.
Маргарет приехала без четверти шесть, с чемоданом на колёсиках и пакетом из китайского ресторана. Итан открыл ей дверь. Я слышала из гостиной, как они поздоровались: он — вежливо, она — никак. Потом она вошла, поставила пакет на столик и спросила: «Где у тебя тарелки, я тут не ориентируюсь», — хотя бывала у нас раз десять.
Мы ели втроём, потому что я не знала, как поступить иначе. Итан почти не ел. Маргарет рассказывала про своего внука, который бросил колледж и теперь делает керамику. Итан вежливо спросил, где он продаёт свою керамику. Маргарет ответила, что пока нигде. Потом Итан встал, помыл посуду, вытер стол и сказал, что переночует у приятеля в Окленде, раз Маргарет здесь.
«Я вернусь завтра, — сказал он мне. — Лил, я вернусь, и мы поговорим. Нормально».
«Возвращайся», — сказала я.
Когда за ним закрылась дверь, Маргарет спросила:
«Ты его выгоняешь?»
«Не знаю».
«Лил».
«Я правда не знаю, Мардж. Он не взял ни цента. Он носил меня в душ, когда у меня была рука в гипсе. Он…»
«Он тебя шесть лет опаивал».
«Я знаю».
«Ты говоришь так, будто это какая-то мелочь».
«Нет, я говорю так, будто это не единственное, что было».
Она покачала головой и пошла ставить чайник.
В тот вечер я впервые отмерила дозу сама. Доктор Агилар дал мне шприц-дозатор без иглы и расписал по неделям: сначала столько же, сколько давал Итан, потом меньше. Я набрала раствор, выдавила его в стакан с водой, без мёда и ромашки, и выпила. Горчило. Все шесть лет горчило, просто мёд это скрывал.
Маргарет смотрела на меня с другого края кухонного стола.
«Странно, — сказала я. — Шесть лет пила одно и то же, и только сейчас впервые пью это по своей воле».
Я проспала до семи. Без снов.
Итан вернулся на следующий день к обеду, когда Маргарет ушла в аптеку за моим кремом для рук. Он принёс продукты, выложил их в холодильник, как всегда — молоко в дверцу, зелень в нижний ящик, — и сел напротив меня.
«Можно я скажу, а ты не будешь перебивать?»
«Говори».
Он говорил долго. Что он понимает, что это было неправильно. Что сначала он хотел сделать это на неделю, пока я не приду в себя, а потом я стала спать, и улыбаться по утрам, и перестала на него кричать, и снова начала ходить на рынок и печь свои лимонные пироги. И он боялся, что если остановится, всё вернётся — крыша, ночная рубашка, Ричард.
«Тебе было хорошо, — сказал он. — Ты сама говорила, что тебе хорошо со мной».
«Мне было хорошо, потому что я спала?»
«Нет. Не только. Я не это имел в виду».
«А что ты имел в виду?»
Он долго молчал. Потом сказал то, чего я совсем не ожидала.
«Когда мы познакомились, я жил в комнате с тремя соседями и должен был за машину. Я вёл четыре занятия в день и ничего не умел, кроме этого. А ты… Ты на меня смотрела так, будто я знаю, что делаю. Будто на меня можно опереться». Он поджал пальцы на ногах. «А потом тебе стало плохо, и я впервые в жизни мог что-то исправить. По-настоящему. Каждый вечер. Я приносил стакан, и ты засыпала, и всё было в порядке».
«И ты не хотел, чтобы я перестала на тебя опираться».
«Я хотел, чтобы ты была в порядке».
«Итан, а доверенность?»
Он поднял голову.
«Что — доверенность?»
«Ты собирался стать моим представителем. Решать за меня про лечение. Про деньги. Про дом. Это на всякий случай — или потому, что я стала забывать имена и не выключаю плиту?»
«Это на всякий случай. Лил, ты что, думаешь, я…»
«Я не знаю, что я думаю. Я думаю, что ты шесть лет решал за меня, когда мне спать. И собирался записать это на бумаге».
