— Где тебя носит?! — динамик новенького Nissan X-Trail хрипел так, что, казалось, пластик приборной панели сейчас треснет. — Света, ты время видела? Мои родители с дороги голодные сидят, а у тебя телефон заблокирован!
Светлана сильнее сжала руль, пальцы в тонких кожаных перчатках онемели от холода. На перекрестке мокрый снег летел прямо в лобовое стекло, дворники с трудом справлялись.
— Виталик, я же предупреждала, — ровно, ответила она. — Я забирала заказ из спецклиники для мамы. Ей завтра в больницу, без этих лекарств врач не примет.
— Ой, нашла трагедию! — огрызнулся муж. — Твоя мать дома сидит, у неё просто суставы на погоду крутит, от этого еще никто не умирал. А моя мать: Лидия Семёновна и отец: Пётр Денисович шесть часов на автобусе тряслись! Короче, давай быстрее. Мама хочет жюльен с грибами, купи по дороге сливки и куриную грудку. А и форель! Слышишь? Мама рыбку просила.
В трубке коротко пискнуло, Виталик сбросил вызов. Он всегда так делал, когда считал, что последнее слово должно остаться за ним. Светлана бросила взгляд на пассажирское сиденье.
Там лежала плотная картонная коробка со штампом алтайского реабилитационного центра. Внутри три заветных флакона редкого травяного бальзама сильной концентрации и баночка очищенного барсучьего жира. Семнадцать тысяч рублей. Почти половина её месячной заначки, которую она, старший налоговый инспектор с пятнадцатилетним стажем, собирала по крупицам.
У её мамы, Тамары Васильевны, коксартроз третьей степени. Каждый шаг для неё пытка.
Nissan мягко припарковался у серой сталинской девятиэтажки. Эту трехкомнатную квартиру Светлане завещал дед: профессор геологии. Высокие потолки, дубовый паркет. Виталик пришел сюда пять лет назад с одним чемоданом, но быстро освоился. Кроссовер, на котором он сейчас ездил тоже был куплен Светланой еще до брака. Но перед своими деревенскими родственниками Виталий держал фасон: «Моя машина», «Моя квартира», «Я содержу семью».
Поднимаясь в лифте, Светлана прижала коробку к груди. Внутри росло нехорошее предчувствие.
На пороге её встретил тяжелый дух перегара и табака. Светлана поморщилась, в её доме никто никогда не курил.
— О, нарисовалась, барыня столичная! — из гостиной донесся голос свекрови.
Светлана вошла в комнату и застыла. Пётр Денисович, свёкор, развалился на её любимом светлом велюровом диване, на который Светлана полгода копила, выбирая самый нежный песочный оттенок. Свёкор лежал в серых, покрытых катышками носках, задрав ноги прямо на мягкий подлокотник. Рядом на журнальном столике стояла открытая бутылка пива, оставляя мокрое липкое кольцо на полированном дереве.
— Здравствуйте, Пётр Денисович, — выдавила она из себя. — Ноги с подлокотника убирети!
— Да ладно тебе, дочка, чё ты сразу с порога лаешься, — зевнул свёкор, даже не повернув головы от телевизора. — Не в музее живем, Виталька сказал, будь как дома.
Светлана сжала зубы так, что заболели виски и прошла на кухню. Там, за круглым обеденным столом, силела Лидия Семёновна. На ней был надет шелковый халат Светланы — подарок подруги на юбилей. Халат трещал по швам на мощной фигуре свекрови, но свекровь это совершенно не смущало.
Свекровь сидела, задрав одну ногу на кухонный стул. Прямо перед ней на столе стояла коробка из клиники. Она была разорвана, один из флаконов с дорогим алтайским бальзамом лежал на боку, из него на лакированную столешницу медленно вытекала густая бурая жижа. Баночка с барсучьим жиром была открыта, в неё свекровь беззастенчиво лазила пальцами, густо обмазывая свои желтые, потрескавшиеся пятки.
— Лидия Семёновна! — у Светланы перехватило дыхание. — Вы что творите?! Это же мамины лекарства!
Свекровь даже не обернулась, неторопливо растерла жир по подошве и сыто рыгнула.
— Ой, Светик, да ладно тебе кричать-то. Захожу на кухню стоит коробка. Думаю, дай погляжу, чё там сынок мне припас. Глядь мазь пахучая, написано «для суставов». У меня ж после автобуса ноги аж выкручивает! Ну я мазнула маленько. Хорошо прогревает, забористая трава! И чай твой травяной, в пакете синем, мы заварили. С медком твоим алтайским — ух, как по маслу пошел!
