После целой жизни, полной жертв, непрерывной работы и постоянного стремления ставить семью на первое место, я наконец-то подумала, что у меня появится шанс насладиться чем-то для себя: впервые увидеть океан.
Но как только мы приехали, что-то показалось мне неладным.
Невестка отвела меня в сторону и рассказала о плане, о котором никогда раньше не говорила. Она сказала, что я приехала не для отдыха или времени с семьей, а чтобы позаботиться о ее троих детях и «отработать» деньги, которые они на меня потратили.
Я не могла поверить своим ушам.
Этот отпуск был предложен из доброты… или за всем этим стояла другая причина?
Я молчала ради своей семьи, но когда мой сын наконец узнал, что происходит, его реакция была незамедлительной.
И то, что он сделал дальше, ошеломило всех...
Узнал он на третье утро, и не от меня. Я молчала, как и решила: приехали отдыхать, значит, отдыхаем, а разбираться будем дома, в Кинешме, на трезвую голову. Сказал Мирон. Ему шесть, он ел роти с бананом, болтал ногами под столом и вдруг спросил с полным ртом:
— Ба, а ты теперь наша няня на все дни? Мама сказала, тебе за это самолёт купили.
Инга не поперхнулась, не покраснела, ничего такого. Она поправила Асе слюнявчик и сказала:
— Мирон, не с набитым ртом.
Артём положил вилку. Посидел секунд десять, глядя в тарелку, потом встал и ушёл в дом. Я думала, курить. Он вернулся минут через двенадцать с моим чемоданом, тем самым, синим, который мне Люська одолжила, потому что своего у меня отродясь не было. Поставил его у калитки и сказал:
— Мам, обувайся. Мы едем.
— Куда едем? — спросила Инга.
— Она едет в отель. Одна. На все оставшиеся дни.
Он уже успел кому-то позвонить, что-то забронировать, вызвать тук-тук. За четверть часа человек решил вопрос, который я в себе три дня перекатывала, как камешек за щекой. Инга встала, вытерла руки о шорты и произнесла ровно, без крика:
— Артём. У нас трое. Мы это обсуждали в ноябре.
— Мы много чего обсуждали, — сказал он и понёс чемодан к дороге.
Отель назывался «Санрайз Бэй», ехать двенадцать минут вдоль воды. Номер на втором этаже, кондиционер, полотенца свёрнуты в виде каких-то птиц, а с балкона — океан целиком, до самого края. Артём поставил чемодан, показал, где чайник, сунул мне в руку двадцать долларов мелкими и сказал: «Отдыхай, мам. Правда отдыхай». Обнял. И уехал.
Я просидела на этом балконе до темноты. Океан шумел так, что закладывало уши, тук-туки внизу тарахтели, вороны орали в пальмах, а я сидела в платье, в котором прилетела, и никак не могла понять, что мне со всем этим делать. Мне шестьдесят четыре. Я тридцать один год отстояла у плиты в столовой сначала на «Автоагрегате», потом в школе, последние годы пеку торты на заказ, потому что на девятнадцать тысяч особо не разгуляешься. Загранпаспорт я получила в ноябре, первый в жизни, и паспортистка ещё пошутила: «Куда собрались, Валентина Сергеевна, в Париж?» Я отвечала — к океану, сын везёт. Полгода потом каждому встречному это говорила.
А теперь меня привезли к океану, поселили в номер с птицами из полотенец и оставили отдыхать в наказание чужой жене.
На второй день я не выдержала и поехала на виллу. Пешком по жаре нельзя, взяла тук-тук за триста рупий, всю дорогу боялась, что он перевернётся. Артём с детьми был на пляже, Инга сидела на веранде с телефоном, перед ней стояла пепельница, хотя она вроде не курит.
— Приехали проверить, живы ли внуки? — спросила она.
— Я приехала спросить, откуда взялось «отработать».
Она отложила телефон. Я думала, будет отпираться. Инга не стала. Она вообще, надо отдать ей должное, врать не любит — она любит ставить перед фактом, а это другое.
— Валентина Сергеевна, вы правда думаете, что я вас сюда как барыню везла? У нас трое. Мирон в этом году три раза с отитом лежал. Ася до сих пор ночью просыпается. Артём дома десять дней в месяц, остальное — наладка, командировки, Тула, Липецк, Череповец. Я четыре года не спала нормально. Мне обещали, что вы поедете и поможете. Я под это всё и планировала.
— Кто обещал?
— Он и обещал. В ноябре. «Мама сама рвётся, ей в радость, она с детьми хоть сутками». — Инга сказала это его голосом, очень похоже, и мне от этого сделалось нехорошо. — А билеты, кстати, брали не с неба. Ваши сто пятьдесят тысяч осенью на что ушли, вы думали?
Осенью она позвонила мне в слезах. Аренда кабинета, налоги, Ася в частный садик не тянет. Я сняла с книжки сто пятьдесят — те, что копила на окна, у меня в зале рама зимой инеем берётся. Перевела Артёму на карту и велела не говорить Инге, что это от меня, чтобы ей не было унизительно. Вот такая я была умная.