Он встал, подошёл к окну, вернулся, снова сел. Тут пришла Маргарет, и они холодно кивнули друг другу, и он ушёл наверх, а она спросила, будет ли он здесь ночевать, и я ответила, что будет, в гостевой. Маргарет было не очень приятно, но она ничего не сказала. Чемодан она поставила в моей спальне.
Две следующие недели прошли странно. Мы как будто жили втроём в доме, где никто не знает, что будет дальше. Итан вёл занятия, возвращался, готовил. Он спросил, можно ли ему по-прежнему готовить, и я сказала «да», потому что Маргарет готовить не умела, а я после снижения дозы по утрам плохо стояла на ногах. Маргарет демонстративно ела овсянку из пакетика, но к концу первой недели сдалась и попросила добавки его рагу с нутом.
Первое снижение я почти не заметила. После второго начались ночи. Я просыпалась в два, в три, с таким чувством, будто забыла что-то важное — выключить утюг, забрать ребёнка из школы, — и не могла вспомнить, что. Я вставала, ходила по дому. Маргарет спала крепко, в берушах. Однажды я спустилась на кухню в четыре утра, а там сидел Итан. Просто сидел за столом, в темноте, с телефоном.
«Ты чего не спишь?» — спросила я.
«Слушаю, как ты ходишь».
Мы сидели на кухне до рассвета. Я пила тёплое молоко, он — воду из-под крана. Он не предлагал мне ничего, кроме молока, и я заметила, что он специально держит руки на столе, на виду. Мы говорили про ерунду: про лифт, который опять скрипит, про соседа сверху, который завёл второго бульдога, про то, что в Малибу у арендаторов надо бы поменять водонагреватель. Как будто ничего не было. Как будто мы нормальная пара, у которой бессонница.
Когда рассвело, он сказал:
«Мне позвонил Левин».
«Что?»
«Доктор Левин. Твой Агилар ему, видимо, написал. Левин спрашивал, правда ли, что это я отправлял запросы от твоего имени. Сказал, что обязан сообщить в медицинскую комиссию. И, может быть, дальше».
«Ты ему что ответил?»
«Правду».
Я посмотрела на него. Он выглядел очень молодым. Почему-то на рассвете это всегда видно.
«Мне могут предъявить обвинение, — сказал он. — Я спрашивал у знакомого. Подделка запросов на контролируемый препарат. Если ты напишешь заявление, будет ещё хуже».
«Ты хочешь, чтобы я не писала».
«Я хочу, чтобы ты решила сама. Правда. Я не буду тебя уговаривать».
Я поняла, что это первое решение за шесть лет, которое он действительно оставляет мне. И от этого стало не легче, а тяжелее.
Заявление я писать не стала. Я не скажу, что простила его. Просто я представила, как сижу в кабинете с полицейским и рассказываю про крышу, про ночную рубашку, про Ричарда, про стакан с мёдом, и как полицейский, молодой, ровесник Итана, смотрит на меня так, как смотрят на выжившую из ума старуху с молодым мужем. Я не захотела. Может, это было неправильно. Маргарет считала, что неправильно, и сказала мне об этом два раза, а на третий раз я попросила её больше не говорить.
Доктор Левин отказался меня дальше вести, вежливым письмом, с извинениями и копией своего заявления в комиссию. Я прочитала его и удалила. Мне было его немного жаль. Он семь лет назад держал меня за руку, когда я рассказывала, как Ричард умер на теннисном корте. А потом шесть лет подписывал рецепты на основании писем от моего мужа.
В четверг я поехала к юристу в Сансет. Одна, на такси. Итан знал, что встреча была назначена, и утром спросил, поеду ли я. Я сказала, что поеду. Он кивнул и больше ничего не спросил.
Юриста звали миссис Окафор, ей было, наверное, около семидесяти. На столе у неё стояла ваза с настоящими, чуть подвядшими гортензиями. Она разложила передо мной бумаги — те самые, которые подготовили по просьбе Итана: имя представителя уже было впечатано.
«Мы можем подписать сегодня, — сказала она. — Или внести изменения».
«Изменения».
Она взяла ручку.
«Кого вы хотите назначить представителем?»