Светлана посмотрела на раковину. Там валялся пустой синий пакет от лечебного сбора, который маме нужно было пить строго по ложкам перед процедурами.
Семнадцать тысяч и две недели ожидания доставки. Всё это теперь размазано по грязным пяткам свекрови
В кухню вошел Виталий, от него пахло дорогим одеколоном, который Светлана подарила ему на Новый год, он недовольно зыркнул на жену: — Ну и чего ты стоишь? Не обеднеешь, еще своей мамаше закажешь. Давай, собирай на стол, мы жрать хотим, где форель? Купила?
Светлана медленно повернулась к мужу.
— Я еду к маме, — сказала она, собирая уцелевшие два флакона в коробку.
— Ты с ума сошла? — Виталий сделал шаг вперед, пытаясь перехватить её руку. — А ужин? Отец голодный! Мама с дороги! Быстро марш на кухню, я кому сказал! Не позорь меня перед родителями!
— Продукты в магазине, Виталик, — грубым тоном ответила Светлана, выдергивая руку.
Она развернулась, подхватила сумку и вышла в коридор. За спиной кричала свекровь:
— Виталя ты погляди на неё! Ишь, царица какая нарисовалась! Мужа ни в грош не ставит! Тварь неблагодарная!
Светлана захлопнула за собой дверь. В кармане разрывался телефон, но она перевела его в авиарежим.
Спустя три часа.
— Доченька, да Бог с ними, с деньгами-то. Лишь бы вы с Виталиком не ругались, — тихо прошептала Тамара Васильевна, пытаясь укрыть старым байковым одеялом распухшее, багровое колено. — Я потерплю. Ну, поболит сильнее к заморозкам, мне не привыкать.
Светлана сидела на краю скрипучей кровати в маленькой хрущевке на окраине города. Здесь пахло мятой, корвалолом и старыми книгами. В горле стоял горький ком. Мама, всю жизнь проработавшая учительницей младших классов, привыкла экономить на себе каждую копейку.
Она готова была пить анальгин горстями, лишь бы не стеснять зятя...
Светлана вышла в тесную прихожую, прикрыла за собой дверь и набрала клинику. Девушка на том конце долго уточняла артикулы, потом сказала, что бальзам такой концентрации варят партиями и ближайшая отправка будет только через две недели, а то и через семнадцать дней, как повезёт с почтой. Светлана продиктовала мамин адрес, оплатила картой и только после этого вывела телефон из авиарежима.
Четырнадцать пропущенных. Три голосовых от Виталия, одно от свекрови. И сообщение, которое он написал уже под ночь, спокойно, без единого восклицательного знака: «Мать с отцом поживут у нас. Дом в Кузнецове холодный, печь дымит, зиму они там не вытянут. Я всё решил, цирк устраивать не надо».
Светлана перечитала сообщение трижды. «Поживут» — это сколько? Неделю? До весны? Она позвонила. Виталий взял сразу, будто ждал.
— Ну?
— Сколько они у нас пробудут?
— Сколько надо, столько и пробудут, — он говорил с набитым ртом, где-то рядом бубнил телевизор. — Ты чего, Свет? Квартира три комнаты, ты в них одна как в музее ходишь. Кабинет дедов вообще пустой стоит, там только книжки пылятся.
— Кабинет не пустой.
— Ага, там сокровища, я забыл, — он усмехнулся. — Слушай, ты давай приезжай уже. Мать обиделась.
— Завтра в восемь я везу маму в больницу.
— Ну и вези, — сказал Виталий и положил трубку.
В областной больнице их приняли в четверть десятого. Травматолог, немолодой мужчина с усталым лицом, по фамилии Гурьев, долго смотрел снимки, потом сказал то, что Светлана и так знала: третья степень, сустав изношен, консервативно уже ничего не будет. Есть квота, есть очередь, дату назовут ориентировочно на конец декабря, может, сдвинут на январь.
— Готовьтесь заранее, — сказал он. — После эндопротезирования два месяца минимум человек рядом. Первые недели с ходунками, потом с тростью. Ступеньки исключены. Ванна тоже, только душ и поручни.
Светлана записывала в блокнот, а сама считала другое. У мамы хрущёвка на четвёртом этаже, без лифта. Шестьдесят четыре ступеньки. Она их сама сегодня утром пересчитала, пока вела маму под локоть вниз, останавливаясь на каждой площадке.
— Тамара Васильевна, вы где живёте? — спросил врач.
— Да я потихоньку, — виновато сказала мама.
— Она будет жить у меня, — сказала Светлана. — Второй этаж, лифт.