— Ваши тоже там, — сказала Инга. — Не все. Но и страховка ваша, и виза, и билет. Так что «подарок» — это он вам красиво сказал. Мне он сказал по-другому.
Я села на пластиковый стул. С кухни пахло карри, во дворе на стене висел варан, длинный, серый, и не шевелился.
— Инга, а попросить нельзя было? Просто: мам, приезжай, помоги, я вымоталась.
— Просить я устала, — сказала она. — Я лучше договорюсь.
Вечером я поговорила с сыном. Он пришёл в отель один, сел на кровать, долго тёр лицо ладонями. Тридцать семь лет мужику, а руки, как в восемь, когда дневник прятал.
— Мам, ну а что я должен был? Она с ножом к горлу: не потяну лето одна. Я сказал, что ты поможешь. Ты же правда любишь с ними.
— Люблю. Я и в Ярославль езжу каждый месяц, и на карантин их к себе брала, и Севу твоего первый класс со мной делал. Я не про «люблю», Артём. Я про то, что ты моими руками с женой расплатился, а мне сказал «подарок на юбилей». И сегодня ты меня в гостиницу отвёз не потому, что мне здесь хорошо. Ты меня отвёз, чтобы тебе стало легче на неё смотреть.
Он не ответил. Это, в общем, и был ответ.
Я вернулась на виллу на следующий день. Сама, с чемоданом. Артём возмущался, Инга смотрела на меня как на человека, который взял и переставил мебель в чужой квартире. Я сказала обоим, стоя посреди двора, чтобы дважды не повторять:
— Живу здесь, потому что за двенадцать дней хочу видеть внуков, а не полотенца. С утра до обеда я с детьми, потому что мне так хочется. Ночью — нет. Ася спит с матерью или с отцом. Готовить на семерых я не буду, тут кухарка приходит, и она это делает лучше меня. И в сентябре, Инга, я к вам не перееду. Ни на год, ни на полгода.
Про сентябрь они мне ещё не говорили прямо, но я не вчера родилась. Ещё в самолёте Артём начал издалека: мол, мам, у тебя дом холодный, зимой одной тяжело, а у нас комната освободится. И Инга тогда очень внимательно на меня посмотрела поверх подголовника.
— Мы это обсудим, — сказал Артём.
— Мы это обсудили, — сказала я.
Четыре дня было хорошо. Правда хорошо. Я вставала в шесть, потому что в шесть океан ещё тихий и розовый, варила детям кашу на своей плитке, потом мы шли к воде, и Сева учил меня фотографировать крабов, а Ася сидела у меня на коленях, вся в песке, и требовала «песенку про гуся». Купальник, который я заказала на маркетплейсе, пятьдесят шестой размер, лежал в чемодане с биркой. В воду я не заходила ни разу — плавать не умею, а стоять по колено при чужих людях в этом всём мне было стыдно. Я говорила себе: успею, ещё неделя.
На пятый день, в половине одиннадцатого вечера, когда я домывала Асины бутылочки, на кухню зашла Инга.
— Валентина Сергеевна, мы завтра в шесть уезжаем. Поезд в Эллу, два дня, ночуем в горах. Билеты невозвратные, я брала ещё в феврале.
Я поставила бутылочку на полотенце.
— А дети?
— А дети с вами. — И тут же, не давая мне открыть рот: — Я вас не заставляю. Я вам говорю, как есть. Мы за четыре года никуда вдвоём не выбирались. Ни разу.
Вот тут, я думаю, всё и решилось. Не в тот момент, когда она в первый день отвела меня к бассейну и сказала про «отработать». А вот сейчас, на кухне, с этими бутылочками.
Я вытерла руки и сказала:
— Хорошо. Двое суток. Пять тысяч в сутки. Десять тысяч, переводом на карту, сегодня.
Инга засмеялась. Коротко, как икнула.
— Вы серьёзно?
— Совершенно.
Прибежал Артём, он слышал из коридора. Начался тот самый разговор, ради которого, наверное, я и летела за восемь тысяч километров. Он говорил, что это дичь, что мать — не персонал, что он такого от меня не ожидал, что ему стыдно перед женой. Инга стояла у холодильника и молчала, и по лицу её было видно, что ей не стыдно, а интересно.
— Артём, — сказала я, — ты в ноябре продал моё лето, не спросив меня. Твоя жена считает, что за самолёт я должна отработать. Я согласна работать. Няня с проживанием в Ярославле стоит дороже, я узнавала, когда Мирон болел. Так что либо вы едете и переводите деньги, либо остаётесь и никто никому ничего не должен. Выбирайте, у вас поезд в шесть.
— Ты понимаешь, как это выглядит? — сказал он.
— Понимаю. Это выглядит честно.
Он взял телефон, потыкал в него и молча показал мне экран. Десять тысяч, перевод с его карты, не с общей. Инга на это ничего не сказала, только ушла собирать рюкзак.
Утром, уже в тук-туке, она обернулась и бросила Севе:
— Слушайся бабушку. Бабушке уплочено.