Я подумала о Маргарет, которая храпит в моей спальне, несмотря на беруши, и которая шесть лет назад сказала мне в туалете то, за что я полгода с ней не разговаривала. Которая была неправа насчёт денег и права насчёт всего остального. Которая старше меня на два года, и тут уж ничего не поделаешь.
Потом я подумала о своей племяннице Клэр в Сиэтле. Ей тридцать четыре, у неё двое детей, работа в больнице и никакого желания решать, что делать с тётей. Я позвонила ей из приёмной, пока миссис Окафор делала кофе. Клэр долго молчала, потом спросила: «А Итан?» Я сказала, что потом объясню. Она сказала: «Хорошо. Да. Конечно, да».
Я вернулась в кабинет и продиктовала её имя. Миссис Окафор записала и подняла на меня глаза.
«А муж? Обычно указывают супруга. Хотя бы вторым».
«Нет», — сказала я.
«Вы уверены? Если с вами что-то случится, у него не будет никаких прав принимать решения. Даже в больнице».
«Я знаю».
Она подождала, не скажу ли я что-нибудь ещё. Я не сказала. Она кивнула и начала перепечатывать.
Итан узнал вечером. Я сама ему сказала, за ужином, при Маргарет, потому что не хотела говорить об этом наедине и не хотела, чтобы потом он думал, будто я прятала. Он выслушал, положил вилку и какое-то время смотрел в тарелку.
«Клэр, — сказал он. — Которая за шесть лет приехала один раз».
«Да».
«Ладно». Он встал, отнёс тарелку в раковину, открыл кран и долго мыл её одну, хотя в посудомойке было место. Потом повернулся и сказал: «Можно я поживу пока в Окленде? У Дэвида есть диван. Я тебе здесь только мешаю».
Я сказала, что можно.
Маргарет потом сказала, что это самое разумное, что он сделал за шесть лет. Я не стала с ней спорить, но и соглашаться не стала.
Он уехал в субботу, с одной спортивной сумкой и ковриком для йоги. Остальные вещи остались в шкафу, и я их не трогала. Мы не говорили про развод. Он не спрашивал, я не предлагала. Иногда он писал мне по вечерам, коротко: как лифт, приходил ли мастер, не забыла ли я, что в Малибу у арендаторов в понедельник меняют водонагреватель. Я отвечала так же коротко. Про сон он не спрашивал ни разу. Я видела, что ему это трудно.
Маргарет прожила у меня ещё три недели, а потом вернулась к себе в Сан-Матео, потому что внук с керамикой затопил ей ванную. Перед отъездом она оставила мне в холодильнике шесть контейнеров с каким-то оранжевым супом, который приготовила по рецепту из интернета. Суп был ужасный. Я съела все шесть.
Последнюю дозу я приняла одиннадцатого декабря. Одна капля в полстакана воды. Доктор Агилар сказал, что дальше можно просто остановиться, и что первые ночи будут неровными, и что это нормально.
Они и правда были неровными. Первую ночь я проспала три часа. Вторую — четыре с половиной. На третью в два часа ночи я проснулась и лежала, слушая, как скрипит лифт и сопит бульдог сверху. Я встала, надела халат, спустилась на кухню, зажгла только лампу над плитой и достала из шкафа старую тетрадь, где лет двадцать назад записывала планы уроков. На пустых страницах в конце я начала писать всё, что помнила про Дженни: как она на выпускном читала Элизабет Бишоп и перепутала строфы, как её мама приносила мне тамале на Рождество, как зовут её дочку. Её зовут Роза. Я вспомнила это сама, в половине четвёртого, без чьей-либо помощи.
Около пяти пришло сообщение от Итана. Он, видимо, тоже не спал, у него это теперь, наверное, привычка.
«Как ты?»
Я долго держала телефон в руке. Набрала «хорошо», стёрла. Набрала «не сплю», стёрла тоже.
Потом написала: «Вспомнила, как зовут дочку Дженни».
Он ответил через минуту: «Розa?»
«Роза», — написала я. И пошла наверх пешком, по лестнице, держась за перила. Спешить мне было некуда.