Домой Светлана вернулась под вечер. В прихожей стояли резиновые сапоги свёкра, из кухни тянуло жареным луком. Дверь дедова кабинета была открыта настежь. Письменный стол сдвинут к окну, на нём стояла коробка с домашними закрутками, кровать-раскладушка застелена цветастым покрывалом, а вдоль стены на полу выстроились клетчатые сумки. Стеллаж, где стояли ящики с образцами породы, которые дед привозил из экспедиций и подписывал своим мелким почерком, был наполовину пуст.
Ящики Светлана нашла на балконе. Мокрый снег задувал через щель в раме, картон уже расползался, бумажные ярлычки размякли и слиплись в кашу. Она стояла там в пальто и молча перебирала камни, пытаясь понять, какой откуда.
— Ой, а я думала, это мусор какой, — сказала за спиной Лидия Семёновна. — Камни и камни. Ну куда их в комнате-то держать, пылищу разводить.
— Это коллекция моего деда.
— Дед твой помер давно, а мне спать где-то надо, — свекровь пожала плечами и ушла на кухню, шлёпая тапками. Оттуда донеслось: — Виталь, скажи ей, пусть форель разморозит, я жарить буду.
Разговор состоялся ночью, на кухне, когда старики улеглись. Виталий сидел напротив, крутил в руках телефон и не смотрел на неё.
— Они мои родители, — сказал он. — Я их не брошу. У отца пенсия четырнадцать тысяч, у матери девятнадцать. Что мне, дом им новый построить?
— Виталь, я не говорю бросать. Я говорю, что зимой сюда переедет моя мама. Ей в декабре ставят сустав, после операции она два месяца лежачая. К себе на четвёртый этаж она не поднимется.
— Так у неё своя квартира есть, — он наконец поднял глаза, и в них было искреннее непонимание. — Пусть там и лежит. Сиделку наймём, я не против, я даже поучаствую. Тыщ пять могу.
— Она не поднимется по лестнице.
— Значит, не будет спускаться. Ей и не надо никуда, ей лежать положено.
Светлана смотрела на мужа и понимала, что он не издевается. Он правда так думал. В его голове всё сходилось: его родители — люди живые, ходячие, им нужен свет, телевизор и внимание сына, а её мать всё равно лежит, ей без разницы где.
— Я подумаю, — сказала она и пошла спать в спальню, а он остался в гостиной, на том самом песочном диване, где отец оставил на подлокотнике два серых пятна, которые не взяли ни пятновыводитель, ни химчистка на выезде.
Дальше пошли обычные дни, и именно они оказались самыми тяжёлыми. Ничего громкого не происходило. Просто по утрам в ванной было занято, и Светлана красилась на кухне. Просто её шампунь заканчивался за четыре дня. Просто из холодильника исчезало всё, что она покупала себе на обеды, и Лидия Семёновна объясняла это одинаково: «Ой, я думала, это общее». Свёкор курил на лоджии, стряхивая вниз, и соседка снизу, Нина Павловна, дважды поднималась с претензией, потому что пепел падал ей на бельё. Светлана извинялась. Пётр Денисович из-за её спины говорил, что бельё на балконе зимой сушат только дуры.
По вечерам свекровь садилась с телефоном в гостиной и звонила сестре в Кузнецово по видеосвязи, показывая ей комнаты.
— Гляди, Валь, какие потолки. Три метра! Витька-то мой не промах, поднялся в городе. И машина у него, японская, чёрная. Он мне обещал, что мы тут доживать будем, в тепле.
Светлана слышала это из коридора и уходила к себе.
На работе она молчала, но Марина, с которой они пятнадцать лет сидели через стол, всё равно заметила.
— Ты серая какая-то. Дома что?
— Свекры приехали. Насовсем, кажется.
Марина отложила степлер.
— Слушай, а он же у тебя на себя оформлял этот свой шиномонтаж, нет? Ну, где он «директор». Хочешь, я тихонько гляну, что там с отчётностью? Может, у него весёлое что-нибудь.
— Марин.
— Да я ничего такого. Просто посмотреть.
— Марин, — повторила Светлана. — Мне пятнадцать лет до пенсии и одна трудовая книжка. Я на своей кухне разберусь без базы.
Она сказала это спокойно, но потом полдня не могла работать: не потому, что обиделась на Марину, а потому, что мысль эта, оказывается, уже жила у неё в голове и только ждала, когда её произнесут вслух.
В конце ноября пришла посылка из клиники, на мамин адрес. Светлана привезла её сама, распаковала при маме, спрятала флаконы в буфет за стопку тарелок и сказала: «Мам, теперь только ты знаешь, где это стоит». Мама засмеялась, а потом заплакала, и Светлана тоже чуть не заплакала, но не стала.