Двое суток я вспоминаю до сих пор. Ася в первую же ночь проснулась в час, потом в три, потом в пять, и я носила её по тёмной веранде, где под потолком крутился вентилятор и стучал, как швейная машинка. Мирон разодрал коленку о ступеньку у бассейна, и я промывала ему её кипячёной водой и заклеивала пластырем из своей аптечки — я в отпуск везла зелёнку, супрастин и бинт, надо мной ещё Инга смеялась в аэропорту. Днём я не пускала их в воду глубже колена и сидела на песке в платье, как сторож. Кухарка Кумари приходила в двенадцать, и мы с ней объяснялись руками; я показала ей, как делать заварной крем, а она мне — как резать манго, чтобы не текло по локтям.
На второй вечер Сева пришёл ко мне на веранду. Ему девять, он весь в отца, такой же молчун, у которого всё написано на лбу.
— Ба. Мама сказала, тебе за нас заплатили. Это правда?
Я могла соврать. У меня даже готовое было, про «мама пошутила». Но я налила ему чаю с молоком, как он любит, и сказала:
— Правда. Я попросила денег за эти два дня.
Он подумал.
— А просто так ты бы с нами не осталась?
— Осталась бы. Я вас люблю до самого донышка. Но взрослые иногда берут деньги, чтобы потом не злиться друг на друга. Это некрасиво, Сев. Зато честно.
Он ещё подумал, отпил чаю и сказал:
— Ладно. Тогда пусть тебе и за отит платят. Ты со мной в больнице неделю лежала.
Я засмеялась и чуть не заплакала, и он ушёл смотреть свои видео, а я сидела и думала, что вот теперь у моего внука в голове поселилось знание, которого раньше не было, и убрать я его оттуда не смогу. Это была цена. Я её заплатила глазами открытыми.
Они вернулись в четверг к обеду, загорелые, тихие. Инга обошла дом, заглянула в холодильник, где стояли подписанные банки с супом и компотом, посмотрела на Асю, которая спала днём — впервые за неделю, — и сказала:
— Спасибо.
Одно слово, без всякого выражения, и сразу отвернулась к чемодану. Извинений не было. Их и не будет, я это уже понимала. Инга не из тех, кто извиняется; она из тех, кто пересчитывает.
Вечером мы всё-таки договорили. Не за столом, а на веранде, когда Артём укладывал мальчишек.
— Значит, в сентябре вы не приедете, — сказала она.
— Не приеду. Я приеду в октябре на две недели, если позовёте. Гостьей. И буду сидеть с детьми столько, сколько сама смогу, и говорить «нет», когда не смогу.
— Мне нужен человек на год, Валентина Сергеевна. Не на две недели.
— Значит, нанимайте человека на год.
— Двадцать пять тысяч в месяц минимум, — сказала она сухо, будто я предложила ей сдать квартиру. — Плюс садик.
— Значит, двадцать пять. Артём в командировках зарабатывает, вы работаете. Как-нибудь.
Она долго молчала, глядя на бассейн, в котором плавали пальмовые листья.
— Я думала, вы согласитесь и всё, — сказала она наконец. — Все бабушки соглашаются.
— Я тоже так думала, — сказала я.
В пятницу утром я уехала одна. За те десять тысяч я купила экскурсию из Мириссы, на катере, смотреть китов; тётка в кассе взяла с меня сорок пять долларов и дала бумажный браслет на руку. Катер трясло так, что половина туристов висела за бортом, и меня тоже вывернуло, и молодой сингалец подавал мне воду и повторял «ноу проблем, мама, ноу проблем». А потом капитан заглушил мотор, все побежали на правый борт, и метрах в двухстах из воды поднялась серая гладкая спина, длинная, как автобус, и выдохнула фонтан. Я стояла, вцепившись в поручень, мокрая, зелёная от качки, и смотрела, пока она не ушла вниз.
Я не стала никому звонить. Позвонила вечером Люське в Кинешму, там было утро и минус два, и Люська кричала в трубку: «Какие киты, Валь, ты чего?»
В последний вечер Артём спустился со мной к воде. Отдал мне пакет с полотенцем, потоптался.
— Мам. Я в мае прилечу к тебе. Один, с Севкой. Окна тебе посмотрим, я замерю.
— Посмотрим, — сказала я.
— Ты на меня зла?
Я подумала, как ответить, чтобы не соврать и не добить.
— Я на тебя не зла. Я тебе больше не верю на слово. Это разные вещи, ты привыкнешь.
Он постоял ещё немного, кивнул и пошёл вверх, к вилле, где Инга уже собирала на стол и звала детей.
А я разулась, подобрала подол и вошла в океан. Купальник так и остался в чемодане с биркой, ну и бог с ним. Вода была тёплая, как парное молоко, и толкала меня в колени, и я стояла и хохотала одна, как дурочка, потому что удержаться было невозможно. Потом зачерпнула ладонью и попробовала на язык. Солёная до горечи, отплёвывалась долго. Попробовала ещё раз.