А второго декабря Виталий пришёл к ней с готовым планом. Он был доволен собой, даже принёс из магазина пирожные.
— Свет, я всё придумал. Тёщину хрущёвку сдаём. Там тысяч восемнадцать выйдет, район нормальный. На эти деньги нанимаем сиделку, она у неё живёт и всё делает. Тёща переезжает… ну, к нам можно, в гостиную на первое время, но лучше…
— Куда лучше?
Он замялся.
— Мать говорит, есть варианты. Пансионат под Ольховкой, там уход круглосуточный, врачи. Двадцать восемь тыщ в месяц. Как раз с аренды почти закроем, я добавлю.
— То есть мою маму — в пансионат под Ольховкой, а твоих родителей — в дедов кабинет.
— Ну а что такого? — он развёл руками, и в этом жесте не было злобы, была усталость от её непонятливости. — Моим-то уход не нужен, они сами по себе. А твоей нужен. Логично же.
— Логично, — согласилась Светлана.
Она встала, убрала пирожные в холодильник и села обратно. Что-то в ней в этот вечер закончилось, тихо, без крика. Она подумала, что если сейчас начнёт объяснять, то будет объяснять до весны, и к весне мама уже будет лежать в Ольховке.
Следующие четыре дня Светлана после работы ездила смотреть квартиры. Она искала не абы что: чтобы близко, чтобы дом тёплый, чтобы этаж невысокий и магазин рядом, потому что свёкор без магазина не может, а свекровь не любит ходить далеко. Нашла на пятый день, в двух остановках, на Луначарского: однокомнатная, свежие обои, старый, но рабочий диван, электроплита, окна во двор. Двадцать шесть тысяч в месяц. Она внесла залог и оплатила два месяца вперёд, семьдесят восемь тысяч, из тех денег, что два года откладывала на замену окон.
Ключи она положила на кухонный стол в субботу, за ужином, между солонкой и хлебницей.
— Луначарского, двенадцать, квартира сорок один, — сказала она. — Второй подъезд, третий этаж. Оплачено до февраля. Дальше платите сами, или Виталик платит, как решите. Переехать надо до среды.
За столом стало тихо. Пётр Денисович перестал жевать.
— Это чего? — медленно спросила Лидия Семёновна. — Это ты нас выгоняешь?
— Я вам сняла квартиру. Две остановки на четвёрке, восемь минут. Здесь с двадцатого будет жить моя мама, у неё операция.
— Мы к сыну приехали! — свекровь встала, и стул скрипнул по паркету. — К сы-ну! А не к чужим людям по съёмным углам мотаться! У меня сын есть, слышишь? У него квартира трёхкомнатная!
— Квартира моя, Лидия Семёновна. Дедова.
— Ах, тво-о-я, — протянула свекровь и посмотрела на сына так, что Светлана впервые за пять лет почти пожалела Виталия. — Виталя. Ты слышал, как с твоей матерью в твоём доме разговаривают?
Виталий отодвинул тарелку. У него ходили желваки, и Светлана видела: его бьёт не то, что родителей просят съехать, а то, что съезжать им придётся в съёмную однушку на Луначарского, о которой завтра узнает вся Кузнецовская родня. Что тётя Валя спросит по видеосвязи, где потолки три метра.
— Ты меня перед матерью опустила, — сказал он тихо. — Ты хоть понимаешь, что ты сделала?
— Я нашла им жильё за свои деньги. За твоей мамой я две недели домывала кухню и молчала. Про ноги в барсучьем жире я вообще молчу.
— Опять! — взвизгнула свекровь. — Опять мазь эта! Да подавись ты своей мазью, я тебе её из пенсии отдам, по частям!
— Не надо. Я уже заказала новую.
Виталий встал, взял со стола ключи от съёмной квартиры и швырнул их обратно, ключи проехались по столешнице и стукнулись о хлебницу.
— Мы съедем. Все трое. Раз тебе мать родная дороже мужа — живи с матерью. Через месяц приползёшь.
— Ключи от машины оставь на тумбочке, — сказала Светлана.
Он остановился в дверях.
— Чего?
— Nissan я покупала за два года до свадьбы. Он на мою фамилию, я Лаптева, ты Мешков. Тебе он не принадлежит.
— Да он же… — Виталий задохнулся. — Я на нём три года езжу!
— Ездил, — сказала она. — Такси до Луначарского тысячу сто, я вызову.
Он ушёл в спальню, потом вернулся, бросил ключи так, что брелок отлетел под батарею. Собирались они долго, до половины первого ночи, свекровь при этом громко перечисляла, что тут её, а что не её, и в итоге забрала кастрюлю, которую Светлане подарили на новоселье. Светлана не сказала ни слова. Кастрюля стоила меньше, чем ещё один час этого голоса в её квартире.
Утром она отмыла кухню, вынесла с балкона размокшие ящики, разложила камни сушиться на подоконнике и стала подписывать заново, по памяти, что смогла узнать. Гранит она узнала. Слюду узнала. Остальное честно подписала «Алтай, точно не помню».
Маму оперировали двадцать третьего декабря. Всё прошло штатно, к вечеру она уже разговаривала, а на второй день её посадили. Светлана взяла две недели отпуска, купила ходунки, приделала в ванной поручни, сама сверлила кафель, испортила одно сверло и вызвала мастера доделывать. Кабинет она освободила под мамину комнату: раскладушку выкинула, поставила нормальную кровать повыше, чтобы легче вставать, стол с дедовыми камнями оставила у окна.
Пётр Денисович позвонил в середине января. Светлана не сразу узнала его голос, он был трезвый.
— Дочка, это я. Ты не серчай, я по делу. У вас там в кладовке моя удочка осталась и ватник. Я в Кузнецово уезжаю, в четверг автобус.
— Один?
— А кому я там нужен, — он помолчал. — Лидка пусть при сыне будет, ей так спокойнее. А я в городе задыхаюсь, дочка. Тут выйдешь во двор, а идти некуда. У меня там куры, соседка кормит.
Он приехал за удочкой, постоял в прихожей, не разуваясь. Посмотрел на песочный диван с двумя серыми пятнами и вдруг сказал:
— Ты диван-то замени. Испортил я тебе.
— Замену чехлов заказала, — ответила Светлана. — Через месяц привезут.
Он кивнул и ушёл.
Виталий появился в конце января. Он позвонил снизу, из домофона, и Светлана впустила его на площадку, но в квартиру не пустила: мама спала.
Он похудел, был в куртке, которую она помнила ещё по позапрошлой зиме.
— Свет, ну хватит уже, — сказал он. — Февраль скоро, за квартиру платить. Мать пилит с утра до ночи, отец сбежал, ты знаешь. Я на работе на маршрутках, как студент.
— Знаю.
— Я подумал. Я был неправ насчёт пансионата, это мать напела. Давай так: я возвращаюсь, матери сниму что подешевле, на окраине, а мы с тобой…
— Нет, — сказала Светлана.
Он моргнул.
— В смысле нет?
— В прямом. Я подала на развод девятого числа. Заседание в марте, повестку тебе пришлют.
— Из-за пяток?! — он повысил голос и тут же сам испугался, оглянулся на дверь. — Из-за мази этой дурацкой, из-за камней дедовых, да?
— Виталь, — сказала она. — Я тебя не сужу. Ты за своих встал, это нормально. Только когда моей маме понадобилась комната, ты предложил её в Ольховку. Я не смогу это развидеть, я пробовала.
Он ещё что-то говорил, про пять лет, про то, что она черствая, что она всегда всё решала сама, и в этом, между прочим, была своя правда, и Светлана это понимала. Потом он спросил, может ли забрать зимнюю резину из кладовки. Резину она отдала.
Лидия Семёновна пришла один раз, в феврале, без звонка. Стояла на лестничной клетке в своём пуховике и сначала говорила про то, что сыну положена половина, а потом, когда Светлана объяснила, что квартира получена по завещанию и в раздел не идёт, свекровь сменила тон:
— Свет, ну ты же не зверь. Мне хоть до лета дай пожить. Витька один не потянет двадцать шесть тысяч.
— Не потянет, — согласилась Светлана. — Есть комнаты за девять, я смотрела, когда искала вам квартиру. В Заречье, у бабушки одной, там чисто.
— В комнате?! Мне?! — свекровь задохнулась. — У меня дом в Кузнецове!
— Так ведь дом, — сказала Светлана. — Печь только почините.
Она закрыла дверь и постояла минуту, слушая, как та спускается, тяжело и громко, останавливаясь на площадках.
Вечером Светлана делала маме перевязку колена, потом они смотрели новости, потом мама попросила пройтись. Она поднялась сама, взялась за ходунки и пошла по длинному коридору сталинки — от кухни к бывшему кабинету. Светлана шла сзади, на полшага, вытянув руки, но не касаясь.
У двери мама остановилась, отдышалась, поправила халат.
— Четырнадцать, — сказала она. — В понедельник было одиннадцать.
